Я отомщу

Дверь девичьей башни захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая Лизу от остального замка. Она сделала два шага к постели, но ноги внезапно подогнулись. Она рухнула прямо на холодный каменный пол, и в этот момент плотина, сдерживавшая её последние недели, с треском лопнула. Это была её первая настоящая истерика со времен принудительного аборта. Лизу затрясло так сильно, что зубы застучали друг о друга. Вся её выдержка в одно мгновение испарились, уступив место первобытному, животному ужасу. Она сжалась в комок на ковре, обхватив голову руками, и из её груди вырвался глухой, удушливый вой. Она выла, задыхаясь собственными слезами, катаясь по полу и раздирая ногтями воротник платья. Девятнадцать лет. Ей было всего девятнадцать. Девушки её возраста мечтали о рыцарях, о турнирах, о молодых мужах с горячей кровью и сильными руками. Кейтлин, её безупречная, удачливая сестра, потеряв одного красавца, тут же получала второго — девятнадцатилетнего Эддарда Старка, здорового, крепкого воина, с которым она разделит чистую постель. А Лизе... Лизе отец приготовил живой труп. Джон Аррен. Старику было под семьдесят. В девятнадцать лет ей предстояло лечь под человека, который был старше её собственного отца. Лиза до боли в суставах, до тошноты в желудке представила его дряблое, покрытое пигментными пятнами тело. Представила его трясущиеся, узловатые пальцы, которые будут трогать её кожу, его одышку, запах старости, лекарств и увядания, который станет заполнять её спальню каждую ночь. — За что?! — хрипела Лиза в пустой комнате, колотя кулаками по каменным плитам. — За что вы так со мной?! Что я вам сделала?! Отец сам отравил её, сам лишил здоровья и остатков девичьей миловидности, а теперь, брезгливо отворачиваясь, отдавал её как бракованный товар первому встречному старику, которому просто нужно было породистое имя. Её продавали как племенную кобылу, не спрашивая, выдержит ли её измученное тело этот новый кошмар. Лиза подползла к зеркалу, цепляясь пальцами за резные ножки стола, и уставилась на свое отражение сквозь пелену слез. На неё смотрело бледное, исплаканное страшилище с покрасневшим носом и воспаленными глазами. — Ты хотела быть сильной? — прошептала она отражению, и её голос сорвался на безумный, хриплый смех. — Вот твоя сила, Лиза. Вот твоя награда за то, что ты была хорошей дочерью и верным другом. Ты будешь греть постель покойнику. Она ревела до тех пор, пока в груди не кончился воздух, а из глаз не перестали течь слезы. Лихорадка от пережитого уродливого припадка снова заставила её тело гореть. Часы шли, за окном окончательно стемнело, и гул Камнегонки за стеной словно убаюкивал её, забирая остатки сил. Служанки, притаившиеся у дверей, слышали этот безумный, звериный вой. Напуганные до смерти, они побежали доносить лорду Хостеру, что его вторая дочь бьется в припадке, ломает мебель и кричит, что скорее бросится в реку, чем ляжет под дряхлого лорда Долины. Узнав о бунте, Хостер Талли пришел в ярость. Дверь башни распахнулась от сильного удара, и отец тяжелой походкой вошел в комнату. Едва его взгляд упал на Лизу, сидевшую на полу, мужчина, прошедший десятки битв, инстинктивно, с брезгливостью отшатнулся назад. Её уродство после лунного чая злило его — она испортила ценный политический товар. Он подошел ближе, нависая над ней и больно сжав её исхудавшее плечо своими тяжелыми, мозолистыми пальцами. — Слуги донесли мне о твоих криках, Лиза, — угрюмо, со скрытой угрозой выплюнул он, и его голос звучал тяжело, как удары молота. — Ты катаешься по полу и воешь, что не пойдешь за Джона Аррена? Ты вздумала брыкаться на пороге союза, который я строил годами?! Послушай меня, дрянь. Ты должна благодарить Семерых на коленях за то, что лорд Аррен вообще берет тебя после твоего позора. И я предупреждаю: если из-за твоей строптивости или твоего испорченного чрева этот союз сорвется — я сотру тебя в порошок. Он встряхнул её за плечо так жестко, что её тонкая шея болезненно дернулась. — Запомни: ты выходишь замуж не ради своего удовольствия. Ты выходишь ради своего брата Эдмура! Война на пороге, Безумный Король казнит лордов в столице. Риверран слаб, и твоему брату Эдмуру понадобятся мечи Долины, когда он унаследует мой трон! Эдмур — будущее нашего дома, он мужчина, он — законный наследник Трезубца. А ты — лишь девка, что опозорила себя. Твоя единственная ценность — лечь под Джона Аррена и родить ему сыновей, чтобы Долина по первому созвучию пришла на помощь твоему брату. Если ты подведешь Эдмура, если из-за твоей истерики мы потеряем союзы — у тебя больше не будет отца. Я вышвырну тебя из рода, лишу имени и оставлю гнить на панели в Королевской Гавани. Ты поняла меня? Лиза смотрела в его яростные глаза и молчала. Её память навечно запечатала эти слова. «Ради Эдмура. Все ради Эдмура». С самого детства этот глупый, капризный мальчишка получал всю любовь отца. Ему прощали любые промахи, а Лизу отравили, лишили ребенка, сожгли её здоровье и теперь заставляли выйти замуж за покойника только ради того, чтобы у её драгоценного брата были солдаты на войне. В этот миг Лиза возненавидела брата так же сильно, как отца и сестру. — Я всё поняла, отец, — безжизненно прошептала она, опуская голову. Хостер удовлетворенно хмыкнул и поспешно вымелся из покоев, стремясь поскорее покинуть эту душную комнату. Когда она вышла из солярия позже вечером в темный коридор галереи, дорогу ей преградила Кейтлин. Старшая сестра, сияющая в своем предсвадебном лоске, смотрела на неё свысока. На её лице застыла маска праведного сострадания, но в глазах горело то самое удушающее порицание, от которого Лизу мутило. Кэт решила прочесть младшей сестре её последнюю девичью мораль. — Отец прав, Лиза, — тихо, но с леденящим упреком произнесла Кейтлин, преграждая ей путь. — Наш долг — служить мужчинам нашего дома. Наш Эдмур должен получить сильное наследство, и мы с тобой — лишь ступени, по которым он поднимется к величию. Ты совершила страшный грех, осквернила себя и едва не разрушила союзы отца. Твоя истерика — это просто эгоизм. Хватит плакать по своему ублюдку. Смири свою гордыню, Лиза. Завтра ты станешь женой великого человека. Твой муж стар, его тело немощно, но ты обязана безропотно сносить его ласки, ложиться под него по первому требованию и молить Матерь, чтобы твое порченое лоно подарило ему наследников ради безопасности Эдмура и Риверрана. Будь покорной, замаливай свой позор в постели мужа и помни: леди рождена для долга, а не для любви. Кейтлин ласково, но покровительственно похлопала её по бледной, изуродованной отваром щеке и ушла, шурша своими безупречными юбками. Лиза осталась стоять в холодном коридоре, прижавшись спиной к каменной стене. Её трясло, но слез больше не было. Внутри неё разгорался костёр ненависти ко всей её крови — к отцу, который угрожал плахой, к Кэт, поучавшей покорности, и к брату Эдмуру, который ждал её страданий ради своей выгоды. «Хорошо, — мысленно, со страшным спокойствием произнесла Лиза, вытирая щеку после прикосновения сестры. — Я выйду за твоего старика, отец. Я уеду в Долину. Но запомните этот день. Когда начнется война и твоему драгоценному Эдмуру понадобятся мечи Арренов, чтобы спасти свои земли, я закрою Кровавые Врата наглухо. Ваш наследник будет ползать в грязи под стенами Риверрана, умываясь кровью, а я пальцем не шевельну, чтобы помочь ему. Вы все захлебнетесь своим долгом и своей честью, а я буду править».

***

Септа Мориг затягивала шнуровку свадебного платья так туго, словно пыталась выдавить из Лизы остатки воздуха. Платье было тяжелым, из плотной серебряной парчи — старый наряд Кейтлин, который наспех перешили, ушив в талии, потому что Лиза иссохла после болезни. На бледную, пятнистую кожу младшей дочери модистки наложили толстый слой белил и румян, но они лишь подчеркивали её изможденность, превращая лицо в застывшую маску мертвеца. Из-под тяжелого свадебного венца уныло торчали истончившиеся, лишенные блеска пряди волос. В септе Риверрана пахло воском, ладаном и речной прохладой. Когда Лиза сделала шаг к алтарю, её взгляд моментально сфокусировался на первой паре. Кейтлин сияла. На ней был девственно-чистый белый шелк, а медные волосы огненным водопадом спускались на плечи. Рядом с ней стоял Эддард Старк — широкоплечий, с суровым, но молодым лицом и сильными руками воина. Лиза видела, как Нед робко и бережно коснулся пальцев Кэт, как между ними пробежала искра юной, здоровой близости. Им обоим предстояла долгая жизнь, полная страсти, молодости и живых, здоровых детей. Лизе хотелось выплюнуть свое сердце прямо на каменный пол септы. Ей было физически, до тошноты противно смотреть на сестру и её молодого мужа. Противно видеть эту несправедливую, идеальную картинку. А затем Кейтлин повернула голову. Старшая сестра посмотрела на Лизу, и в её глубоких синих глазах отразилось такое искреннее, глубокое и сладкое сочувствие, что Лизе захотелось вонзить свадебную шпильку сестре прямо в горло. Это жалостливое выражение лица Кейтлин делало всё только в сто крат хуже. Кэт словно говорила: «Бедная моя, невзрачная младшая сестренка… Тебе так не повезло, но таков наш долг. Зато у меня всё прекрасно». Лиза до боли сжала кулаки, заставляя себя смотреть прямо перед собой, чтобы не выдать бушевавшее внутри пламя. Рядом с ней раздалось тяжелое, сиплое дыхание. Её жених, лорд Джон Аррен, занял свое место. Когда он взял Лизу за руку, чтобы скрепить союз перед лицом Семерых, её обдало удушливым запахом старости, сушеной мяты и камфоры, которой мейстеры растирали его ноющие суставы. Пальцы Аррена были сухими, узловатыми, покрытыми крупными коричневыми пигментными пятнами. Его ладонь слегка подрагивала от возраста. Когда лорд Хостер Талли подошел, чтобы накинуть на плечи Лизы тяжелый сине-красный плащ своего дома, он даже не встретился с ней взглядом. Отец смотрел только на Кейтлин и Эддарда, благословляя свой великий северный союз. Лиза для него уже перестала существовать — товар был успешно сдан покупателю, сделка закрыта. Во время свадебного пира в Большом зале гремела музыка, лорды пили за здоровье молодых и кричали грязные шутки. Лиза сидела на возвышении, окоченевшая, как ледяная статуя. Она не прикоснулась ни к еде, ни к вину. Слева от неё Кейтлин тихо смеялась, слушая что-то, что шептал ей на ухо Нед Старк. Справа от неё Джон Аррен тяжело жевал мясо, периодически шумно вздыхая и вытирая жирные губы рукавом камзола. Каждое его движение, каждый старческий вздох отзывались в Лизе глухой, монолитной ненавистью. Впереди её ждал самый страшный кошмар — брачная ночь, когда этот дряхлый старик будет карабкаться на её измученное тело. Сидя за этим праздничным столом, под сочувствующими взглядами Кейтлин и равнодушием отца, Лиза Талли окончательно похоронила в себе прошлую девочку. Она обвела глазами зал, запоминая каждое лицо, каждую улыбку. «Смейтесь», — думала она, и её пальцы крепко сжали серебряный кубок. «Пейте за свое восстание. Любите друг друга. Но эта свадьба — начало вашего конца. Я уезжаю в Долину, в неприступное Гнездо. И когда-нибудь я сделаю так, что вы все сожрете друг друга. ».

***

Брачный пир закончился традиционным и самым унизительным обрядом Вестероса — провожанием в постель. Пьяные лорды и рыцари с сальными шутками и хохотом сорвали с Лизы тяжелое парчовое платье, оставив её в одной тонкой сорочке, и втолкнули в полумрак огромной спальни. Дверь закрылась, отрезая шум праздника. В комнате горел камин, отчего воздух казался душным, тяжелым и липким. На огромной постели под балдахином её уже ждал муж. Джон Аррен сидел на краю матраса, освобожденный слугами от парадных доспехов и камзола. Без тяжелых одежд с высокими воротниками старик выглядел еще более пугающе. Его кожа была дряблой, желтовато-серой, она свисала безжизненными складками на груди и животе, покрытая крупными пигментными пятнами и редкими седыми волосами. Худые, жилистые руки с узловатыми суставами подрагивали, когда он потянулся к ней. — Подойди, дитя мое, — сипло произнес лорд Долины. Когда Лиза медленно, словно идя на эшафот, приблизилась к постели, Джон Аррен притянул её к себе. Его сухие, шершавые пальцы впились в её плечи, а губы коснулись её шеи. В этот миг Лизу обдало его дыханием, и к горлу моментально подступила удушливая, горячая волна тошноты. Из его рта, лишенного половины зубов, шел тяжелый, невыносимый запах гнилого мяса, старой крови и камфорных капель, которыми мейстеры пытались заглушить его внутренние болезни. Лиза зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. Она до боли прикусила язык, чтобы не разрыдаться и не выплеснуть содержимое желудка прямо на его грудь. Постель под ними заскрипела. Старик тяжело, с хрипом и одышкой навалился на неё всем своим весом. Каждое его прикосновение к её коже, едва затянувшейся после ядовитого отвара Хостера Талли, отзывалось в Лизе тупой, раздирающей болью. Его дряблое тело терлось о её плоть, а над ухом раздавался сиплый старческий шепот о долге, наследниках и величии Долины. Она лежала неподвижно, уставившись в темный балдахин кровати, окоченевшая и мертвая внутри. Ей казалось, что её насилует сама смерть. В Кэт в эту же самую ночь дарила свою невинность молодому, сильному Неду Старку в соседнем крыле замка. Кэт шептала слова любви, её ласкали крепкие руки воина, и внутри неё зарождался их первый здоровый ребенок. А Лизу втаптывал в матрас хрипящий старик, чье семя было таким же увядшим, как и он сам. Когда всё закончилось, Джон Аррен тяжело повалился на подушки и почти сразу заснул, издав глубокий, свистящий вздох. Его челюсть отвисла, и комната снова наполнилась этим жутким, тухлым запахом. Лиза медленно сползла с постели на ледяной пол. Её трясло в беззвучной, лютой истерике. Она подползла к ночной вазе и её наконец вырвало — желчью, горечью и остатками той девичьей души, что еще теплилась в ней. Очистив желудок, она села, прижавшись спиной к холодной стене, и обняла свои колени. Рубашка была испачкана, тело горело от боли.

***

Кейтлин уехала в Винтерфелл. Лиза в Гнездо. Спустя положенное время пришло известие с Севера. Кейтлин родила. Мальчик, первенец, истинный наследник Винтерфелла — здоровый, крепкий Робб Старк. В Риверране лорд Хостер пил три дня подряд, празднуя рождение внука, а Лиза в это время лежала в Гнезде, уставившись в блеклый каменный потолок. Её первая беременность от Джона Аррена закончилась выкидышем. Измученное, иссохшее чрево, которое едва затянулось после ядовитого лунного чая, просто не выдержало новой нагрузки. Лиза была слишком слаба после того, что сотворил с ней Хостер Талли. Её тело еще не успело очиститься от отцовской отравы, гормоны бушевали, а изнутри всё горело. Когда плод замер, Лиза исходила кровью на простынях несколько дней подряд. Дикая, раздирающая судорога выворачивала её наизнанку, а равнодушный мейстер лишь сухо объявил лорду Долины, что плод погиб. Первое очко в пользу Кейтлин. Лизе требовалось время. Ей нужен был покой, теплые взвары и месяцы тишины, чтобы израненное лоно зажило, а тело вернуло хоть немного сил. Но старый муж не дал ей восстановиться нормально. Джон Аррен панически боялся умереть, не оставив после себя наследника. Смерть его прежнего преемника на войне лишила его рассудка. Ослепленный страхом угасания своего рода, старик с упрямством безумца лез на свою жену снова и снова, не дожидаясь, пока кровь перестанет марать белье. Ей едва давали подняться с постели, как его дряблая, желтовато-серая кожа снова терлась о её бедра, а тухлый запах гнили изо рта заполнял легкие. Лиза заживо гнила под ним, её измученное чрево превратилось в сплошную, незаживающую рану. Каждая ночь превращалась в пытку, от которой Лизе хотелось содрать с себя кожу. Именно в этот период адской боли, когда Лиза отчаялась получить защиту от людей, внутри неё что-то надломилось. Гордыня и ледяная маска на время уступили место первобытному, безумному желанию стать матерью, чтобы этот кошмар просто прекратился. Лиза начала исступленно, до исступления молиться. Она часами просиживала на холодном каменном полу септы перед ликом Матери. Она ходила в богорощу Гнезда, прося старых богов смилостивиться над её растерзанным телом. Лиза постилась днями напролет, отказывалась от еды, пила горькие очищающие отвары мейстеров и в слезах шептала молитвы у каждого алтаря Семерых: — Матерь, пощади... Дай мне живого ребенка. Одного. Хрупкого, слабого — любого! Только дай ему закричать, когда он появится на свет! Возьми мою красоту, возьми мое здоровье, накажи меня за грехи юности, но дай мне сына! Она искренне умоляла богов о чуде. Она была готова ублажать дряхлого мужа, терпеть его тухлое дыхание, лишь бы боги наполнили её лоно жизнью. Лиза верила, что её молитвы искупят позор Риверрана и остановят это бесконечное насилие. Но боги Вестероса оставались глухи и слепы к её слезам. Небеса молчали. Измученная новыми домогательствами мужа, Лиза снова понесла, и этот плод погиб так же мучительно. Когда Кейтлин забеременела во второй раз и легко родила прекрасную Сансу — похожую на куклу девочку, — Лиза снова лежала в луже собственной крови. Её очередной ребенок дожил до срока, но родился синим и бездыханным. Крошечное, холодное тело мертворожденной дочки мейстер унес до того, как Лиза успела коснуться её пальцев. Лиза рухнула в черную родильную горячку. Жар выжигал её изнутри, она бредила, не узнавала слуг, балансируя на самом краю могилы. Жизнь медленно утекала из её тела, и Лиза уже была готова сдаться. Ей больше не хотелось бороться, не хотелось просыпаться в этой душной спальне и снова ложиться под старика. Мейстер качал головой, уверенный, что леди Аррен не доживет до рассвета. И именно в этот момент из Винтерфелла прилетел ворон. Письмо от Кейтлин служанка робко положила на её подушку. В один из редких моментов прояснения сознания Лиза дрожащими, исхудавшими пальцами развернула пергамент. Счастливая, упивающаяся своим материнством Кэт прислала ей строки, полные такой непроходимой, снисходительной глупости, которая подействовала на угасающую Лизу сильнее любого яда и любого лекарства. «…Дорогая моя Лиза, до нас дошли вести о твоей новой потере. Сердце моё разрывается от жалости к твоему несчастному телу. Но не переживай так сильно, сестрёнка, если ты больше не сможешь родить. Боги справедливы, они дают каждому свою долю. Моя маленькая Санса родилась такой красавицей, истинной леди! И мы с Недом подумали о прекрасном выходе для всех нас. Когда она подрастёт, мы свяжем судьбу Гарри Харлинга с нашей дочерью Сансой. Так кровь нашего дома Талли всё равно будет править Долиной через моих детей, и будущее земель Джона Аррена окажется вне опасности. Тебе больше не нужно мучить себя попытками подарить мужу дитя…» Эти строки вонзились в воспаленный мозг Лизы раскаленным железом. Горячка отступила, сгорев в чистом пламени вспыхнувшей ярости. Кейтлин уже похоронила её. Кэт уже распределила наследство её мужа. Она родила девчонку и нагло заявляла, что её «безупречная кукла» приедет в Долину, чтобы занять трон, на котором должна была сидеть кровь самой Лизы. Кэт милостиво разрешала ей умереть или остаться бесплодной, ведь её собственные северные волки были готовы сожрать Долину, подмяв под себя мелкого Гарри, именуемого Наследником. И Лиза поднялась. Вопреки прогнозам мейстеров, вопреки смертельной слабости, она заставила себя сесть на постели. Её слезы высохли навсегда, а лихорадка отступила перед монолитной жаждой мести. Она посмотрела на лик Матери в углу комнаты, и в её серых глазах больше не было ни мольбы, ни веры. Только лед. «Хорошо, — мысленно произнесла она, тяжело и хрипло дыша, но крепко сжимая кулаки. — Я выживу. Я больше не буду просить у богов. С этого дня я сама стану богом для своей судьбы. Вы уже примерили на себя корону Долины, Кэт? Вы уже мысленно просватали Гарри за свою Сансу? Что ж, я заберу этого Гарри себе. Я вылечу свое тело и вырву у этого мира живого наследника зубами, чего бы мне это ни стоило. А твоя драгоценная кукла Санса никогда не увидит Гнезда, кроме как на коленях, умоляя меня о пощаде. Вы еще захлебнетесь кровью своих амбиций вместе со мной».