Школа «Astralis». Remake.

Школа опустела. Коридоры «Астралиса» гудели тишиной — только где-то на верхних этажах ещё шли дополнительные занятия, да в спортзалах гремели снаряды. Уайлд поднимался по лестнице быстрым шагом, перепрыгивая через ступеньку. Сердце колотилось сильнее обычного, и он сам не мог понять почему. То ли из-за предстоящей тренировки, то ли из-за того, что его позвал сам Бумер, а он понятия не имел, что делать с таким доверием. Спортзал номер три был меньше того, где проходила физкультура его класса, но оборудован лучше. Зеркальная стена, ринг в углу, груши, мешки. На скамейках вдоль стены сидели человек десять учеников — разного возраста, разного телосложения, но все с одной общей чертой: собранные, сосредоточенные, без тени расхлябанности. Бумер стоял у ринга, скрестив руки на груди. Рядом с ним — мужчина лет тридцати пяти, поджарый, с сединой на висках и цепким взглядом человека, который привык оценивать других за секунды. Как только Уайлд вошёл, все головы повернулись к нему. — Садись, — Бумер кивнул на свободное место. Уайлд сел. Тренер — видимо, тот самый, о котором говорил Бумер, — шагнул к нему. Его взгляд был прямым, без враждебности, но и без теплоты. Так смотрят на заготовку. — Имя, — констатировал он. — Уайлд Монтэль. — Класс? Уайлд почувствовал, как внутри всё сжалось. Вот он, момент, когда его вышвырнут отсюда так же, как из столовой. — Первый Е. Тишина. А потом — смешок. Один, второй. Парень с краю скамейки — старше, крепче, с татуировкой на предплечье — сплюнул на пол: — Отброса вон! — Тихо! — голос тренера разрезал воздух. Смешки стихли. Тренер подошёл к Уайлду почти вплотную. От него пахло потом и кожей — запах старой школы, запах дисциплины. — Тут есть ученики из Е-классов, — сказал он, и его голос звучал ровно, без презрения. — Третий и четвертые года. Они тоже начинали с нуля. Попасть в эту группу нельзя без приглашения. За тебя поручился Бумер. — Он сделал паузу. — Я не знаю, что он в тебе увидел, но я доверяю его чутью. Поэтому ты здесь. Пока здесь. Он обвёл взглядом остальных. — Это касается всех. Ещё один комментарий про «отбросов» и вылетит тот, кто его сделал. Мне плевать, из какого вы класса. Здесь имеет значение только то, что вы делаете на ринге и на тренировке. Ясно? — Ясно, — раздалось нестройное. — Не слышу! — Ясно! — То-то же. — Тренер повернулся к Уайлду. — Я Торн, но можешь звать «тренер» или «сэр». На ринге — только «сэр». Вопросы? — Нет, сэр. Торн кивнул и отошёл в центр зала: — Разминка — десять кругов. Вон тот мешок — твой. Бумер, введи новичка в курс дела. Уайлд встал. Бумер подошёл, встал рядом: — Торн жёсткий, но справедливый. Если скажет, что ты дерьмо — значит, ты дерьмо, но он скажет, как это исправить. Если похвалит — значит, ты реально чего-то добился. Он не разбрасывается словами. — Понял. — Ещё кое-что. — Бумер посмотрел на него в упор. — Те парни, что сидят на скамейке. Трое из них — из Е. Бывшие. Один сейчас в D, двое — в C. Они прошли через всё, через что проходишь ты. Они не твои враги, но они будут проверять тебя на прочность. Не потому что злые, потому что так здесь принято: слабые не выживают. — Я не слабый. — Докажи. Разминка вымотала Уайлда до дрожи в ногах. Он бегал в своём темпе, но Торн заставлял ускоряться, менять ритм, добавлять рывки. После бега — растяжка, после растяжки — Отжимания, пресс, приседания с собственным весом. Лёгкие горели, мышцы ныли, но он не останавливался. Не здесь, не перед этими людьми, не перед Бумером. Когда дошло до работы на мешке, Торн подозвал его к себе: — Покажи, что умеешь. Уайлд встал перед мешком и начал работать. Ноги — его главное оружие. Он бил быстро, резко, менял уровни, добавлял развороты. Техника хромала — он сам это знал, но скорость... скорость была его козырем. Торн смотрел молча, когда Уайлд закончил, он не сказал ни слова. Просто кивнул Бумеру. Бумер подошёл к соседнему мешку. — У тебя быстрые ноги — это правда, но ты совсем не используешь руки. В тхэквондо это нормально, но здесь — нет. На ринге и в реальном бою одних ног мало. — Я знаю. — Тогда почему? Уайлд опустил глаза: — Меня не учили. Тренер в моём старом клубе... он пил. Показывал приёмы раз в неделю, если был трезвый, а в остальное время я просто колотил мешок. Всё, что я умею, я подсмотрел, повторил и подогнал под себя. Бумер долго молчал. Потом снял перчатки: — Забудь о том тренере: его больше нет. Теперь есть Торн, я и эти десять парней. Мы научим тебя стоять, но ты должен доверять нам. Без доверия ничего не выйдет. — Я не умею доверять, — честно сказал Уайлд. — Я тоже не умел. Научишься. Тренировка закончилась поздно. Уайлд, мокрый от пота, сидел на скамейке и смотрел, как расходятся ученики. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то просто проходил мимо. Татуированный парень, который кричал «отброса вон», задержался. — Монтэль, верно? — Да. — Я Рико. Бывший ученик третьего Е. — Он усмехнулся. — Когда я пришёл сюда два года назад, мне кричали то же самое. Я отжимался сто раз за каждый комментарий и через месяц они заткнулись. — И ты теперь в С? — Да, так что не вешай нос, новичок. Если выживешь здесь — выживешь везде. Он ушёл, а Бумер сел рядом: — Ну как? — Жив, — сказал Уайлд. — Кажется. — Это уже неплохо. Завтра в то же время. — Я приду. — Знаю. Они сидели молча, пока за окнами стемнело окончательно. Где-то далеко, в парке, горели фонари. — Бумер. — М? — Почему ты это делаешь? Серьёзно. Ты из класса А. У тебя репутация, статус, девушка — председатель Студсовета. Ты на вершине. Зачем тебе возиться с парнем из Е? Бумер откинулся на скамейке, задумался: — Три года назад, когда я был в С, меня никто не тренировал. Я приходил в зал по ночам и колотил мешок, пока пальцы не начинали кровоточить. Я был один и я думал: «Если бы кто-то просто подошёл и сказал, как правильно, я бы всё отдал». Никто не подошёл и я выбрался сам, но я помню, каково это. И я не хочу, чтобы кто-то ещё проходил через это в одиночку. Ты не «парень из Е». Ты — пацан, который дерётся головой, а не кулаками. Таких мало и таких нужно беречь. Уайлд не ответил. Он смотрел в пол и чувствовал, как где-то глубоко внутри ломается что-то старое — стена, которую он строил годами. Стена, за которой он прятался от всех, кто мог сделать ему больно. Бумер встал: — Отдыхай. Завтра тяжёлый день. — Спасибо, — сказал Уайлд. Бумер остановился у двери, обернулся: — Не за что. Пока. И ушёл. Уайлд остался один. Он сидел в пустом спортзале, пахнущем потом, кожей и железом, и впервые за долгое время чувствовал не страх, не злость, не отчаяние. Он чувствовал, что у него появился настоящий шанс и он не собирался его упускать.

***

Рори лежала на живот, а Тень сидела рядом и молча рисовала в блокноте. Наушники лежали на тумбочке — редкий момент, когда она позволяла миру существовать без фильтра. — Ты веришь в судьбу? — спросила Рори. Тень отложила карандаш: — Нет, но я верю в последствия. У каждого действия есть результат. Иногда он приходит не сразу. Иногда — через годы, но он приходит. — Тогда почему со мной это случилось? Что я сделала не так? Тень закрыла блокнот и повернулась к подруге. Её глаза, обычно скрытые чёлкой, смотрели прямо. — Ты ничего не сделала. Травма — это не наказание. Это просто событие. События случаются. Вопрос не в том, почему они случились. Вопрос в том, что ты с этим делаешь. — Сегодня я не боялась. — Голос Рори дрогнул. — Впервые за полгода. Когда Уайлд ударил, я ждала боли. Я приготовилась к ней, а её не было. Я стояла, и у меня не болело, и я не могла поверить. А потом просто разревелась перед всем классом, как дура. — Ты не дура. Ты человек, который полгода ждал, что его тело предаст его снова и сегодня этого не случилось. — А если завтра случится? — Тогда ты справишься, как справлялась все эти полгода. Только теперь у тебя есть мы. Рори перевернулась на бок и посмотрела на Тень: — Ты никогда не говоришь о себе. Почему? Тень долго молчала: — Потому что моя история не такая важная. — Тень... — Моя мать хотела, чтобы я стала кем-то: не художницей, а кем-то «настоящим». Юристом, врачом, инженером и, когда я сказала, что хочу рисовать, она назвала это «блажью». Когда я подала документы в художественную школу, она их выкинула, но я всё равно поступила и она перестала со мной разговаривать два года. Ты хочешь знать мой страх? Я боюсь, что она была права. Что рисование — это блажь, что я никчёмна, что всё, что я делаю, — бессмысленно. Рори села на кровати. Подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Ты не никчёмна. Ты рисуешь мир таким, каким его не видит никто: ты видишь детали. Ты видишь меня не сломленной, а личность. Ты даёшь мне силы, и даже не замечаешь этого. Тень не ответила, но её рука потянулась к блокноту — и карандаш снова задвигался по бумаге. Она рисовала Рори, но не ту, что сидела сейчас, с покрасневшими глазами и усталым лицом, а ту, что была на ринге — в прыжке, с занесённой для удара ногой, свободную.

***

Чейз сидел у окна. Шторы были задёрнуты, свет не горел. В темноте его силуэт казался вырезанным из камня. Маршалл вошёл с влажным полотенцем на плече, бросил его на спинку стула и сел на свою кровать. — Знаешь, что я заметил? — спросил он. — Ты не ужинал. Ты вообще не выходил после уроков. — Не хотелось. — Врёшь. Чейз повернулся. Даже в полумраке было видно, как напряжена его челюсть: — Что ты хочешь услышать, Смит? Что я не голоден? Я не голоден. Что я не устал? Я не устал. Что я в порядке? Я в порядке. Это то, что ты хочешь? — Я хочу правду. — Правду? — Чейз усмехнулся, но смех вышел невесёлым. — Правда в том, что это не твоё дело. Не пытайся залезать мне в душу, если хочешь оставить крохи своей репутации в моих глазах. Шатен встал и вышел из комнаты. Выйдя в коридоры общежития, он направился к балкону в конце этажа. Дверь поддалась с трудом — старая, разбухшая от влаги. Холодный ветер с улицы ударил в лицо, пробираясь под футболку, но Чейз даже не поморщился. Он упёрся ладонями в перила и уставился в темноту. На него нахлынули воспоминания.

Flashback Chase...

Лампы под потолком монотонно гудели, и тени на бетонных стенах дёргались, как живые. Пахло потом и железом. Где-то наверху стоял особняк с шумящей прислугой, но сюда, вниз, звуки не доходили. Только свист дыхания и стук сердца. — Ещё раз. Голос отца был всегда спокойным. Даже когда он бил — он не кричал. Кричали другие: мать кричала, когда Чейз делал что-то не так, кричал сам Чейз, когда в шесть лет впервые пропустил прямой удар и разбил губу, но отец никогда не повышал голоса. Спокойный голос — вот что было страшнее всего. — Ещё раз. Ты опаздываешь с блоком, а противник уже убил тебя трижды за эту минуту. Чейзу девять лет, а он стоит в стойке, руки дрожат от усталости, перед глазами плывёт. Они тренируются уже четыре часа без перерыва, без воды, без отдыха. — Я не могу, — шепчет он. — Можешь. — Я устал. — Усталость — это иллюзия. Её придумали слабые, чтобы оправдать свои поражения. Отец подходит ближе. Чейз видит его лицо — бесстрастное, как маска: ни злости, ни жалости, ничего. — Ты — моя инвестиция, — говорит отец. — Я вкладываю в тебя время и силы. Ты не имеешь права быть слабым! Ты не имеешь права быть уставшим! Ты — продолжение меня, а я не устаю. Чейз сглатывает ком в горле. — Встань в стойку. Он встаёт. — Бей. Он бьёт. — Быстрее. Он бьёт быстрее. Мешок раскачивается, тени пляшут. — Ещё быстрее. И он бьёт. Бьёт, пока руки не наливаются свинцом, пока слёзы не начинают течь по щекам — молча, без всхлипов, потому что за всхлипы отец наказывал отдельно. Он бьёт, потому что остановиться страшнее, чем продолжать. Остановиться — значит признать, что ты слаб. А слабых отец не прощает. В тот вечер он тренировался до полуночи. Когда отец наконец кивнул и ушёл наверх, Чейз рухнул на бетонный пол и лежал, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке: двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. «Когда-нибудь, — подумал он, и мысль эта была холодной и острой, как лезвие, — когда-нибудь я стану сильнее. И тогда он больше никогда не посмеет меня ударить». Но отец больше и не бил. Он сделал кое-что хуже. Он перестал говорить с Чейзом вообще: когда тот выиграл районные соревнования — отец не поздравил, когда тот получил красный пояс — отец не пришёл на экзамен, когда тот подал документы в «Астралис» — отец просто кивнул и сказал: «Посмотрим, справишься ли ты». И Чейз справился: он попал в школу. Он сбежал на волю. Вот только отца он взял с собой. Отец поселился у него в голове и каждую ночь, когда Чейз закрывал глаза, он слышал спокойный, бесцветный голос: «Ты недостаточно хорош. Ты слаб. Ты бесполезен».

End Flashback

Чейз открыл глаза. Ветер всё так же трепал волосы, балкон был пуст, а ночь молчала. Он сжал перила до побелевших костяшек, сделал вдох, выдох. Ещё один вдох и снова выдох. Техника, которую он выучил сам — не от отца, сам, украдкой, из книги по психологии, найденной в домашней библиотеке: «Дыхание снимает тревогу. Дыхание возвращает контроль». Отец никогда не учил его этому. Отец учил только бить, подчиняться и учится только на отлично. — Ты не сломал меня, — прошептал Чейз в темноту. — Ты меня создал, но жить я буду по-своему. Ветер затих. Где-то далеко, за деревьями, загорелся свет в окне — кажется, в корпусе администрации. Чейз оттолкнулся от перил и пошёл обратно в комнату. Маршалл не спал. Он сидел на кровати — всё в той же позе, в какой Чейз его оставил. Когда дверь открылась, он поднял голову. Вопрос читался в его глазах, но он не задал его. Молчание Маршалла было тяжёлым, но не давящим. Таким, в котором можно было не отвечать. Чейз сел на свою кровать, стянул футболку и лёг, глядя в потолок. — Завтра подъём в шесть, — сказал он ровным голосом. — Ложись. Маршалл кивнул: ни слова, ни вопроса. Просто лёг и отвернулся к стене. Чейз долго смотрел в потолок. Трещин здесь не было. Потолок был идеально ровным, белым, стерильным. Может быть, это и к лучшему. Может быть, здесь, в этой школе, у него получится перестать считать трещины.

***

Корал сидела на кровати, поджав колени к груди. В комнате было темно — она не включила свет, когда вернулась с ужина. В темноте не видно лица. В темноте не видно ничего. Дверь открылась без стука. Корал не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошёл. Она узнала шаги: лёгкие, быстрые, всегда немного нервные. Так ходила только одна. — Корал. Скай стояла в дверях. Силуэт на фоне освещённого коридора. — Я не приглашала тебя, — сказала Корал, не оборачиваясь. — Я знаю. — Скай вошла и закрыла за собой дверь. — Поэтому и пришла. Если бы ждала приглашения, то я ждала бы до выпуска. Она села на стул у стола. Корал по-прежнему не поворачивалась: — Чего ты хочешь, Скай? — Просто поговорить. Мы кузины в одном классе и мы не виделись два года. Мне кажется, этого достаточно для разговора. — Два года? — Корал повернулась настолько резко, что послышался хруст шеи. В темноте блеснули её глаза. — Ты хочешь говорить о том, что было два года назад? О том, как ты сидела у моей кровати, пока я не могла спать, как ты была единственной, кто приехал на похороны, пока остальные присылали открытки? — Да, я об этом. — А о том, что было до этого, ты хочешь говорить? О том, как твои родители ставили тебя мне в пример? «Смотри, как Скай держит спину», «Скай уже сдала нормативы, а ты?», «Скай — гордость семьи, а ты...», Скай то, Скай это, третье, пятое, десятое! А я была кем? Бракованным товаром? Вторым сортом? «Та, другая Скарсгард»? — Ты не была... — Я была! — Корал почти крикнула, но голос сорвался на шёпот. — Каждый день, каждые чёртовы каникулы, когда мы приезжали к вам. Твоя мать смотрела на меня с жалостью. Твой отец вообще не замечал. А ты... ты просто стояла и молчала. Скай опустила голову: — Я не знала, что сказать. — Вот именно. Ты никогда не знала, что сказать. Даже когда Аарон умер, ты приехала, сидела рядом, держала за руку — и молчала. Все говорили: «Время лечит», «Он в лучшем мире», «Держись», а ты молчала. — Я думала, так лучше, — тихо сказала Скай. — Я думала, что слова всё испортят. Корал отвернулась к стене: — Может, и лучше. Я не знаю. Я вообще уже ничего не знаю. Повисла долгая пауза. Где-то в коридоре хлопнула дверь — кажется, Рокки и Зума пошли на ночную пробежку. Сквозняк шевелил занавеску. — Зачем ты вообще пришла? — спросила Корал, не оборачиваясь. — Потому что ты — моя единственная семья, — сказала Скай. — Не родители, не их деньги, не их ожидания, а ты. Ты была рядом, когда мне было плохо; защищала меня в школе, когда меня травили за фамилию. Ты — единственная, кто знает, что я не идеальна, что я тоже плачу по ночам, что я тоже ненавижу себя. Корал медленно повернулась: — Я не знала, что тебя травили. — Ты не спрашивала. — А ты не говорила. — Я вообще мало кому говорю. — Скай подняла глаза. — Меня учили, что идеальные девочки не жалуются, что идеальные девочки справляются сами и что идеальные девочки не плачут. — Она криво усмехнулась. — Я плакала каждую ночь весь прошлый год. Я провалила экзамены специально, чтобы не попасть в класс В, куда меня хотели запихнуть родители. Я не хотела быть их марионеткой. Я хотела... я даже не знаю, чего я хотела. — Ты специально провалилась? — Да. — Ты идиотка, — сказала Корал, но в голосе не было злобы. Только усталость. — Знаю. Они замолчали. Корал снова отвернулась к стене, а Скай не уходила. — Я не готова, — сказала Корал глухо. — Не сегодня. Может быть, через неделю, может быть, через месяц, но не сейчас. — Я подожду, — сказала Скай. — Ты всегда ждёшь. — А ты всегда отворачиваешься. Корал не ответила. Скай встала и пошла к двери. На пороге обернулась: — Спокойной ночи, Корал. — Спокойной ночи, Скай. Дверь закрылась.

***

Арбби сидел за дальним столом в библиотеке, перебирая какие-то бумаги. Перед ним лежала схема школьной иерархии — кружки с фамилиями, стрелки, заметки на полях. Он улыбался. Арбби почти всегда улыбался. — Можно? — раздался голос. Это была Тень. Она стояла с книгой в руках и смотрела на свободный стул напротив. — Конечно. — Арбби сдвинул бумаги в сторону. — Садись, я не кусаюсь. — Знаю. Ты вообще не похож на того, кто кусается. — Вот и ошибаешься. — Улыбка Арбби стала чуть шире. — Просто я кусаюсь так, что никто не замечает. Это целое искусство. Тень села. Они помолчали и Арбби решил вернуться к своей схеме. — Зачем ты это делаешь? — спросила Тень. — Что именно? — Притворяешься. Ты всем улыбаешься, со всеми добр, но внутри ты... другой. Арбби отложил ручку и посмотрел на Тень. Впервые его улыбка исчезла. Лицо стало серьёзным, почти жёстким. — Ты права. Я другой. — Он откинулся на спинку стула. — Моя семья владеет сетью отелей в Южной Африке. Мы богаты, очень богаты. Знаешь, чему учат в богатых семьях? — Этикету? Бизнесу? — Вранью. — Арбби снова улыбнулся, но теперь улыбка была другой — горькой, как полынь. — У нас в доме улыбались гостям, которых ненавидели; жали руки партнёрам, которых собирались разорить; говорили комплименты людям, которых считали грязью. Я вырос в этом и впитал это с молоком матери. Я — продукт системы, где доброта — это оружие, а улыбка — способ спрятать нож. — Но ты не такой, — сказала Тень. — Да ну? Откуда ты знаешь? — Потому что ты здесь. В классе Е. Если бы ты был тем, кем тебя воспитали, ты был бы в А или купил бы себе место в А, но ты здесь, среди отбросов. Значит, ты сам выбрал попасть в эту дыру на дно. Арбби долго смотрел на неё. Потом тихо рассмеялся: — Ты опасна, Фридом. Ты видишь людей насквозь. — Я просто рисую, — пожала плечами Тень. — А чтобы рисовать, нужно уметь видеть. — Тогда нарисуй меня когда-нибудь. Настоящего, без маски. — Приходи в парк в воскресенье. Может быть, нарисую. — Договорились, — с привычной улыбкой кивнул Арбби и вернулся к своему делу.

***

В комнате Рекса и Трекера было почти пусто: минимум вещей, минимум личного. Никаких плакатов на стенах, никаких безделушек на тумбочках. Только самое необходимое — одежда, обувь, средства гигиены. Два человека, которые привыкли не обрастать вещами, потому что в любой момент могли понадобиться быстрые сборы. Рекс сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и методично начищал ботинки. Старые, потёртые, видавшие виды — но сейчас они блестели так, будто их только что купили в дорогом магазине. Движения его были точными, ритмичными, почти гипнотическими. Трекер лежал на кровати, закинув руки за голову. В ушах — наушники, но музыки в них не было. Он использовал их как беруши — чтобы приглушить бесконечный поток звуков из коридора, с улицы, из соседних комнат, шаги смотрительницы на пятом этаже, спор Моби и Покрыша тремя дверями дальше, скрип кровати в комнате Рокки и Зумы — эти двое опять о чём-то шушукались вместо того, чтобы спать. Он всегда слышал всё. — Ты можешь перестать? — спросил он, не открывая глаз. — Что перестать? — Рекс не поднял головы. — Дышать так громко. Рекс фыркнул: — Я дышу как обычно. — Вот именно. Ты вообще всё делаешь «как обычно»? Или это тоже часть твоего образа? Рекс отложил ботинок и посмотрел на Трекера. Его лицо было спокойным, почти безмятежным — таким оно становилось, когда он говорил о чём-то важном. — Ты сегодня нервный. Что слышал? Трекер снял наушники и сел на кровати: — Кузнецов говорил с Торном в тренерской, после того, как все ушли. — И? — Торн сказал, что Монтэль — перспективный, что у него нет базы, но есть чутьё. Кузнецов ответил: «Посмотрим, не сломается ли он через месяц». Рекс кивнул. Никаких лишних эмоций: — Ещё что-то? — Да. Кто-то из класса D стучал на нас. Не знаю кто, не знаю о чём, но слышал фамилию «Мюллер» и слово «драка» в одном предложении. Кажется, у Чейза могут быть проблемы. — Проблемы — это то, с чем мы работаем, — Рекс взял второй ботинок и принялся за него. Трекер посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, испачканные графитом — он рисовал перед сном, пытаясь заглушить шум в голове. — Знаешь, что самое паршивое? — сказал он тихо. — Что? — Я слышу всё: каждую секунду, шаги, дыхание, сердцебиение. Я могу сказать, кто идёт по коридору, просто по ритму шагов. Я знаю, что у Свити бессонница и она ворочается до двух ночи, что Гаскет скрипит зубами во сне, что Крепыш плачет перед сном — тихо, почти беззвучно, но я слышу. Он замолчал: — Я слышу всё и ничего не могу с этим сделать. Это как жить в комнате, где никогда не выключают радио. Рекс перестал чистить ботинки: — Поэтому ты носишь наушники? — Да. Без музыки. Просто чтобы приглушить. Иногда помогает, а иногда нет. — А отец? Трекер поднял глаза. Он никогда не рассказывал Рексу про отца: — Откуда ты... — Ты говоришь на испанском во сне, — спокойно сказал Рекс. — Не часто, но иногда. «Padre, no» и ещё что-то, что я не разобрал. Повисла долгая пауза. Трекер смотрел в пол, а Рекс ждал. — Мой отец был полицейским, — сказал наконец Трекер. — В Барселоне. Он отказался брать взятки, когда весь участок был на содержании у наркокартеля. Его предупредили, но он не послушал. — Что случилось? — Информатор слил его маршрут. Его нашли в порту: три пули. Мне было восемь. Мать после этого сказала: «Мы уезжаем». Собрала вещи за одну ночь и мы переехали в Марсель, потом в Лион, потом сюда. Она сменила фамилию и сказала мне: «Забудь испанский, забудь, кто ты. Просто выживи». — Ты не забыл. — Нет. — Трекер горько усмехнулся. — Я не забыл ни испанский, ни отца, но я выучил, что значит быть невидимым, слушать и не привлекать внимания. — Он помолчал. — Ты первый, кому я это рассказываю. Рекс кивнул. Не стал лезть с объятиями, не стал говорить «соболезную», а просто кивнул. — Я из Марселя, — сказал он. — Не из богатого района. Моя мать работала на трёх работах, а отец сидел в тюрьме за вооружённое ограбление. Вышел, когда мне было двенадцать, и исчез через месяц. Я даже не знаю, жив ли он сейчас. — Почему ты здесь? — Потому что я умею ждать. И умею бить. — Рекс отложил щётку и посмотрел на свои руки. — На вступительных испытаниях я показал третий результат по бою без правил, но меня всё равно отправили в Е, потому что у меня нет связей, я из бедной семьи, а директор посмотрел на мои документы и сказал: «Такие, как ты, не учатся в А». — И что ты сделал? — Ничего. — Рекс улыбнулся. Это была тонкая, почти незаметная улыбка. — Абсолютно ничего. Потому что месть — это блюдо, которое подают холодным. Я здесь, я учусь, я жду. И когда придёт время, я покажу им всем, что «такие, как я», могут не только учиться в А, они могут стать лучшими. Трекер долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к столу и взял свои наушники. — Знаешь, — сказал он, — я думал, что я один такой. — Какой? — Сломанный. — Ты не сломанный, — сказал Рекс. — Ты просто слышишь больше, чем другие. Это не проклятие. Это навык. — Навык, который сводит меня с ума. — Любой навык сводит с ума, если не знать, как его использовать. — Рекс встал и отряхнул руки. — Я научу тебя ждать, а ты научи меня слышать. — Договорились, — сказал Трекер. Они не пожали руки, не хлопнули друг друга по плечу. Им это было не нужно. Два парня, которых жизнь научила одному и тому же: тишина говорит громче слов, а настоящий союз не требует ритуалов.