Я отомщу

Риверран никогда не молчал. Замок, выстроенный в форме острого треугольника на самом стыке двух рек — бурного Красного Зубца и коварного Камнегонки, — дышал сыростью и вечным гулом падающей воды. В дни весеннего половодья, когда лорд Хостер Талли приказывал открыть шлюзы, ров вокруг крепости превращался в ревущий поток, отрезая Риверран от всего мира. Этот замок был неприступным, величественным и... насквозь пропитанным запахом ила, мокрого камня и речной мяты. Для одиннадцатилетней Кейтлин этот гул был музыкой триумфа. Для десятилетней Лизы — глухим шумом тюрьмы, в которой её голоса никто не слышал. Вода в Трезубце в то утро была прозрачной, как стекло, и холодной, как лед. Кейтлин стояла на самом краю каменного пирса, подставив лицо резкому речному ветру. Свои одиннадцать лет она носила с грацией королевы. Кэт была истинной дочерью дома Талли: высокая для своего возраста, тонкая, с пышной гривой темно-рыжих, почти медных волос, которые на солнце отливали чистым золотом. Её глаза, глубокого синего цвета, смотрели на мир с уверенностью человека, которому этот мир принадлежит по праву рождения. На её ярко-синем шерстяном платье, подпоясанном тонким кожаным ремешком, не было ни единого пятнышка грязи, словно даже брызги Камнегонки не смели осквернить будущую леди Винтерфелла. Лиза стояла на три шага позади сестры, кутаясь в поношенный плащ тускло-зеленого цвета. Лизе часто говорили, что она мила. У неё было мягкое, округлое личико, нежная, фарфоровая кожа, которая легко покрывалась розовым румянцем на холоде, и аккуратный, чуть курносый носик. Её глаза — серые, с легкой синевой — могли бы казаться очаровательными. В ней была своя, тихая и хрупкая привлекательность. Но рядом с ослепительной, породистой красотой Кейтлин эта миловидность превращалась в невзрачность. Лиза казалась блеклым эскизом, который художник бросил, так и не решив раскрасить. Её волосы, более темные и лишенные каштанового блеска сестры, вечно путались от сырости и выбивались из косы унылыми прядями. Она прятала испачканные травой пальцы в складках юбки. Всё утро Лиза провела в солярии, вышивая прыгающую форель серебряной нитью на шелковом платке. Ей так хотелось, чтобы отец улыбнулся именно ей. Она трижды распарывала узлы, колола пальцы до крови, добиваясь идеального изгиба рыбьего хвоста. Но когда лорд Хостер Талли вошел в комнату, его взгляд, как всегда, скользнул мимо младшей дочери. — Посмотри, Кэт, какое письмо прислал лорд Рикард Старк, — громогласный голос отца до сих пор эхом отзывался в ушах Лизы, пока они шли по галерее замка. Лорд Хостер, высокий, широкоплечий, с такой же медной бородой, как волосы Кэт, крепко обнимал старшую дочь за плечи. — Его старший сын, Брандон, растет истинным волком. Из тебя выйдет прекрасная леди Севера, девочка моя. Ты — гордость нашего дома. «Семья, долг, честь» — ты носишь наши слова в самом сердце. Лиза шла следом, словно безмолвный дух, растворяющийся в тумане над рекой. Её серебряная форель осталась лежать на дубовом столе, придавленная тяжелым кубком отца. Лорд Хостер лишь рассеянно похлопал Лизу по голове, даже не взглянув на её работу: «Хорошо, милая, ступай к септе». «Семья, долг, честь», — мысленно повторила Лиза, и эти слова впервые отозвались в ней не гордостью, а тупой, ноющей болью под ребрами. Семья — это Кэт и отец. Долг — это то, что потребуют от Лизы позже, когда придет время выгодно её продать. А честь — роскошь, которую отдают старшим. Каждый шаг Кейтлин по внутреннему двору Риверрана сопровождался улыбками слуг и одобрительными кивками гвардейцев в чешуйчатых доспехах. Кэт была безупречной. Она никогда не проливала суп на пирах, не путала сложные гербы вассалов Перешейка, превосходно пела под лютню и умела слушать отца с тем самым выражением благоговения, которое льстило его гордости. Лиза тоже старалась. Она выучила наизусть все притоки Трезубца, знала по именам каждого рыцаря Речных земель, но её голос на пирах всегда звучал слишком тихо, а когда она волновалась — становился поспешным и писклявым. — Посмотри на сестру, Лиза, — часто вздыхала старая септа Мориг, поправляя её осанку тяжелой деревянной линейкой. — Будь мягче. Не сутулься. Леди не должна быть такой угловатой и незаметной. Лиза смотрела. И внутри неё, на самом дне души, медленно, капля за каплей, закипало что-то темное, похожее на ту болотную жижу, что скапливается у основания стен Риверрана. На Кэт всегда были лучшие платья, сшитые из нового шелка, привезенного купцами из Ланниспорта. Лизе же модистка перешивала старые наряды сестры. «Ткань еще крепкая, дорогая, зачем переводить золото? Вы же сестры», — добродушно говорил отец, целуя Кэт в макушку. И Лиза носила эти платья. Носила, кожей ощущая чужой запах, чужие складки на талии, остро чувствуя, что она в этом огромном, шумном замке — лишь блеклое повторение Кейтлин. Вторая дочь. Запасная форель, которую держат в мутной воде, пока золотая рыбка греется в лучах славы.

***

Несправедливость имела вкус речной сырости и горького дыма от камина. К одиннадцати годам Лиза знала карту Вестероса лучше, чем любой из мейстеров Риверрана. Она помнила наизусть родословную каждого лорда от Стены до Дорнийских марок, помнила, кто кому должен золота, у кого сколько мечей и какие союзы скреплены кровью. У неё была безупречная, цепкая память. Кейтлин путала кузенов из дома Фреев и забывала, сколько выставит Ланнистер в случае войны. Но лорд Хостер лишь добродушно смеялся над промахами старшей дочери: «Ничего, Кэт, на Севере тебе эти южные тонкости не понадобятся. Брандон Старк полюбит тебя и без знания геральдики». Для Кэт был уготован великий Винтерфелл. Её ждал статус леди Хранительницы Севера. А для Лизы? Однажды вечером, притаившись за тяжелым гобеленом в солярии отца, Лиза услышала разговор лорда Хостера с сиром Бринденом — её дядей Черной Рыбой. Они обсуждали будущее младшей дочери. Хостер лениво крутил в руках кубок и рассуждал, кому её отдать: старому лорду Маллистеру из Сигарда для укрепления береговой обороны или, может, одному из сыновей Блэквуда, чтобы утихомирить их вечную вражду с Бракенами. «Она девочка тихая, покладистая, — говорил отец, и в его голосе не было ни капли той гордости, с какой он произносил имя Кейтлин. — Послужит миру в Речных землях. Выдадим за кого-то из наших вассалов. Зачем везти её далеко?» Лизе хотелось закричать, ворваться в комнату и швырнуть отцу в лицо его карты. Она не была хуже Кэт! Она была умнее, прилежнее, её память могла служить великому дому Королевских земель или богатого Утеса Кастерли. Но для отца она оставалась лишь мелкой разменной монетой, которой он заткнет дыру в верности своих знаменосцев. Из неё хотели сделать служанку для провинциального лорда. Тот день, когда приехал Петир, выдался особенно серым. Лиза сидела на широком каменном подоконнике в библиотечной башне, поджав под себя колени и кутаясь в серую шаль. Из узкого окна-бойницы был виден весь внутренний двор, раскисший от бесконечного осеннего дождя. Копыта коней чавкали по грязи. В замок въезжала небольшая кавалькада с Перстов. Среди рослых гвардейцев на худой, костлявой кобыле ехал мальчик. Лиза сразу поняла, кто это. Петир Бейлиш. Сын бедного, незначительного лорда с голых скал Долины Аррен, которого её отец взял на воспитание из жалости или из старой воинской дружбы. Мальчик выглядел жалко. Хрупкий, узкоплечий, в промокшем насквозь шерстяном плаще неопределенного серо-грязного цвета. Его темные волосы облепили бледный лоб, а руки в промокших кожаных перчатках судорожно сжимали поводья. Когда он остановил кобылу и поднял голову, всматриваясь в высокие стены Риверрана, Лиза увидела его лицо. Острый подбородок, лихорадочный блеск в глазах. В этих глазах плескался дикий, животный испуг перед величием замка, но вместе с ним — отчаянная, почти колючая гордость человека, который не позволит над собой смеяться. Сердце Лизы болезненно сжалось, а затем забилось чаще. Он такой же, как я, — вспыхнула в её голове внезапная, горячая мысль, от которой по телу разлилось тепло. Он здесь никто. Нищий мальчишка с Перстов, которого лорды будут презирать. Его тоже не будут замечать. Ей показалось, что сама судьба послала ей этого мальчика. Лиза соскользнула с подоконника, едва не выронив тяжелую книгу по истории Долины, и поспешила вниз по винтовой лестнице. Ей отчаянно хотелось встретить его первой. Ей хотелось подойти к нему, пока его не успели ранить чужие насмешки, протянуть руку и сказать: «Я знаю, каково это. Давай держаться вместе». Она хотела стать для него целым миром. Но пока Лиза бежала по длинным галереям, сцена в Большом зале уже была разыграна по чужому, такому привычному сценарию. Петир стоял посреди огромного зала, под раскидистыми знаменами с прыгающей форелью. С его плаща на каменный пол стекала грязная вода. Он неловко сжимал в руках мокрую шапку, стараясь не сутулиться под тяжелым, оценивающим взглядом лорда Хостера Талли. А прямо рядом с отцом, разумеется, стояла Кейтлин. Дождь за окном на мгновение утих, и сквозь высокие витражные окна пробился бледный луч солнца. Он упал точно на Кэт. На ней было новое ярко-синее платье, расшитое речным жемчугом по вороту. Её медные волосы, искусно уложенные септой, казалось, светились собственным, золотистым светом. Кэт улыбалась — той самой безупречной, мягкой, гостеприимной улыбкой, которой её учили с детства. Она выглядела как само воплощение тепла и безопасности Риверрана. Лиза замерла в глубокой тени массивной дубовой колонны у самого входа. Шаг, который она собиралась сделать вперед, так и остался несделанным. Она опоздала. Она увидела, как Петир Бейлиш посмотрел на её сестру. Этот взгляд Лиза запомнила во всех деталях — её проклятая великолепная память запечатлела этот момент навечно. Нищий мальчик с Перстов смотрел на Кейтлин так, словно перед ним спустилась с небес сама Дева из Семи Ликов. Весь его испуг, вся его защитная колючая гордость испарились в одно мгновение. Бледные щеки Петира покрылись лихорадочным румянцем, а губы удивленно приоткрылись. Он застыл, завороженный, ослепленный её блеском. Он больше не видел ни огромного холодного зала, ни грозного лорда Талли, ни челяди. Для него в этот миг существовала только Кейтлин. Она была всем, чего у него никогда не было: богатством, красотой, высшим светом Вестероса. Лиза сделала медленный шаг назад, вжимаясь спиной в холодный камень колонны. Холодная, злая судорога свела её пальцы. Даже этот нищий оборванец, этот мальчик, у которого за душой не было ничего, кроме каменистого клочка земли на Перстах, моментально выбрал Кейтлин. Для него Лизы просто не существовало, хотя она стояла всего в десяти шагах, готовая понять его и разделить его одиночество. Кэт не приложила ни единого усилия — она просто стояла там, красивая и одобряемая отцом, и весь мир снова упал к её ногам. — Добро пожаловать в Риверран, Петир, — прозвучал чистый, серебряный голос Кейтлин, разнесшийся под сводами зала. Лиза резко развернулась и пошла прочь, обратно к своей башне. В тот вечер она не проронила ни слезинки, но пока за окном шумел дождь, она сидела в темноте, глядя на свои руки. Внутри неё окончательно вспыхнуло понимание: в этом мире справедливости нет. Если ты хочешь получить свое, его нельзя ждать — его нужно забрать силой, хитростью и чужой кровью.

***

Прошли годы, но для Лизы они превратились в одну затяжную, мучительную пытку. Мальчик с Перстов рос, превращаясь в тонкого, остроумного юношу с лукавой улыбкой и внимательными зелеными глазами, а её любовь к нему росла вместе с ним. Это не было легким увлечением — Лиза любила Петира отчаянно, до дрожи в коленях, до нехватки воздуха всякий раз, когда он входил в комнату. Она делала всё, чтобы стать для него особенной. Петир был беден, и его одежда быстро изнашивалась — Лиза втайне от септы, допоздна засиживаясь при свечах, зашивала его камзолы и дарила ему новые теплые плащи, выдавая их за излишки из замковых кладовых. Петир часами просиживал за книгами, стремясь доказать лорду Хостеру, что его ум стоит сотен мечей — и Лиза сидела рядом. Обладая феноменальной памятью, она подсказывала ему сложные цифры, искала в библиотечных архивах редкие свитки по налогам и торговле, отдавая ему свои знания, чтобы он мог блеснуть перед её отцом. Она была его самым верным, преданным другом. Когда гвардейцы Риверрана или заносчивые молодые рыцари-вассалы открыто смеялись над его происхождением, называя «маленьким пальчиком», Лиза находила его в богороще. Она садилась рядом на сырую землю, брала его холодные ладони в свои и шептала: — Не слушай их, Петир. Ты выше их всех. Ты умнее. Они машут мечами, потому что их головы пусты. А ты добьешься всего, чего захочешь. Я верю в тебя. Она отдавала ему всё свое тепло, надеясь, что однажды он обернется, посмотрит на неё и увидит не просто «милую младшую сестру Кэт», а женщину, которая дышит им одним. Но Петир оставался слеп. Каждое доброе слово, каждую крупицу знаний и уверенности, которую Лиза в него вдыхала, он брал лишь для того, чтобы бросить к ногам Кейтлин. — Ты добра ко мне, Лиза, — рассеянно говорил он, улыбаясь своей тонкой, ускользающей улыбкой, и тут же его взгляд устремлялся через весь двор туда, где Кейтлин гуляла с отцом. — Посмотри на Кэт... Как ты думаешь, ей понравился стих, который я прочитал вчера за ужином? Лорд Брандон Старк — просто дикарь с Севера, он никогда не оценит её утонченность так, как я. Я должен стать великим, Лиза. Ради неё. Только ради неё. Каждое такое слово вонзалось в сердце Лизы ржавым ножом. Она сидела рядом с ним, кожей чувствуя его близость, готовая умереть за него, а он использовал её как живой щит от своего одиночества, как исповедальню, где мог без конца изливать свою одержимость её старшей сестрой. Кейтлин не шила ему плащей. Кейтлин не помогала ему с расчетами. Кэт лишь благосклонно, с легкой снисходительностью принимала его подростковое поклонение, видя в нем забавного младшего брата. Но для Петира эта холодная снисходительность была дороже всей преданности Лизы. Постепенно, изнутри этой невыносимой боли, в Лизе начало зарождаться нечто иное. Любовь не исчезла, но она начала перерождаться, покрываться ледяной, непробиваемой коркой. «Он дурак, — думала Лиза ночами, кусая руки до крови, чтобы не разрыдаться на всю спальню. — Он такой же умный, как и я, но он совершенно ослеплен. Он раб этой рыжей куклы. Они все рабы Кейтлин». Но окончательно мир Лизы рухнул той суровой зимой, когда Петир едва не отдал душу богам. Сырость Риверрана, всегда стоявшая в замковых подвалах, обернулась для хрупкого юноши тяжелой легочной горячкой. Петир сгорал. Мейстер качал головой, припарки не помогали, а лорд Хостер лишь раздраженно отмахивался — у него хватало забот важнее, чем здоровье нищего воспитанника. Кейтлин заглянула в келью Петира лишь раз, постояла у порога, прижав к носу надушенный платок, высказала слова сочувствия и ушла к отцу. Лиза осталась. Она не отходила от его постели трое суток. Своими руками она меняла ледяные компрессы, обмывала его горячечное, исхудавшее тело, ложкой вливала в искусанные губы целебные отвары. Она молилась всем Семерым так истово, как не молилась никогда в жизни, умоляя Матерь спасти его. На третью ночь, когда за узким окном выла вьюга, Петир внезапно открыл глаза. Лихорадочный блеск в них сменился странной, пугающей осознанностью. Он посмотрел прямо на Лизу, которая сидела на краю постели, бледная, с темными кругами под глазами от бессонницы. — Ты пришла... — прошептал он, и его сожженные губы расплылись в слабой, счастливой улыбкой. Он протянул к ней дрожащую руку, хватая её за пальцы с неожиданной, отчаянной силой. — Ты пришла ко мне, моя леди... Кэт. Лиза замерла. Сердце в её груди словно превратилось в осколок льда. В комнате горела всего одна сальная свеча, её тусклый свет падал на Лизу со спины, оставляя лицо в тени, а растрепанные косы в полумраке могли показаться темными, почти медными. В своем бреду Петир видел то, о чем мечтал каждую секунду. — Кэт... — горячечно шептал он, увлекая её к себе, целуя её ладони. — Я знал... Я знал, что ты любишь меня, а не этого северного волка. Побудь со мной. Не уходи. Влюбленная, измученная девушка внутри Лизы в этот миг словно сошла с ума. Боль, копившаяся годами, смешалась с безумной, запретной надеждой. Она не нашла в себе сил оттолкнуть его. Ей так сильно, до крика, хотелось побыть счастливой — пусть даже под чужим именем, пусть в этой душной, пахнущей болезнью постели. Она закрыла глаза и безмолвно прижалась к его горячей груди, позволяя ему обнять себя. Это была ночь, полная слез, беззвучных рыданий Лизы и его шепота, обращенного к другой. К утру лихорадка отступила. Петир уснул глубоким, целебным сном. Лиза тихо выскользнула из его кельи еще до рассвета, унося на себе запах его пота и горькое осознание того, что произошло. Когда через два дня Петир окончательно пришел в себя, он светился от счастья. Он быстро шел на поправку и, встречая Лизу в коридорах, таинственно улыбался, словно владел величайшей тайной мира. Он так и не понял, что это была не Кейтлин. В своей гордыне и слепой вере он был абсолютно уверен, что строгая, безупречная Кэт тайно приходила к нему ночью, чтобы подарить свою любовь. Он стал смотреть на Кейтлин еще более собственнически, еще более дерзко, бережно храня в памяти «ночь со своей королевой». Для Лизы эта ночь стала точкой невозврата. Чудо, которого она так ждала, обернулось самым изощренным унижением. Она отдала ему всё, спасла ему жизнь, а он приписал этот подвиг её сестре. Любовь внутри неё окончательно выгорела, оставив лишь пепел и пустоту. «Ты дурак, Петир, — спокойно думала Лиза, глядя, как он издалека пожирает глазами Кейтлин. — Ты слепой, глупый мальчик».