Грязное бутылочное стекло и Байкал

Ещё Бродский писал: время, встречаясь с памятью, узнает о своем бесправии. Как это можно столько упомнить? Каждую бороздку и зазубринку на мозаике, обрамляюшей чужой зрачок, каждую крохотную тень от реснички. Так не улавливают черты друзей, даже очень хороших, и не запоминают так прочно и так надолго, чтобы можно было нарисовать с закрытыми глазами. Том ни разу не пробовал, – не художник –, но уверен, что у него получилось бы. Каждый с рождения наделен особенностью: один глаз своего родного цвета, а второй – цвета глаз твоей родственной души. В эту сентиментальную попсу Том не любил верить с самого детства. Ну как какой-то там цвет глаз может что-то там решать? Он был уверен в том, что никогда не станет опираться в выборе партнера на глаза, будет думать головой. Но подростковый максимализм прошел, а факт остался: люди не готовы даже допускать возможность связать свою жизнь с тем, чей цвет глаз ему не подходит. Слишком велики риски. И Том смирился. Но тут же была на лицо ещё одна проблема, не такая очевидная, но все же. Его глаза, как ему казалось, были одинаковые, ну вот совсем. Ни одного оттеночка, ни одного маленького вкрапления не отличалось. Два холодных светло-голубых глаза. А вокруг все ходят, и в школе, и потом уже в универе, такие все необычные, у кого зеленый с черным, у кого карий с янтарным. И он, со своими одинаковыми голубыми плевочками, недоверчиво смотрит на них, ища в каждой толпе девушку с такими же одинаковыми голубыми плевочками. Да, обязательно девушку, иного он не хотел даже допускать. Судьба, наверное, приготовила ему такую, какая ему нужна, активную, шутливую, но совсем не понимающую его сарказма, мягкую, честную. Его голубоглазую. Том влюблялся, как ему казалось, потом разочаровывался. Ему изменяли, его бросали, он бросал. «И в меня стреляли, и я упал в лужу». И к тридцати опять смирился, но только уже с тем, что может быть его глаза одинаковые именно потому, что на самом деле нет у него никакой родственной души. Лег, поплыл по течению, перестал что-то ждать от новых партнерш, с легким сердцем впускал людей в жизнь, и с таким же легким сердцем их из нее выпроваживал. Пока не заметил кое-что. Это была исключительная воля случая, точно это остро потребовалось кому-то свыше. Когда они сначала опоздали на поезд из-за еблана таксиста, а потом из-за этого опаздывали на концерт, при том опаздывали катастрофически – Йоста уже начали отмечать в сторис, люди уже стали потихоньку подходить к площадке. Поэтому они и вывалились из поезда, как умалишенные, и, спеша на другое такси, прямо на ступеньках, ведущих из здания вокзала, запутались ногами и сбили друг друга с ног. Идиоты. Вернее Йост споткнулся и полетел вниз, Том машинально цапнул его за воротник, чтобы удержать, но не учел, что Йост тяжелее него, и повалился вслед за ним. Йост успел в полете развернуться к Тому, чтобы, наверное, попытаться ухватиться за него, поэтому упали они лицом к лицу. Йост больно сел на задницу, Том упал на него, они стукнулись лбами, шмотки нахер разлетелись. И вдруг Том понял, что видит это будто в слоумо, будто они в клишированной романтической комедии. Как Йост рефлекторно придерживает Тома за бок в первые пару секунд после падения, как Том неловко ерзает коленями, которые стоят в такой двусмысленной близости от паха Йоста. Он чувствует дыхание Йоста на собственных губах и замечает кое-что интересное в его лице. Глаза. Глаза, которые, как он думал, у Йоста тоже одинаковые, таковыми оказывается не являются. Один голубой, полупрозрачный, едва испачканный мышиным серым, как грязное бутылочное стекло. Второй голубой с тонкой ледяной нотой, с белыми прожилками, как Байкал. А Тому казалось, что это просто Йосту тоже так не повезло родиться без родственной души, но нет же, глаза у него все же разные. Это Тому удалось недолго разглядеть до того, как порывисто отпрянуть, встать на ноги и протянуть руку Йосту, чтобы тот тоже встал. Они все ещё опаздывают, вообще не время обжиматься. На афтерпати Том подцепил девушку. Вроде для одноразового перепихона, а вроде в ней было что-то отчаянно знакомое, что-то она слабенько, но вызывала внутри Тома, непонятно, чем, правда. Может тем, что она была невинно голубоглазой, хотя, конечно, оттенки радужек разительно отличались, это было видно даже в темноте клуба. Видно, что она не та, кого Том уже давно не ищет. Но он идет на откровенную ложь. Врет себе и девчонке.. как ее там… Керри? Да, кажется. Внушает себе надежду на то, что она может быть «той самой», внушает ей, что заинтересован в ней. Пиздит Йосту о том, что заинтересован в девушке, с которой уезжает в отель пораньше. Том умывается после удачного второго раунда. Мог бы пойти и на третий, но ему уже не хотелось. Ему вообще не хотелось тут с ней быть, но страшно хотелось трахаться. Может поэтому он и сбежал в ванную во второй раз за ночь, чтобы не видеть ее, чтобы дождаться, пока она там уснет. Он отрывает ладони от покрасневшего после ледяной воды лица, зачем-то вертит подбородком, рассматривает себя. Какой-то он слишком взрослый, так непривычно. Он не любил замечать в себе «дядьку», потому что чувствовал себя ещё шкетом. Что-то вдруг заставляет задуматься. Глаза. Его собственные глаза. Смотрит, и в правду: один голубой, как грязное бутылочное стекло, а второй – как Байкал. Ну не может же быть, ну не правда же. А, нет, правда. – Бля-я-я-я… Дверь в ванную хлопнула, Том увидел в зеркале отражение Керри. Высокая фигуристая блондинка с чистыми голубыми глазами. Один – как Атлантический океан, а второй – как нежные ирисы. Такая тонкая разница оттенков в хитром веретене узоров радужек. Тонкая, но судьбоносно важная. – Может ещё разок? Она притерлась к нему со спины нежным зверьком, миниатюрные ладони с длинными натуральными ногтями обняли поперек напрягшегося торса. Она почти ростом с Тома, а должна быть выше на семь сантиметров. Руки аккуратные, а должны быть крупные, с массивными предплечьями, обнятые глупыми узорами татуировок от плеч до кончиков пальцев. Голос у нее переливистый и высокий, а должен быть хриплый и басистый. Кладет подбородок на плечо, на котором место совсем другому подбородку. У Тома в голове вдруг так резко все сложилось. Будто до этого ему не то, чтобы не хватало одной детали пазла, будто он до этого упорно пытался собирать пазл вверх ногами, а тут вдруг перевернул. Его стало мутить. Что, если бы так к нему прижимался Йост? – Я.. устал, извини. Керри бойко разворачивает Тома к себе и тянется его поцеловать. Он не против. Подхватывает ее на руки и, закрыв глаза, целует. В его голове он целует не ее, а его. Не блондинку, а блондина. Не Керри, а Йоста. Представляет, как бы они с ним целовались в такой позе, хотя и вряд ли бы Том смог подхватить его на руки, скорее наоборот. Представил, как Йост поднимает его на руки. Начинает целоваться грубее, слегка нахмуривается. Но останавливается, когда слышит: – Ты уверен? Женский голос, не тот. Том бережно ставит ее на ноги и проходит мимо, в спальню, не произнося ни слова. Так почему-то паршиво. Хотя ладно, в самом деле, он прекрасно знает, почему. Засыпает, обнимая со спины укрытое одеялом теплое тело. Покрепче ее кутает, чтобы срезать выступы и обесформить фигуру, чтобы было легче представить крупные руки, широкую грудь. Сползает в постели пониже, чтобы почувствовать себя меньше – снова представляет, как бы чувствовал себя, если бы засыпал в обнимку с Йостом. Как он спит? В какой позе? Он любит обнимать во сне, или когда его обнимают? Бормочет ли он милые глупости во сне? Тому насрать, он что угодно схавает. Он сходит с ума от тоски и от внезапного помешательства на том, кто все это время был у него под носом, а он старательно не замечал. И вдруг услышал хлопнувшую дверь соседнего номера. Это Йост вернулся? Может быть и нет, но сонный Том уже идет в трусах и тапках проверять. Повезло, что попутчица, чье имя он снова успел забыть, уже уснула. – Я думал, ты спишь или трахаешься. Йост стоял перед ним ещё в уличном, значит, правда, только что зашел. Том уверенно пропустил мимо ушей его слова. – Мне кажется, что мы, – воодушевленно начал он, но не придумал, как дальше сказать, – ээ, эти. Души. Типа родственные. Йост посмотрел на него недоверчиво, подумал, что Том в стельку пьян, а потом врезался глазами в его глаза. И все стало понятно. Они, не сговариваясь, стали целоваться прямо на пороге. Так это все ужасно сумбурно, Том начал догадываться буквально пять часов назад, полностью допер полчаса назад, а теперь они целуются. Но разве тут нужно что-то ещё? Все уже заранее написано за них, их делом было просто найти друг друга. А теперь, когда нашли, могут не сомневаться в том, что имеют право поцеловаться в качестве невербального признания факта их истинности друг для друга. Том робко прирывается: – А ты сможешь меня поднять? – Че бля?