План Ф

Они стояли в прихожей, и тишина между ними была такой плотной, что можно было резать ножом. Арсений чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как каждая секунда растягивается в вечность. Антон пришёл. Вернулся. Стоит сейчас в трёх шагах, смотрит своими зелёными глазами, и во взгляде этом — что-то новое, чего Арсений никогда раньше не видел. Или видел, но боялся признаться себе, что видел. «Сейчас, — подумал Арсений, и ладони взмокли. — Сейчас он скажет что-то. Или сделает. Он не мог прийти просто так, посреди ночи, с таким лицом, чтобы сказать о погоде». Он представил, как Антон делает шаг вперёд. Как его руки ложатся на плечи Арсения — тяжелые, тёплые, с кольцами, которые впиваются в кожу. Как он смотрит — прямо в глаза, не отводя взгляда, и в этом взгляде нет ни капли той дружеской теплоты, к которой Арсений привык. Там что-то другое. Тёмное. Жаркое. Нетерпеливое. «Поцелуй меня, — мысленно крикнул Арсений, глядя на губы Антона — приоткрытые, влажные, такие близкие. — Просто сделай это. Не говори ничего. Не думай. Поцелуй». В его голове Антон уже вжимал его в стену. Одним движением — резким, уверенным, от которого у Арсения подкашивались колени. Ладони на затылке, пальцы в волосах, губы — на его губах, голодные, жадные, как будто он ждал этого годами. И Арсений отвечал. Он обхватывал его лицо, притягивал ближе, чувствовал, как языки сплетаются, как дыхание сбивается, как мир сжимается до размеров этой тесной прихожей, этого момента, этого поцелуя. — Арс, — голос Антона прервал его фантазию. Он звучал неуверенно, почти виновато. — Я... можно мне пожить у тебя пару дней? Мир рухнул. Арсений моргнул, возвращаясь в реальность. В прихожую. В тусклый свет. В Антона, который стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел при этом так, будто собрался с духом спросить о чём-то очень стыдном. — Что? — переспросил Арсений, потому что мозг отказывался обрабатывать информацию. Не «я люблю тебя», не «поцелуй меня», не «мне нужно тебе кое-что сказать». «Можно пожить». Тараканы. Какие, нахуй, тараканы? — В общаге травят, — Антон говорил быстро, как будто боялся, что не успеет или передумает. Его пальцы нервно теребили край футболки. — Всю неделю будут травить, химия эта, дышать невозможно. А у меня практикум важный на следующей неделе, мне нужно готовиться, а там... — он запнулся. — В общем, я подумал, может, у тебя? Недолго. Пару дней. Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает. Надежда, которая разгорелась было ярким пламенем, съёживалась в тлеющий уголёк. «Не поцелуй. Не признание. Тараканы. Блядь, тараканы». — Конечно, — его голос прозвучал глухо, чужим. Он даже не узнал его сначала. — Живи сколько нужно. Он сказал это и понял, что звучит так, будто его только что лишили наследства. Или приговорили к смерти. Антон, кажется, это заметил — его лицо вытянулось, глаза стали ещё больше, и в них промелькнуло что-то похожее на обиду. — Ты не хочешь, да? — тихо спросил он. — Я понимаю, я мог бы спросить у Серёги, просто он далеко, а ты рядом, и я подумал... — Нет, — Арсений перебил его, понимая, что сейчас всё испортит окончательно. — Хочу. То есть не хочу... — он запутался в словах и сам себя возненавидел за это. — Я имею в виду, живи. Пожалуйста. Я не против. Он отошёл в сторону, пропуская Антона в квартиру, и отвернулся, чтобы тот не видел его лица. Потому что на этом лице сейчас было написано всё — разочарование, боль, злость на себя за то, что он размечтался, как подросток. Конечно, Антон пришёл не целоваться. Конечно, у него были тараканы. У всех в общаге тараканы. Почему Арсений вообще подумал, что эта ночь может что-то изменить? «Потому что ты идиот, — ответил он себе. — Потому что ты смотришь на него и видишь то, чего нет. Потому что ты хочешь, чтобы он хотел тебя, и выдумываешь знаки там, где их нет». — Я постелю тебе в зале, — сказал он, направляясь в комнату. — Диван раскладной, нормальный. Полотенце чистое в ванной на полке. — Спасибо, — голос Антона донёсся из коридора. Он звучал так же потерянно, как и чувствовал себя Арсений. Может быть, ему тоже было неловко. Может быть, он тоже надеялся на что-то? Или просто устал и хотел спать. Арсений зашёл в зал и остановился посреди комнаты, пытаясь вспомнить, где лежит чистое постельное. Голова была пустой. В ней крутилась только одна мысль: «Он будет жить здесь. Два дня. Или больше. Под одной крышей. В одной квартире. Спать на диване в зале, в котором я буду проходить каждый раз, когда иду на кухню или в ванную». Он услышал шаги за спиной. Обернулся. Антон стоял в дверях зала, всё такой же взъерошенный, растерянный, с этим своим выражением, от которого у Арсения внутри всё переворачивалось. — Слушай, — сказал Антон, и голос у него дрожал. — Я, наверное, зря вломился. Поздно уже. Ты устал. Давай я завтра приду? «Нет, — хотел крикнуть Арсений. — Нет, останься. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты был здесь. Каждую секунду. Каждый день. Всегда». — Не зря, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё нормально. Я быстро постелю. Он отвернулся и начал рыться в шкафу, вытаскивая простыни, пододеяльник, наволочки. Руки дрожали, ткань выскальзывала из пальцев. Он слышал, как Антон стоит за спиной, как дышит, как тишина давит на уши. — Арс, — снова Антон, на этот как-то осторожно, почти шёпотом. — Спасибо тебе. Правда. — Не за что, — буркнул Арсений, не оборачиваясь. Он услышал шаги — тихие, приближающиеся. И вдруг почувствовал, как руки Антона обхватывают его со спины. Коротко, неловко, почти мгновенно — просто порыв, просто благодарность. Арсений замер, чувствуя тепло чужого тела через ткань футболки. Грудь Антона прижалась к его лопаткам, подбородок коснулся плеча. Это было не то объятие, о котором он мечтал. Не то, которое рисовало его воображение ночами. Оно было торопливым, смущённым, каким-то извиняющимся. «Спасибо, что пустил. Спасибо, что не выгнал. Спасибо, что ты есть». — Ладно, я в душ, — Антон отстранился так же внезапно, как и подошёл, и вышел из комнаты, оставив Арсения стоять посреди разбросанного постельного белья с бешено колотящимся сердцем. *** Антон закрыл дверь ванной отрезая себя от остальной квартиры, где для него суетился Арсений. Вода уже шумела из крана — он включил её, чтобы создать фоновый шум, но сам не раздевался. Стоял, сжимая в пальцах край раковины, и смотрел на своё отражение в зеркале. Бледное, растерянное, с красными глазами и взъерошенными волосами. «Что ты делаешь? — спросил он себя. — Зачем ты пришёл? Ты мог пойти к кому угодно. К Серёге. К родителям, в конце концов. Но ты пришёл к нему. Потому что хотел его увидеть. Потому что после сегодняшнего... после того, как он смотрел на тебя там, на студии... ты не мог не прийти». Он закрыл глаза и снова увидел это. Ладонь на его затылке. Тёплые пальцы, которые касались кожи, вызывая мурашки. Глаза Арсения — такие синие, такие глубокие, смотрели на него в упор, и в них не было ничего от того Арсения, которого он знал. Не было насмешки, не было уверенности, не было этой его вечной полуулыбки. Было что-то другое. Что-то, от чего у Антона перехватило дыхание. «Он хотел меня поцеловать, — понял Антон в тот момент, когда они стояли нос к носу, и губы их почти касались. — Он хотел, но не решился. А я... я тоже хотел». Мысль была пугающей. Он никогда не позволял себе думать об Арсении так. Все эти годы — три года дружбы, три года совместных тусовок, репетиций, дурацких споров, уютных вечеров на диване — он запрещал себе даже думать о том, чтобы смотреть на друга иначе. Потому что дружба — это святое. Потому что если он позволит себе хоть на секунду представить, что хочет большего, всё рухнет. И он останется один. Но сегодня всё сломалось. Фотосессия, прикосновения, этот взгляд в миллиметре от его губ — что-то внутри него переключилось. И теперь он сидел в ванной друга, слушал шум воды и не мог перестать думать о том, что произошло бы, если бы он не отстранился. «Что, если бы я просто наклонился чуть-чуть вперёд? — думал Антон, глядя в запотевшее зеркало. — Что, если бы я поцеловал его? Он бы оттолкнул меня? Или... или ответил?» Он не знал ответа. И это незнание убивало. Он наконец разделся, встал под горячую воду. Пар наполнил ванную, скрывая отражение в зеркале, делая мир размытым, нереальным. Антон стоял под струями, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, по груди. В его голове крутились картинки — одна за другой, как в старом кино. Вот Арсений касается его щеки на студии. Пальцы дрожат, но не от холода — от волнения. Антон чувствует это дрожание кончиками своих нервов, чувствует, как его собственное сердце начинает биться быстрее. Вот рука на талии, тяжёлая, тёплая. Арсений прижимается грудью к его спине, и Антон чувствует, как напряжены его мышцы, как он дышит — часто, прерывисто, как будто бежал марафон. Вот этот момент — самый главный, который не выходит из головы. Рука на затылке, мягкое, но уверенное движение, и их лица в миллиметре друг от друга. Зелёные глаза в синие. Дыхание — одно на двоих. И мысли — «поцелуй, поцелуй, поцелуй», которые пульсируют в висках, заглушая всё остальное. Рука Антона скользнула вниз, туда, где член давно уже стоял, реагируя на воспоминания. Он не хотел этого. Он пришёл сюда не за этим. Но тело не слушалось. Тело помнило касания, помнило тепло, помнило, как близко был Арсений, как пах, как дышал. «Я сейчас кончу, — подумал Антон, сжимая член в руке, двигаясь в такт своим мыслям. — Я кончу, думая о нём. О своём лучшем друге. О парне, который спит в соседней комнате и понятия не имеет, что я здесь делаю». В его голове Арсений не стоял в миллиметре — он вжимал Антона в стену. В стену ванной, мокрую, кафельную, холодную. Его руки сжимали бёдра, поднимали выше, а губы целовали шею, ключицы, грудь. Антон запрокидывал голову, позволяя, прижимаясь ближе, и стонал — тихо, сдавленно, боясь, что кто-то услышит. «Скажи, что я тебе нужен, — шептал воображаемый Арсений. — Скажи, что хочешь меня. Скажи, что пришёл не из-за тараканов». — Из-за тебя, — прошептал Антон вслух, чувствуя, как оргазм накатывает, сжимает всё внутри, вышибает воздух из лёгких. Он кончил в руку, прикусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. Вода смыла всё — сперму, стыд, остатки самообладания. Антон стоял, опершись о стену, тяжело дыша, и смотрел, как белые разводы утекают в сливное отверстие. «Что ты делаешь? — снова спросил он себя. — Ты мастурбируешь в ванной лучшего друга, пока он раскладывает для тебя постель. Ты больной. Ты извращенец. Ты... ты влюблён в него. Давно. Но только сейчас понял». Он выключил воду, вытерся, натянул чистую футболку и спортивные штаны, которые одолжил Арсений. Вышел из ванной, стараясь не смотреть в сторону зала. Прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. В зале горел торшер — тусклый, уютный свет. Диван был разложен, бельё натянуто — ровно, аккуратно, как Арсений умел. На подушке лежала записка: «Если что-то нужно — я в спальне. Спокойной ночи». Антон взял записку, прочитал несколько раз. Почерк Арсения — резкий, с наклоном, буквы прыгают, как будто он писал быстро, нервничая. «Спокойной ночи», — повторил про себя Антон, и внутри заныло. Он лёг на диван, укрылся одеялом. Пахло Арсением — гелем для душа, стиральным порошком, чем-то неуловимо родным. Антон закрыл глаза и представил, что Арсений рядом. Что он сидит на краю дивана, смотрит на него, улыбается своей тёплой улыбкой. Что он наклоняется и целует в лоб, шепча: «Спи, хороший. Завтра поговорим». Он не пришёл. Не поцеловал. Не сел рядом. Антон лежал один в чужой квартире, слушал, как тикают часы на кухне, и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. «Я боюсь, — понял он. — Я боюсь потерять его. Боюсь, что если скажу — он оттолкнёт. Или... или не оттолкнёт. И тогда всё изменится. А я не знаю, готов ли я к переменам». Он повернулся на бок, подтянул колени к груди, свернулся калачиком. В его голове Арсений всё ещё стоял в прихожей, смотрел на него потерянным взглядом, и в этом взгляде было столько надежды, что у Антона разрывалось сердце. «Я пришёл из-за тараканов, — мысленно оправдывался он. — Правда. Ну, не только из-за них. Я хотел его увидеть. Мне нужно было его увидеть. После сегодняшнего я не мог не прийти. Но я не знаю, что делать дальше. Я не знаю, чего хочу». Он заснул под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы. И во сне он видел Арсения — того же, что и на яву. Который смотрел на него, тянулся к нему и никак не мог дотянуться.