Только мой

      Ночь давно опустилась на Палатин, укрыв мраморные колонны и портики густыми, бархатными тенями. Внизу, во внутреннем дворе, ещё глухо отдавался звон оружия и отрывистые команды центуриона — последние легионеры из личной когорты заканчивали изнурительные вечерние упражнения. Но здесь, в верхних ярусах дворца, где располагались жилые покои, уже царила глубокая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием смолы в настенных факелах.       Возвращаться с тренировок в этот час было для Юла своего рода ритуалом. Дневная жара спала, оставив после себя лишь прохладу камня, а дворец казался совершенно иным миром. Он был тихим, лишённым привычной придворной суеты, бесконечных интриг и назойливого шепота за колоннами. Здесь дышалось свободнее.       Факелы вдоль длинных, гулких коридоров горели ровным, золотистым светом. Их пламя дрожало в неподвижном воздухе, отражаясь в полированном до зеркального блеска мраморе пола и колонн, создавая иллюзию бесконечного золотого пути. Юл неспешно поднимался по широким ступеням, небрежно перебросив через плечо пропотевший тренировочный плащ. После нескольких часов на учебном поле мышцы приятно ныли от усталости, а мысли, вопреки обыкновению, не были заняты тактикой или завтрашним смотром. Они упрямо крутились вокруг одного-единственного человека.       Марцелл.       Прошло всего несколько дней с тех пор, как он вернулся в Рим после очередной военной кампании на севере Италии. Его возвращение стало настоящим событием для всего Палатина: сенаторы наперебой поздравляли молодого наследника, Август принимал его с нескрываемым одобрением, а слуги ещё долго перешёптывались о привезённых трофеях и новых людях, появившихся в его свите. Для Юла же всё это имело куда более простое значение — Марцелл снова был рядом. После долгих недель разлуки он наконец мог видеть его каждый день, слышать его голос и проводить с ним вечера, словно войны и расстояния никогда не существовало.       Обычно в это время Марцелл уже ждал его. Юл представлял эту картину так же ясно, как если бы видел её воочию: Марцелл сидит за низким столиком при свете масляной лампы, погружённый в чтение свитка, или полулежит на ложе с кубком вина, лениво перебирая пальцами край тоги. От одной этой мысли на губах Юла появилась едва заметная улыбка.       Он коротко кивнул сонному рабу-привратнику у массивной двери и без стука толкнул тяжёлую створку.       Улыбка исчезла с его лица мгновенно, словно её и не было.       Внутри, у самого подножия ложа Марцелла, свернувшись клубком на дорогом персидском ковре, спал незнакомый юноша. Он лежал так безмятежно, словно это было его законное место.       Несколько секунд Юл просто стоял на пороге, не в силах отвести взгляд. Он смотрел на эту картину, и она казалась ему кощунственной. Юноша спал, свернувшись у ложа Марцелла, словно верный домашний пёс у ног хозяина. Тёплый свет факелов падал на его лицо, выхватывая из полумрака длинные тёмные ресницы и тонкие черты лица.       Что-то тёмное и горячее мгновенно вспыхнуло внутри Юла.       — Ты еще кто нахуй такой? — голос его прозвучал непривычно холодно и резко, словно удар хлыста.       Раб вздрогнул всем телом и резко поднял голову, открывая глаза. Испуганный взгляд заметался между Юлом и лежащим на ложе Марцеллом.       — Господин, я… — начал он, но договорить не успел.       — Вон.       Слово упало тяжело, как камень. Раб замер, не веря своим ушам.       — Я сказал — вон.       Юл сделал один широкий, решительный шаг вперёд, заполняя собой всё пространство комнаты. Испанец поспешно поднялся на ноги, но этого оказалось недостаточно. Раздражение, смешанное с глухой яростью, уже захлестнуло Юла с головой.       Он грубо толкнул раба в плечо по направлению к двери.       — Съебывай.       Юноша бросил растерянный, почти умоляющий взгляд на Марцелла, словно ожидая от него защиты или хотя бы слова. Но Юл уже распахнул дверь настежь.       — Немедленно.       Этого приказа было достаточно. Испанец выскользнул в коридор так быстро, будто за ним гнались фурии, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк и звенящую тишину. Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась за его спиной.       В комнате воцарилась абсолютная тишина. Было слышно лишь тяжёлое дыхание Юла.       Марцелл медленно сел на ложе, глядя на него с ухмылкой на лице.       — Это было грубо, — наконец произнёс он, в его голове слышались веселые нотки.       — Грубо? — Юл резко повернулся к нему всем телом. Его глаза метали молнии. — Ты блять привёл в покои какого-то раба, а грубым оказался я?       Марцелл лениво потянулся и поднял одну бровь. Этот его жест всегда выводил Юла из себя.       — Какого-то раба?       — Не начинай, — отрезал Юл, чувствуя, как краска заливает шею.       — Юл…       — Нет, серьёзно, — перебил он его, повышая голос. — Я возвращаюсь после изнурительной тренировки и нахожу у твоего ложа незнакомца. Что я должен был подумать? Что это новый декоратор?       В глазах Марцелла мелькнуло понимание. Он прищурился и посмотрел на Юла с интересом.       — Ты ревнуешь.       — Нет.       — Ревнуешь.       — Нет! — рявкнул Юл громче, чем хотел.       Он сердито отвернулся к стене, скрестив руки на груди так крепко, что побелели костяшки пальцев. Юл уставился невидящим взглядом в грубую каменную кладку, чувствуя, как горят щёки от унижения.       Напряжённое молчание, повисшее между ними, казалось физически плотным, почти осязаемым, и оно сказало больше любых слов. В этой тишине Юл чувствовал себя до смешного глупо и уязвимо, словно подросток, впервые столкнувшийся с чувством, которому не мог найти названия. Его бесила собственная реакция, но ещё сильнее — тот, кто стал её причиной.       Марцелл тихо усмехнулся в густой тишине комнаты. Этот короткий, самодовольный звук был невыносим. Он полоснул по натянутым нервам Юла острее, чем плеть центуриона.       — Значит, ревнуешь, — голос Марцелла прозвучал обманчиво мягко, в нём звенела насмешка.       — Замолчи, — процедил Юл сквозь стиснутые зубы, не поворачивая головы. Каждое слово давалось ему с трудом.       — Никогда бы не подумал, что увижу этот день. Великий Юл Антоний… — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — …теряет дар речи из-за раба.       Имя обожгло внутренности. Юл медленно повернул голову, бросив мрачный, исподлобья взгляд, полный неприкрытой угрозы.       Теперь уже Марцелл не скрывал улыбки — он открыто смеялся над ним, запрокинув голову. И это раздражало ещё сильнее, чем всё произошедшее до этого: сильнее, чем взгляд того юноши, сильнее, чем собственная беспомощность перед нахлынувшей яростью.       Резко развернувшись всем корпусом, Юл быстрым, рваным шагом преодолел расстояние между ними. Он двигался стремительно и хищно, как зверь, загнанный в угол.       Не церемонясь ни секунды он схватил Марцелла за ворот туники, сминая дорогую ткань в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а нити жалобно затрещали, грозя порваться. Нависая над ним всем своим телом, Юл смотрел сверху вниз, и в его взгляде полыхала тёмная, первобытная ярость — та самая, что не поддаётся ни логике, ни уговорам, та, что была древнее самого Рима и всех его законов.       — Чтобы я больше не видел этого блядского раба возле тебя, — прошипел Юл прямо в миллиметре от лица Марцелла. Горячее дыхание обдало губы и щёки напротив; голос его дрожал от едва сдерживаемого гнева, клокочущего где-то в горле и грозящего вырваться наружу неконтролируемым потоком.       — Или что? — с издёвкой спросил Марцелл, даже не пытаясь вырваться из стальной хватки. Его тело оставалось совершенно расслабленным, почти вальяжным, словно происходящее его не касалось вовсе или, что вернее, доставляло ему удовольствие. В его глазах — этих проклятых голубых глазах — плясали озорные искры вызова, яркие и опасные, как огни над болотом, заманивающие путников в гибель.       Юл больше не стал тратить время на разговоры. Слова исчерпали себя, стали бесполезны, как тупой клинок в бою. Одним мощным рывком, используя всю свою недюжинную силу, он притянул тело Марцелла к себе, впиваясь в его губы с яростью, граничащей с безумием. Поцелуй вышел грубым, жестким, без капли нежности — это был не обмен ласками, а утверждение власти, — и абсолютно собственническим, словно Юл пытался поставить клеймо, выжечь своё имя на самой душе, заявить свои права на то, что считал своим. Только своим. Безраздельно.       Однако Марцелла это только веселило. Вместо того чтобы оттолкнуть, возмутиться или хотя бы напрячься, он принял происходящее с лёгкостью. Подняв обе руки, он зарылся ими в короткие волосы Юла, запуская пальцы глубоко, взъерошивая их и нарочно лишая его образ привычной строгости и порядка. Сейчас он хотел видеть перед собой не безупречного солдата, а живого человека — раскрасневшегося, взъерошенного, потерявшего контроль.       Их языки сплетались между собой в яростном танце, в котором не было гармонии — только схватка. Они боролись и пытались слиться, стать единым целым, подчинить или подчиниться, а губы жадно, до боли впивались друг в друга, оставляя после себя следы: припухлости, царапины от зубов, влажный блеск слюны.       А затем Марцелл сделал то, чего Юл не ожидал.       Сжав волосы в кулак — крепко, безжалостно, до сладкой боли, прострелившей по затылку, — Марцелл резко оттянул Юла назад, грубо прерывая поцелуй. Звук разрывающихся губ прозвучал в тишине почти неприлично громко. Они оба тяжело дышали, хватая ртом воздух так, словно только что вынырнули из глубины на поверхность; их губы распухли и покраснели — влажные, искусанные, чужие и свои одновременно.       Пользуясь секундным замешательством Юла, Марцелл действовал быстро. Он был почти такого же телосложения, как и Юл — такие же широкие плечи, такая же развитая мускулатура, результат долгих лет тренировок с оружием, — поэтому повалить его одним рывком на ложе не оказалось проблемой. Это не потребовало почти никаких усилий, лишь точного расчёта и знания слабых мест противника.       Его рука всё ещё покоилась в волосах Юла, не отпуская и не давая ни шанса на побег, и сжалась в один момент ещё сильнее, безжалостно наматывая пряди на пальцы. От этого Юл поморщился и уткнулся лицом в ложе, вжимаясь щекой в скомканные простыни. А Марцелл хищно навис над ним, как огромный довольный кот над пойманной мышью, и наслаждался представшей картиной полного, абсолютного подчинения.       — Хочешь, чтобы я взял тебя? — промурлыкал Марцелл у самого уха Юла, и его голос — низкий, тягучий, как патока — проник прямо под кожу, заставляя кровь быстро приливать к лицу. Каждое слово растягивалось, обволакивало, дразнило, и Юл ненавидел себя за ту реакцию, которую не мог контролировать.       Пока одна рука покоилась в волосах, мёртвой хваткой удерживая голову Юла в подчинённом положении, Марцелл начал водить второй вдоль тела Юла. Теплая ладонь медленно спускалась вдоль спины вниз, проходя каждый позвонок, каждую мышцу, до самого края туники. Пальцы подцепили ткань и потянули вверх, задирая её и обнажая то, что было за ней скрыто: бледную кожу, покрывшуюся мурашками от холода и возбуждения, рельеф мышц, напряжённых до предела.       Его рука скользнула вдоль ягодиц по тёплой, податливой плоти, прямо к сжимающемуся кольцу мышц. И там остановилась, не проникая внутрь, а лишь размеренно массируя и дразня. Круговыми движениями, с лёгким нажимом, кончики пальцев очерчивали границы дозволенного, не переступая их. Он слегка надавливал на сфинктер — ровно настолько, чтобы заставить мышцы сократиться в спазме ожидания — но не вводил палец внутрь. Специально.       А затем так же внезапно, как и начал, Марцелл быстро убрал руку, оставляя после себя лишь холод на коже и пустоту после чужого прикосновения. Контраст был столь резким, что Юл тихо простонал — звук получился сдавленным, приглушённым подушкой ложа. Он зашевелился в знак протеста, требуя продолжения; его бёдра непроизвольно подались назад, ища исчезнувшее тепло ладони. Продолжения, которое не заставило себя долго ждать.       Сбоку послышалось шуршание ткани. Марцелл одним ловким, полным грации хищника, движением перекинул одну ногу через Юла, теперь полностью нависая над ним. И без церемоний, без подготовки и без предупреждения, он приставил головку члена к анусу Юла, где мышцы всё ещё сокращались в спазмах после недавних ласк.       — Ты!..       Это единственное слово вырвалось из горла Юла как ругательство, как проклятие. Но договорить ему не дали — или не понадобилось.       Рука Марцелла всё ещё находилась в волосах Юла, но хватка стала заметно слабее, как слабеет хватка хищника, решившего дать жертве ложную надежду на спасение. И, решив воспользоваться моментом Юл выдернул голову вбок, освобождаясь от захвата резким, почти болезненным движением, и одним рывком отпихнул от себя Марцелла. Тот, не ожидавший такого отпора, упал на ложе, раскинувшись на нём в позе, которую меньше всего можно было назвать побеждённой. Его туника была задрана до самой груди, обнажая часть торса — подтянутого, покрытого испариной, блестящего в свете факелов — и стоящий член, с которого медленно стекали густые струйки предэякулята до самых яичек. А на лице играла улыбка — самодовольная, широкая, совершенно неуместная для человека, которого только что отшвырнули на ложе.       Удивлённым он явно не был. В его глазах не мелькнуло ни тени растерянности, ни грамма непонимания. Он был готов к такому повороту событий. Более того — он ждал его, он на него рассчитывал.       Злость новой волной накатила на него — уже не тёмная и первобытная, а ледяная, отрезвляющая, кристально ясная. Он осознал с унизительной чёткостью, что Марцелл сделал это специально. Каждое слово, каждое движение, каждая издевательская ласка — всё было частью продуманного спектакля, рассчитанного на то, чтобы вывести его из себя. Он решил над ним поиздеваться — и преуспел в этом.       Быстро, одним движением сняв тунику через голову, Юл скинул её куда-то в темноту, представ перед Марцеллом полностью голым. Он не стыдился своей наготы; напротив, он использовал её как оружие. В тусклом, колеблющемся свете факелов, бросающем на стены причудливые тени, рельеф на теле Юла всё равно было прекрасно видно: каждая мышца, каждая впадина, каждый шрам от старых сражений. И Марцелл смотрел — жадно, неотрывно, словно пытался съесть его одним взглядом, запомнить каждую деталь.       Юл медленно начал двигаться к Марцеллу, сантиметр за сантиметром, сокращая расстояние. В его движениях не было спешки — только контроль, холодный и абсолютный. А второй даже не двигался, позволяя Юлу взять инициативу в свои руки. Он просто лежал и смотрел — с той же невыносимой, сводящей с ума улыбкой. Только когда между их лицами осталось небольшое расстояние Юл замер, глядя в голубые глаза напротив. Глаза, в которых плясали всё те же бесовские искры.       — Не смей трахать меня, как раба, — чётко, по слогам, отчеканил каждое слово Юл, и в его голосе звенела всё та же ярость, но теперь она была под контролем — туго натянутая тетива, готовая спустить стрелу в любой момент.       Марцелл лишь хмыкнул на это — коротко, пренебрежительно, словно услышал детскую угрозу. Его язык медленно, почти лениво, скользнул по нижней губе, облизывая её и оставляя после себя влажный блеск. Этот жест был такой откровенный, что у Юла перехватило дыхание.       Он продолжал лежать в той же вальяжной позе, раскинувшись на смятых простынях, словно это он был хозяином положения, а не человек, нависающий над ним с горящими от гнева глазами. Его улыбка стала только шире.       — И что же мне тогда с тобой делать, м? — произнёс он, и каждое слово было пропитано той особой интонацией, от которой у Юла по спине пробежал холодок.       Марцелл плавно приподнялся на локтях, как хищник, который ещё не решил, стоит ли добыча усилий. Их лица вновь оказались близко. Кончик его носа почти касался носа Юла, а дыхание — горячее, с примесью вина, выпитого за ужином — смешивалось с его собственным.       Одной рукой — той самой, что ещё недавно сжимала его волосы в стальном захвате — Марцелл провёл по ключице Юла. Прикосновение было почти нежным, почти ласковым, совершенно не вязавшимся с тем, что происходило между ними каких-то несколько минут назад. Кончики пальцев очертили линию кости, проследили каждый её изгиб, каждую едва заметную впадинку. Затем скользнули ниже, в ямку у основания шеи — туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей бешено, отчаянно, на пределе бился пульс.       — Твоё сердце колотится так, будто ты только что пробежал весь форум от Капитолия до арки Тита, — усмехнулся Марцелл.       Он медленно подался вперёд и легко, почти невесомо коснулся губами уголка рта Юла. Это не был поцелуй. Даже намёк на поцелуй. Он дразнил. Проверял границы. Испытывал терпение. Заставлял нервные окончания гореть в предвкушении того, что могло последовать, но могло и не последовать.       — Не смей, — прошипел Юл, но голос предательски дрогнул на последнем слоге, надломившись, и эта дрожь выдала его с головой. Выдала то, что он так отчаянно пытался скрыть — то ли ярость, которая всё ещё клокотала где-то глубоко внутри, то ли совершенно иное чувство, гораздо более опасное и куда менее контролируемое.       Марцелл не убрал руку. Он и не собирался. Его пальцы лишь сильнее впились в ямку у основания шеи — не до боли, но достаточно, чтобы напомнить о своей власти над этим моментом, над этим телом, над этим человеком. Большой палец надавил на бешено бьющуюся жилку, чувствуя, как под ним в безумном ритме гонится кровь. Улыбка медленно, почти незаметно сползла с его лица, оставив лишь хищный прищур.       — Дрожишь, — констатировал он низким голосом, почти касаясь губами мочки уха Юла, и каждое слово было обволакивающим, тягучим, пробирающим до самых костей. Этот шёпот был таким интимным, таким близким, что казалось, будто он звучит не снаружи, а прямо внутри головы, от чего по позвоночнику Юла пробежалась волна жара, оставляя после себя россыпь мурашек и сладкую, тянущую пустоту внизу живота. — Ты дрожишь не от страха. И уж точно не от злости, хотя ты бы очень хотел списать всё именно на неё.       Он не стал ждать ответа. Вместо этого Марцелл провёл влажную, горячую дорожку языком по шее Юла — медленно, смакуя, останавливаясь на полпути, чтобы вдохнуть запах его кожи: соль, мускус, что-то терпкое, невыразимо мужское. Он остановился ровно там, где под кожей пульсировала жизнь и с силой, без предупреждения впился зубами. Юл поморщился от боли и короткий вскрик сорвался с его губ. Но вместо того чтобы оттолкнуть, он вцепился обеими руками в плечи Марцелла, оставляя на коже глубокие полумесяцы от ногтей.       Это был не просто укус. Это было заявление права собственности. Знак, который останется с ним на несколько дней, будет напоминать о себе при каждом повороте головы. Клеймо, которое не скрыть под туникой — во всяком случае, не до конца.       Зализав место укуса, Марцелл медленно оторвался от ключицы Юла. От места, где его губы только что касались чужого тела, потянулась тонкая, полупрозрачная нить слюны. Нить не разорвалась сразу; она натянулась между ними, как паутина, соединяя их, не давая разорвать контакт окончательно. И в итоге прилипла к лицу Марцелла — к уголку его губ, к щеке, влажно блестя в тусклом свете факелов.       Юл, не долго думая, медленно придвинулся вперёд и слизал эту нить. Его язык прошёлся от подбородка Марцелла вверх, по щеке, к самому уголку губ — туда, где всё ещё блестела влага; движение было плавным, почти кошачьим. И почти сразу же Юл утянул Марцелла в поцелуй.       В этот раз он не был грубым. Не был жёстким и собственническим, как их первый поцелуй несколько минут назад. Напротив — они осторожно, почти благоговейно касались друг друга губами, словно пробовали на вкус впервые. Лёгкие, невесомые касания, влажные следы, остающиеся на покрасневших губах — они изучали друг друга заново, без спешки и ярости. И только затем углубили поцелуй. Их языки мягко сплетались, а дыхания смешивались в единое облако, тёплое и пьянящее. Воздуха в лёгких становилось всё меньше с каждой секундой, но никто из них не торопился отстраняться. Они тонули друг в друге: медленно, сладко, безнадёжно.       Рука Юла, до этого впивавшаяся в плечо Марцелла, медленно переместилась вниз — вдоль его тела, очерчивая каждый мускул, каждую линию. Она прошла по груди, по рёбрам, по животу, который непроизвольно напрягся под этим прикосновением, и остановилась, только когда пальцы сомкнулись вокруг члена Марцелла. Тот был уже полностью в предэякуляте — настолько возбуждённым, что кожа блестела от собственной смазки, и это возбуждение явно не собиралось спадать. Влажные дорожки стекали по всей длине, делая прикосновение скользким и облегчая движения.       Рука Юла сцепилась в кольцо прямо у самой головки, и он плавно, почти лениво, начал водить ею вниз, до самого основания, размазывая смазку по всей длине, делая кожу ещё более скользкой и чувствительной.       Марцелл тихо выдохнул прямо в губы Юла, наслаждаясь умелыми движениями его руки. Но это было не то, что хотел сделать Юл.       Его рука двигалась размеренно и уверенно, но в глубине его глаз — тех самых глаз, что ещё недавно полыхали яростью — теперь горело нечто иное. Желание, которое не утолить одной лишь лаской. Голод, который требовал большего.       Они наконец оторвались друг от друга. Воздух вокруг них казался раскалённым, и при каждом вдохе казалось, что лёгкие горят, что кислорода в нём недостаточно, чтобы насытить кровь, и без того бурлящую от возбуждения. Их грудь тяжело вздымалась — у обоих, в унисон, словно они дышали одними лёгкими на двоих, а ноги подкашивались от напряжения и переполнявших ощущений. Но Юл устоял. Он устоял, всё так же крепко держа Марцелла за плечо, впиваясь пальцами в его кожу до побелевших костяшек.       Не разрывая зрительного контакта Юл начал медленно насаживаться. Без предупреждения, без слов, без подготовки — только решимость в глазах и желание.       Миллиметр за миллиметром, он чувствовал, как всё внутри сжимается, сопротивляется, пытаясь принять Марцелла целиком, без остатка. Мышцы пульсировали и сокращались вокруг входящей плоти, то отторгая, то затягивая глубже, и каждое движение отдавалось эхом по всему телу. Тихий, протяжный стон сорвался с его губ, разрывая тишину покоев.       Член заходил тяжело. Без подготовки он грубо проталкивался внутрь, растягивая податливые, но всё ещё слишком узкие стенки. Мышцы сильно сокращались, усиливая хватку, обхватывая его так туго, что Марцелл закусил губу до металлического привкуса крови и зашипел сквозь сжатые зубы. Его руки переместились на талию Юла, обхватывая её с двух сторон. Пальцы впились в бока, чувствуя под собой горячую кожу и дрожь нетерпения. И затем, одним резким движением — сильным, безжалостным, лишённым каких-либо остатков нежности — он насадил Юла на член до самого основания.       На секунду Юл замер. Всё его тело — каждая мышца, каждый нерв, каждая клеточка — мелко содрогалось в беззвучном спазме, а из груди вырывались рваные, сдавленные хрипы. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — мир сузился до одной-единственной точки внутри него, до того места, где они сейчас были соединены.       Его руки медленно, насколько позволяло состояние переместились на торс Марцелла, упираясь ладонями в его грудь и пытаясь зафиксировать то положение, в котором он находился. В такой позе член Марцелла полностью входил в Юла, достигая самой глубокой точки, упираясь в то самое место, одно прикосновение к которому заставляло перед глазами вспыхивать белые искры.       — С-стой, — простонал Юл, и это слово далось ему с огромным трудом — каждый звук приходилось буквально выталкивать из пересохшего горла. Он пытался сфокусировать свой взгляд на Марцелле, поймать его глаза, удержать его лицо перед собой, но получалось очень плохо. Глаза слезились от напряжения, ресницы слиплись, и сквозь эту мутную пелену он видел только силуэт — хищный, торжествующий, принадлежащий человеку, который сейчас имел над ним полную, безоговорочную власть.       — Зачем? — голос Марцелла звучал наигранно мягким, почти ласковым, словно он разговаривал с ребёнком или с раненым зверем, которого нужно успокоить, прежде чем добить. В этом голосе не было ни капли сострадания — только удовлетворение. — Разве ты не хотел, чтобы я тебя оттрахал?       Его руки всё ещё находились на талии Юла и Марцелл, явно специально, усилил хватку, заставляя Юла ещё сильнее насадиться. Пальцы впились в бока с такой силой, что на коже наверняка останутся темные синяки.       Теперь член Марцелла полностью, до последнего миллиметра, был внутри Юла, упираясь головкой в ту самую чувствительную точку, каждое прикосновение к которой простреливало по позвоночнику разрядом чистейшего, незамутнённого удовольствия.       Юл больше не мог себя сдерживать. Да и не хотел. Вся его выдержка рухнула в один момент под натиском ощущений, которые оказались сильнее. Он быстро прижался к Марцеллу всем телом, обхватывая руками его шею и притягивая его ближе. Его рваное, горячее дыхание обжигало ухо Марцелла, и от этого он возбуждался ещё сильнее.       — Т-ты… ублюдок, — простонал Юл, но отодвигаться он явно не собирался. Ни на сантиметр. Ни на секунду. Слова расходились с действиями — его руки только крепче сжались на шее Марцелла.       Прошло несколько секунд, прежде чем он начал медленно, осторожно, почти робко двигаться. Вначале толчки были короткими, пробными: Юл выходил и вновь насаживался всего лишь на несколько сантиметров, позволяя стенкам внутри растянуться, привыкнуть к вторжению, расслабиться и принять его. Мышцы всё ещё сопротивлялись, но уже не так отчаянно.       Юл всё так же продолжал обнимать Марцелла — не разжимая рук, не ослабляя хватки ни на мгновение — и постепенно, шаг за шагом, увеличивал темп. Его бёдра двигались всё увереннее, находя собственный ритм.       Марцелл под ним глухо выдыхал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и его дыхание было таким же рваным, как и у Юла. Но Юл не стеснялся — он давно перешагнул ту грань, за которой существовал стыд. Теперь она осталась где-то далеко позади, в прошлом, которое больше не имело значения. И с каждым новым толчком он стонал всё громче и громче, совершенно не заботясь о том, что их могут услышать. Плевать. Пусть слышат. Пусть весь дом знает. Пусть знают слуги, стоящие за дверью и прижимающие уши к деревянной поверхности. Пусть знает стража, замершая в коридорах. Пусть знает весь Рим, если на то пошло.       Пальцы Юла глубоко впивались в спину Марцелла, раздирая кожу и оставляя на ней длинные, рваные следы, которые точно не пройдут за ближайшую неделю.       Теперь член Марцелла почти полностью выходил — до самой головки, до того момента, когда, казалось, связь между ними вот-вот разорвётся, когда их тела станут двумя отдельными. И эта секундная пустота внутри была почти невыносимой, заставляла внутренести сжиматься. А затем он заходил обратно с такой силой, толкаясь именно в то самое место, про которое знали они оба: Марцелл — потому что изучил его вдоль и поперёк, а Юл — потому что именно там всё его существо взрывалось фейерверками.       От этого Юл откинул голову назад от наслаждения, его шея выгнулась, открывая горло, а с губ сорвался совершенно бесстыдный, громкий, полный экстаза стон, в котором не было ни единой ноты сдержанности.       — Марк… Клавдий… Марцелл… — простонал Юл, выдыхая каждое слово. Голос его дрожал и срывался, переходя то в хрип, то в почти неслышный шёпот. — Я тебя… ненавижу.       Последнее слово он произнёс с особым нажимом, но именно оно прозвучало как-то фальшиво, надломленно, как струна, натянутая слишком сильно и готовая порваться в любую секунду.       От произнесённых слов Марцелл только усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но Юл почувствовал эту усмешку кожей, потому что губы Марцелла всё ещё находились где-то у его шеи, и движение мышц передалось через прикосновение.       — Уверен, что ненавидишь? — прошептал Марцелл, и его голос был тихим, но отчётливым. — Может… любишь?       Он растянул последнее слово, дал ему повиснуть в воздухе, просочиться в каждую пору. И прежде чем Юл успел ответить Марцелл приблизился губами к тому самому месту на шее, где ранее поставил укус. К тому самому, которое всё ещё горело и пульсировало фантомной болью, напоминая о себе при каждом движении. И, не дойдя буквально сантиметра, остановился так близко, что Юл чувствовал жар его губ. А затем впился губами в кожу, засасывая её, втягивая в рот, и слегка закусывая зубами. От этого прикосновения из уст Юла вырвался новый стон: протяжный, низкий, полный такого наслаждения, которое граничило с болью.       Теперь на его шее виднелся не только укус, но ещё и свежий засос, тёмное пятно, расцветающее рядом со старой отметиной.       С каждым новым толчком он чувствовал, что всё ближе к кульминации — та нарастала внутри, как волна перед штормом, медленно, неотвратимо, обещая накрыть с головой. И Марцелл, скорее всего, тоже — его член внутри пульсировал всё сильнее, а дыхание становилось всё более прерывистым.       Сквозь помутнённый, расплывающийся взгляд, сквозь пелену слёз и пота, застилавшую глаза, Юл кое-как смог найти губы Марцелла — найти и впиться в них с жадностью и отчаянием. Его язык скользнул по чужим губам, слизывая застывшие капельки крови и металлический привкус смешался с солью пота.       И, простонав прямо в губы — громко, протяжно, совершенно разбито — Юл обильно кончил Марцеллу на торс, заливая его грудь и живот горячими, густыми струйками спермы, вновь прижимаясь ближе, словно хотел раствориться в нём без остатка.       Но Марцелл явно не собирался спешить. Потребовалось ещё несколько глубоких движений; в то время как Юл уже обессиленно дрожал в его руках, не в состоянии даже держать голову. И только тогда, с низким, утробным рыком, Марцелл кончил прямо внутрь Юла, изливаясь глубоко, заполняя его всего изнутри горячей, пульсирующей спермой. Струйки белесой, мутной жидкости медленно вытекали и капали на скомканные простыни, оставляя на них влажные, красноречивые следы их соития.       Они оба тяжело дышали, пытаясь выровнять дыхание. Комната, ещё недавно полная звуков — стонов, хрипов, шлепков кожи о кожу — теперь погрузилась в звенящую, почти неестественную тишину. Слышно было только, как потрескивают факелы на стенах и как где-то далеко стрекочут ночные цикады.       — Ты трахался с тем рабом? — внезапно прервал тишину хриплый, совершенно севший голос Юла.       Марцелл медленно, почти лениво, перевёл свой взгляд на Юла, пытаясь поймать взгляд голубых глаз напротив.       — А что, если да? — ответил он тихо.       — Тогда я убью его, — отрезал Юл, и это не было угрозой. Это было обещанием, констатацией факта — такого же незыблемого, как восход солнца над семью холмами. — Своими руками.       Марцелл ничего не ответил на это. Он только усмехнулся уголком рта, почти нежно, и утянул Юла в поцелуй.