рядом

— шиын-а. это что? шиын чувствует тёплое прикосновение к своему запястью. поворачивает голову и бестолково утыкается взглядом в собственную кожу. израненную мелкими порезами. уродливую. — это ничего. «ничего, что стоило бы твоего внимания». шиын порывается быстро отдёрнуть руку и поправить задравшийся от ветра рукав, но не тут-то было — сухо ведь до ужаса упёртый мальчишка, он не может спокойно смотреть на чужую — а в особенности шиынову — боль.  — кто тебя так? — не отстаёт сухо. слышимая в его голосе готовность защитить шиына от всех бед и угроз этого мира повисает в воздухе между ними почти осязаемой. вот же упрямец. он даже не догадывается. глупый, наивный сухо. с добрым, неиспорченным сердцем. шиын подавляет желание закатить глаза, вместо этого медленно выдыхает. это стоило ожидать. нечему удивляться. не то чтобы кому-то когда-то было не всё равно на «маленькую проблему» шиына — да и на самого шиына, если уж говорить совсем честно. не то чтобы не всё равно было матери, для которой высшей степенью заботы о сыне было сообщение «как дела в школе?» раз в месяц. могла ли она заметить шрамы на его руках? конечно нет. не то чтобы не всё равно было одноклассникам, для которых он был не более чем тенью. безликим призраком, едва существующим. не то чтобы не всё равно было учителям, которые, принимая у шиына тестовые бланки, каждый раз смущённо отворачивались. словно ничего не было. — это я сам себя так.  признаться получается удивительно легко. шиын даже вздрагивает от собственной откровенности, но раскаяния после сказанного не следует. шиыну даже интересно. будет ли сухо тоже всё равно?  некоторое время они сидят молча, окружённые ночной тишиной. а потом шиын чувствует, как сухо крепко берет его за ладонь, и — и у сухо такие тёплые руки. совсем не как у шиына — всегда холодные, точно лишённые жизни.  — ты же понимаешь, что причинять себе боль нездорóво? нездорóво и нездóрово, шиын всё прекрасно понимает. он не маленький мальчик. — а может, мне нравится причинять себе боль? — уголок рта сам собой дёргается в некрасивой усмешке. шиын упорно продолжает не смотреть на сухо, смотря на свои потёртые джинсы. и пыльные кроссовки.  — знаешь, я делаю это всегда, когда расстроен. разочарован в себе. я так наказываю себя. и я не стремлюсь умирать, если ты боялся. и он правда не стремился. исчезнуть — да, было бы неплохо в один день просто перестать существовать, но специально убивать себя шиын никогда не хотел. тем более, у его потенциального самоубийства будут и минусы — сухо будет некого таскать по забегаловкам.  сухо сжимает его ладонь ещё крепче.  — шиын-а, зачем? голос у сухо тихий. и нежный до тошноты. шиына начинает мутить.  — просто, — он пожимает плечами. сухо даже не понимает той ненависти, которую шиын чувствует каждый раз, когда неправильно решает уравнение. каждый раз, когда допускает ошибку — хоть одну — в экзамене, вне зависимости от того, был ли тот тренировочным или нет.  каждый раз, когда его достижений — да и его самого — оказывается недостаточно, чтобы стать по-настоящему значимым для родителей.  в детстве делал это ногтями — прямо по обнажённой коже, зачем жалеть? но получалось неаккуратно, неэстетично и грязно. поэтому в тринадцать лет украл из швейного набора матери иголку и стал запираться в ванной комнате. с иголкой было лучше — она оставляла после себя тонкие, едва заметные, но длинные порезы и приятную, терпимую боль.  однако потом стало мало. поэтому в шестнадцать лет купил себе канцелярский нож. маленький и неприметный — якобы для бумаги. порезы от него заживали медленно, превращаясь в шрамы, но навечно изуродованная кожа не вызывала никаких эмоций. свои порезы никогда не прятал. не умел. да и нужды не было. он вёл себя так, словно всё было в порядке, и окружающие с радостью верили ему. он стойкий оловянный солдатик, умный мальчик, примерный ребёнок, не доставляющий родителям проблем. ничего никогда не было в порядке. молчание между ними затягивается, пауза становится напряжённой. шиына током пронзает безумная мысль — неужели он высказал всё это вслух?  сухо душу изливать вздумал? бестолковая, эгоистичная и неправильная затея, шиын, да ты и сам это знаешь прекрасно. ну чего, чего ты хочешь добиться?  чтобы сухо стал считать тебя ещё более странным? чтобы тёплый взгляд карих глаз сменился презрением и притворной жалостью? чтобы он ушёл, бросив тебя, как все остальные? чтобы ты вновь остался в своём добровольно-принудительном одиночестве?  открыть рот и сказать бесстрастное «забудь, ерунда» шиын не успевает — здравые мысли затмевает ощущение тёплых рук сухо на его коленях. греют даже через через джинсы. пока шиын тут усиленно думал — а думать он умеет лучше всего на свете, — сухо успел подняться с качелей и сесть перед ним на корточки. теперь шиын смотрит на него сверху вниз — прямо в тёмные глаза, которые шиыну всегда почему-то напоминают лисьи. непривычно. — я не очень хорош в словах, — голос сухо звучит слегка неуверенно, в нём слышится неловкий смешок, словно сухо заранее извиняется — мол, прими меня таким, какой я есть. — но я хорош в действиях. поэтому… поэтому можешь дать мне свою руку? пожалуйста. сухо даже не нужно уточнять, как именно шиын должен подать ему руку — шиыну всё понятно и так. их волшебная связь — понимать друг друга без мишуры лишних слов. шиын медленно кивает. и вдруг чувствует, как резко пересохло в горле. сглатывает, зачем-то заторможенно кивает еще раз, и наконец задирает рукав кофты, разворачивая ладонь вверх. сухо никак не комментирует то, как выглядят порезы шиына вблизи — а они сейчас видны хорошо, даже несмотря на ночную темноту, — и за это ему спасибо. он также не говорит никаких приторных утешительных слов, которые обычно говорят, когда не знают, что сказать, но сказать что-то надо.  сухо просто молча достаёт из кармана ветровки голубой фломастер — непонятно, как тот там оказался, возможно, завалялся с очередной подработки.  достаёт и медленно, невероятно осторожно касается кончиком фломастера кожи шиына, ведёт аккуратно, намеренно избегая незажившие шрамы. что именно он делает, доходит до шиына лишь спустя показавшуюся вечностью минуту, в течение которой он замершим взглядом следил за движениями сухо. сухо рисует на его запястье звёзды. неумелые, неровные, кривые в некоторых местах, но всё же звёзды. — знаешь, я не буду пытаться залезть в твою чуднýю прелестную голову, но и делать вид, что ничего не понял, тоже не буду, — тихо, но твёрдо произносит сухо. он убирает фломастер обратно, но руки шиына не выпускает. — тебе не стоило… — не своим голосом шелестит шиын, тут же проклиная себя за то, что это — всё, что он в силах сказать вместо «спасибо» и «ты потрясающий». но ему даже не дают закончить мысль. — но я хочу. сухо поднимает голову, поднимает на шиына упрямый взгляд. — я хочу это делать, шиын-а. ты всё для меня. шиын чувствует, как по шее начинает расползаться жаркое пятно. он задыхается, будто в приступе астмы, хочется начать растирать грудь ладонями. а в голове звенит с отчаянностью заходящегося в истерике ребёнка мысль: «спаси меня от меня самого». сухо, пожалуй, мог бы это провернуть. у него бы получилось. у него уже получилось. — так что шиын-а, выкинь все эти глупости, о которых ты — даже сейчас, я же вижу — думаешь, и постарайся больше не делать… не причинять себе боль, ладно? пообещай мне, ладно? а то ведь весь мой труд даром пропадёт!  сухо — ангел-хранитель, которого шиын не заслуживает.  — обещаю, — хрипло проговаривает шыин и делает очередную глупость.  он поднимает руку, на которой теперь красуются синие звёзды, и касается лица сухо, чуть ощутимо проводит большим пальцем по его щеке. шиын не понимает, что творит. его телом вдруг начал управлять кто-то другой, и шиын не может этого кого-то остановить. внутри поднимается волна стыда, и шиын хочет отдёрнуть руку, но сухо делает ответную глупость — накрывает руку шиына своей, льнёт к прикосновению. жмурится довольно и счастливо. как щенок, ей-богу. — ты похож на щенка. — я совсем не против быть твоим щенком, знаешь ли. — дурак ты. в ответ сухо лишь заливисто, беспечно смеётся, смеётся так, будто всего окружающего мира с его нескончаемыми проблемами не существует, будто есть только они двое — сухо и шиын. и губы шиына трогает едва заметная улыбка. внезапно сухо вновь становится серьёзным. искорки веселья в глазах тают. — ты же сдержишь обещание, шиын-а? ты же не будешь больше истязать себя?  ты же не будешь больше себя ненавидеть? смотри, вот я, здесь, с тобой, любящий тебя.  ты же не перечеркнёшь мои звёзды лезвием? они умрут, раненные сталью. — да. да, я обещаю. шиын ещё не знает, что после звонка ёнъи и камнем упавшего слова «кома», задыхаясь собственными рыданиями, исполосует себе кожу в кровавое месиво, живого места не оставив. шиын ещё не знает, что обещание он не сдержит.