dressed in sunlight

      Макс не так уж и много и просит после трудного гоночного уикенда, правда.       Годами раньше он был очень беспокойным от всего, чего хотел. Крепкая выпивка, горячая еда, одиночество, теснота тел в клубе, пустая комната, в которой можно было поорать, очередная победа, знакомая отдача руля под пальцами. Оно поднималось по задней стороне шеи и в итоге поселялось в напряжённой линии его челюсти. Всегда в ожидании насыщения, в постоянном поиске того, что заставит бурю в его груди наконец улечься между рёбер — хотя бы до следующей гонки.              Сейчас в тихих моментах сформировался ритуал. Маленькие пространства, которые он смог выкроить для себя среди хаоса.              Он знает, что Дэниель ныне называет его пупуней. Это брошенная вскользь фраза, которую тот вставляет между парой тычков локтем в рёбра — локти, в которых, Макс клянётся, нет ничего человеческого, настолько они костлявые.              Несколько лет назад он бы ответил тем же, отбросил свои колкости в ответ, схватил Дэниеля за локоть, и они бы скатились в шумную возню, лишь бы отвлечься от жара, заливающего щёки. Теперь же он просто жмет плечами, а ласковое «сам такой, старик!» растворяется в воздухе вместе со смехом, когда Макс разворачивается, чтобы покинуть паддок.              Если быть честными, им обоим от этого только лучше.              Уход на пенсию идёт Дэниелю на пользу. Он кажется таким реализованным, каким его раньше Макс никогда не видел: отросшие волосы и тело раздулось до таких размеров, что у подростка Макса определенно возникли бы какие-то комплексы. Но улыбки все такие же ленивые и поддразнивающие, а смех вырывается из него намного легче, когда на его лицо не направлены объективы пятидесяти камер, готовых раскритиковать каждое движение. Периодические он отправляет Максу обновления о себе: фото из импровизированного путешествия на байках, размытые видео из неизвестных пабов, посылку с новым дропом Enchanté и ехидной запиской, в которой пытается заставить Макса одеваться как угодно, только не как «беспомощный ребёнок», что грубо, но все еще приятно душе.              Ему нравится думать, что у него получилось найти подобие того же умиротворения, которое есть у Дэниеля. А ещё он не считает, что создан для полноценной пенсии — особенно когда пальцы так и чешутся прикоснуться к лепесткам переключения передач, даже если Шарль или Оскар силой вытаскивают его из симулятора прямо в кровать. И всё же он ловит себя на том, что ждёт этих моментов гораздо сильнее, чем готов признать вслух, жадно впитывая каждую секунду, в которую его пальцы исследуют рельеф кожи в их общей постели.              Легко забыть о множестве вещей, когда они такие. Оскар полностью обвился вокруг Макса на диване — руки лениво окольцовывают шею Макса, щиколотки скрещены у него за спиной. Головой он зарывается в стык плеча и шеи, что старший находит невыносимо умилительным. Барабанящий по асфальту дождь сливается с их ровным, спокойным дыханием, пока Макс отвечает на словно бесконечные письма в электронной почте.              Шарль, отсутствующий на съемках для журнала, единственная недостающая деталь пазла, который ещё год назад Макс бы назвал отвратительно домашним. Нет никакого стыда в том, как охотно Макс каждый раз раскрывает свои руки для Шарля или Оскара после долгого дня медиа-обязательств. Призраки прошлого, нашептывающие ему быть более роботизированным, а не человечным, затихают, когда Шарль потакает ему в те редкие дни, в которые они ничего не делают, оба забыв про их потребность быть в постоянном движении, и просто лежат в тугом коконе вместе с Оскаром, пока солнце то встает, то садится.              Мягкость. Слово, приходящее без приглашения, стоит Максу только посмотреть на Оскара. Оно единственное приходит на ум, когда Оскар — с сонными глазами — выбирается из спальни и обволакивает Макса на диване. Одна из футболок Шарля спадает с его плеча, и Макс коротко благодарит бога, даже если он не услышит, за предпочтение Шарля в свободной одежде. Хлопок кремового цвета доходит едва до верха бедра, где широкие складки оливковой теннисной юбки выглядывают на Макса из-под подола.              Это — нечто, хранящееся в стенах их общих апартаментов, часть ритуала, который Макс бережно прячет, как жемчужину в кармане. Каждый раз это ощущается так, будто он глотает шампанское — пузырьки лопаются и покалывают, а тепло разливается по горлу и поднимается к щекам. И, когда Оскар забрался к нему на колени — его распущенные волны волос всё ещё небрежно растрепаны после того, как он лежал на подушке, — Макс без колебаний целует его до сбившегося дыхания.              По крайней мере, пока Оскар не зевнул прямо посреди поцелуя, а Максу не пришлось сдаться перед фактом, что первой любовью его парня всегда будет сон. Возможно, это единственный случай, когда он готов принять второе место, особенно если оно подразумевает тишину в творящемся хаосе.              Он вернулся к ответам на письма, стоило Оскару заснуть, — утренний кофе держит его самого бодрствующим, несмотря на колыбель дождя и мягкое дыхание Оскара. Это всё то же самое: Лоран присылает ему копии писем с информацией о новых спецификациях машины, PR-отдел настаивает, чтобы он чаще появлялся в мерче спонсоров, изредка мелькают письма от Джорджа с прикреплёнными документами GPDA, от которых, он уверен, у него заболит голова. Всё это сливается в одно сплошное пятно, пока Макс позволяет предиктивному тексту делать большую часть работы.              По крайней мере, он отвечает.              Оскар шевелится спустя час. Сопение приобретает нотки невнятного ворчания, в котором Макс принимает английский, но скорее квалифицирует как тайный язык Оскара. И от этого у него щеки сводит от нежности, а письма на электронной почте отходят на второй план, когда свободная ладонь ложится на талию Оскара.        — Доброе утро, — мычит он, как только Оскар заерзал в объятиях, а его руки сильнее обвили шею Макса, чтобы прижаться ещё теснее. Макс думает, что, если бы Оскар мог залезть в его грудную клетку, он бы так и сделал. И это чертовски мило.              Оскар бормочет что-то неразборчивое, сжимая ноги вокруг талии Макса. От этого трения по кончикам его пальцев пробегает шипящая искра удовольствия, пока он медленно складывает вместе все намеки, которые оставляет Оскар. Он даже не уверен, осознаёт ли младший, что делает это — настолько тот потерян в нитях сна и в том месте, куда он уходит, когда становится таким мягким и податливым, как сейчас.              Резкая вспышка собственничества обжигает низ живота, когда Оскар скулит, беспомощно извиваясь, и его движения постепенно переходят в робкие покачивания бёдрами на коленях Макса. Его Оскар, его мальчик, его сладость — тот, кто теряется в затуманенном сознании и позволяет себе по-настоящему хотеть только тогда, когда камеры выключены.              Юбка — хало вокруг его разведенных бедер; ткань смята и собрана складками там, где их тела трутся друг о друга. Свободная футболка Оскара зажата в кулаке Макса, складки ткани расходятся, открывая сухожилия и мышцы, приоткрывая призрачные очертания его тела внизу. Изгиб талии выглядит невероятно соблазнительно, рука Макса крепко держит его за бок, словно якорь, а Оскар медленно выписывает бёдрами маленькие круги у него на коленях.              Его лицо всё ещё спрятано в шее Макса, но тот всё равно ясно видит это в своем сознании. Оскар — весь раскрасневшийся и такой сладкий, с плотно зажмуренными глазами, борющийся с горячим желанием, которое сочится из него от одного только чувства безопасности. Впервые он произнес это высоким и плаксивым голосом с пальцами Шарля глубоко внутри, из-за чего Макс едва не потерял сознание.              Подчинение всегда приходилось отвоёвывать с боем — каждый дюйм брался в хаосе языков и зубов, требовавших захвата. Но было что-то головокружительное в том, чтобы заслужить его — медленно выманивать, пока Макс не почувствует этот вкус на своём языке. И куда восхитительнее было видеть Оскара, самостоятельно протягивающее его им трясущимися руками, с широко раскрытыми, полными желания глазами. Подарок. Нечто, что нужно беречь. Это вырывает что-то нежное между зубов Макса, сладкое и греховное — точно также, как он представлял десерты в детстве. Грудная клетка ноет с этим чувством, и что-то безымянное, трепетное затягивает его под воду, когда он протягивает правую ладонь к бедру Оскара.        — Детка, — Макс ласково выводит большим пальцем круги на изгибе бедра Оскара. — Что ты делаешь?              Вопрос почти сугубо риторический. Скорее он констатация, а не что-то иное. Способ понять, насколько Оскар потерян, увидеть, насколько он безмолвный и нуждающийся, каким обычно становится, когда ему нужен кто-то, чтобы думать. Оскар только скулит, глубже зарываясь лицом в шею Макса, извиваясь. Жар его естества настойчиво давит на Макса через ткань джинсов, и это почти слишком. Он стискивает бедро Оскара ещё сильнее, вырывая из него судорожное дыхание в основание максовой шеи.        — Оскар, — голос пугающе ласковый. Порой ему кажется, что иным он быть и не может, — всего-то обнимашки возбудили тебя?              Оскар кивает, и Макс не сдерживает ответного стона. Возможно, это прилив эго от того, что его так сильно хотят, а может — осознание, что только они с Шарлем видели Оскара таким отчаянным и нуждающимся. В любом случае он чувствует движение в боксерах, и член стремительно наливается на тихий скулеж Оскара прямиком в ухо.        — Нужно… — выдавливает Оскар уязвимым и тихим голосом, словно каждое слово требует усилий. Гордость переполняет грудь Макса, когда он нежно массирует бок Оскара: он может быть терпеливым. Может ждать, пока Оскар поймает блуждающие нити своих мыслей, — лишь бы тот продолжал позволять Максу видеть его таким. — Мы можем… сделать то самое?              То самое. Будь это кто-то другой, Макс бы допытывался и подкалывал. Требовал бы чётких слов, а не каких-то смутных намёков, что он должен сделать. Но это Оскар, и количество вещей, которые Макс может понять без прямых слов между ними, должно пугать его.              Должно.              Вместо этого он только воркует, благоговейно и нежно опуская руки под ткань юбки Оскара.        — Конечно, — разрешает Макс.       Оскар чуть ли не растворяется в нем, а неугомонная энергия просачивается сквозь кончики пальцев, как предвестник того, чего он хочет. Макс даст ему это, они оба знают. Это неоспоримый факт Вселенной: Оскар просит, и Макс безропотно выполняет.        — Это все, что тебе нужно, милый? Всего лишь что-то заполняющее тебя, пока ты будешь милашкой для меня? — Макс перестает контролировать свой язык, не в силах сдержать слова, когда Оскар выпускает между ними приторное хныканье. — Макс, — блеет Оскар тонким голосом, будто вот-вот расплачется, и Макс успокаивающе проводит ладонью по его крепкому бедру, утихомиривая. — Всё в порядке, детка. Ты же всегда получаешь то, что хочешь, верно? — его рука возится с пуговицей на джинсах, а член напряжённо упирается в зубчики молнии, когда Оскар ещё сильнее обвивает его плечи. Макс отстранённо думает, что же он такого хорошего сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить это.              Он кое-как умудряется освободить себя от боксеров, и Оскар воет, когда чувствует жар на своей вульве. Это надломленный звук, сырой и уязвимый, от которого у Макса сводит зубы от желания. Он ощущает, где именно намок Оскар через его брифы — мокрая ткань трется о ствол, выбивая из него стон. Будь в нем больше силы воли, он бы сделал все правильно, раскрыл бы Оскара пальцами, пока тот по-настоящему не начал бы плакать. Но в нем её недостаточно, поэтому он только находит ластовицу трусиков Оскара ещё до того, как мозг успевает догнать.              Его член дёргается, когда кончики пальцев скользят по киске Оскара. Она почти течёт, влагалище жадно сжимается и пульсирует — Макс отводит трусики в сторону, освобождая себе достаточно места. Довольно эгоистично, но ему нравится, как Оскар растягивается вокруг него. Когда он пристраивает головку, в сознании проносятся образы Оскара, пьяного от оргазма.              Макс-трахни-меня-пожалуйста-всегда-такой-большой-не-могу-принять-тебя-так-туго-так-хорошо-не-могу-Макс-Макс-Макс.              Оскар наконец скользит вниз, а Макс едва не ломает себе пальцы. Это всегда проверка его собственной выдержки — сидеть неподвижно, пока Оскар растягивается на его члене. Это буквально ритуал, который совершенно с ним не вяжется, который совершенно не соответствует тому, как он хочет перевернуть их обоих и ебать Оскара до тех пор, пока тот не начнет пускать слюни на подушки, издавая эти тихие «а~ах», которые постоянно звучат в голове Макса одинокими ночами. Но это соответствует Оскару — его маленьким ладоням, вцепившимся в футболку Макса точно за спасательный круг, медленно принимая его в себя.       Тело Оскара никогда не перестанет быть чудом для Макса. Который знает, что у него больше среднего, из-за чего некоторые случайные партнеры отказывались продолжать, как только была снята одежда. По этой причине они скрупулезно составляли план, прежде чем пригласить Оскара в свою постель, заранее готовясь к ситуации, где Макс просто со стороны руководил бы процессом, пока Оскар трахался с Шарлем. Но глаза Оскара лишь расширились и заплыли восхищением, а лицо засияло чем-то волшебным, когда он непристойно маленькой ладошкой обхватил его член и взмолил о нём.       Макс предполагает, именно поэтому они оказались здесь. Однажды Оскар уже объяснял это — румянец на его щеках выделялся даже во мраке спальни. Иногда ему просто хочется быть заполненным. Не выебанным, а просто полным. Защищенным и уютно устроенным в их руках, пока его разум блуждает только на их членах. Окруженным заботой, разбалованным, и даже больше того — просто маленьким сокровищем, принадлежащим только им.              Оскар скулит, достигнув только половины члена, — тело словно цепенеет, пока он безуспешно пытается резко опуститься бедрами вниз. И так всегда: его детка так заводится, что забывает, как вообще принять его с затуманенным сладкой ватой сознанием. — Дыши, liefje, — напоминает ему Макс.       Оскар будто взаправду забыл об этом, пока Макс не сказал, — дыхание из прерывистых глотков становится медленными вздохами с тем, как его тело открывается. Руки Макса на его талии, сильные, но ласковые, и он чуть поворачивает голову, чтобы прижаться поцелуем ко лбу Оскара.        — Вот так, детка. Осторожно и медленно, да? Я знаю, что ты можешь принять меня.       Кажется, эти слова что-то делают с Оскаром — его тело начинает дрожать, когда он медленно сползает ещё ниже, пока не остаётся всего несколько дюймов. Макс думает, что вот-вот сойдёт с ума. Да, наверное, уже сходит. Оскар всегда такой мокрый, киска пульсирует резкими, отчаянными спазмами, пытаясь принять ещё больше. Каждое такое трепетание разгоняет огонь по коже Макса, и ему приходится силой удерживать свои бёдра неподвижными, пока Оскар наконец-то, наконец-то полностью не садится на его член. — Такой хороший мальчик, Оскар, — гордость буквально исходит из него, сочится вместе с тонкой плёнкой пота, покрывающей их обоих. — Очень хороший, просишь меня о том, что тебе нужно, позволяешь заполнить твою прелестную киску. Блядство, всегда мокрый и узкий для меня.       Оскар млеет от похвалы, его горячий, приоткрытый рот прижимается к ключице Макса. Бёдра Оскара крепче обхватывают его, и они одновременно издают стон, когда Макс медленно толкается бёдрами, входя глубже. — Спасибо, — хнычет Оскар ему в шею. На секунду это заставляет Макса расчувствоваться, целый поток мыслей рвётся с его губ, но в итоге он просто крепко обнимает Оскара за спину. Ещё один поцелуй — на этот раз в висок. — Всегда пожалуйста, малыш, — говорит Макс, и в этих словах больше искренности, чем в чём-либо, что он когда-либо говорил в жизни. — Тебе удобно? — Оскар кивает, слова уже потерялись где-то в том месте, куда уходит его сознание. — Хорошо. Я здесь столько, сколько тебе нужно.       Оскар соврёт, если скажет, что не знает, когда всё это началось. Он всё ещё помнит, как попросил Шарля найти его командную форму перед тем, как самому уйти на фотосессию — тогда-то лиловый секрет, забытый на дне его чемодана, достал Шарль с прерывистым вздохом. Оскар зашёл в спальню и увидел Шарля, держащего его юбку, а ткань была мятой и испорченной, как и сам Оскар, пока тот не заметил восхищение в глазах Шарля и Макса.              Это был медленный процесс — позволить Максу и Шарлю увидеть его в сабспейсе. Он боролся с собой почти на каждом шагу, сопротивлялся и кричал внутри собственной головы, пока их спокойные руки не вытянули это из него. Они всегда были рядом, с лицами, полными желания и терпения, пока Оскар постепенно отбрасывал слой за слоем своих сомнений. Настоящий, защищённый — даже когда он, как оленёнок, спотыкался о собственные желания.              Он не уверен, как долго уже находится в таком состоянии — сознание в блаженной пустоте, а телевизор тихо бормочет где-то позади. Голова гудит от удовольствия, которое доходит до самой глубины. Так почти всегда: его мозг разливается сиропом и замедляется, пока бёдра беспомощно подёргиваются. Этого недостаточно, чтобы кончить, но хватает, чтобы сознание оставалось лёгким и парящим, пока он наслаждается тяжестью Макса внутри себя.       Он всегда чувствует себя совсем маленьким в такие моменты. Словно он — нечто невесомое на ветру, пальцы слегка подёргиваются, пока он теряется в статическом шуме собственного сознания. Поначалу он стыдился этого. Заставлял себя отводить взгляд каждый раз, когда Макс или Шарль переплетали пальцы после гонки. Приказывал себе не думать о том, как их пальцы легко обхватывают его запястье и полностью закрывают его большой палец. Загонял ту часть мозга, которая мурлыкала от удовольствия каждый раз, когда Шарль клал руку ему на поясницу, опуская её всё ниже и ниже, пока не убедил себя, что это нормально.              И в этом не было никаких проблем, по крайней мере — не таких, о которых он думал. Они дают ему всё, о чём он просит, и по утрам, когда они выводят его из кухни, их накачанные торсы делали его совсем крошечным. Руки скользили вверх по выступающим рёбрам, пока они трахали его так, будто это было единственное, чего они хотели. Он мог утонуть в этом — и, скорее всего, уже утонул. Веки тяжелеют, а киска пульсирует, когда он наконец позволяет себе быть.              Макс что-то печатает в телефоне, щелчки клавиатуры сливаются с шумом дождя. Свободной ладонью он скользит по позвонкам на спине Оскара — тепло и успокаивающе, заставляя Оскара лениво ерзать у него на коленях. Он знает, что из уголка его губ стекает немного слюны, и мокрая рубашка Макса — достаточное тому подтверждение. Но ему плевать, не тогда, когда он такой полный и так о нём заботятся, что это вытекает у него из ушей, как вода.              Он позволяет этому чувству поглотить себя, а дождь превращается в белый шум, когда он чувствует, как пульсирует его клитор. Кожа гудит от удовольствия, неторопливости и сладости — он опускается ниже. Его разум замедляется, пока он не превращается в сплошной комок нервов, искрящийся и обнажённый, позволяя прикосновениям Макса растекаться по нему.              Он не уверен, как долго они остаются в таком положении; тепло просачивается сквозь одежду, и Оскар даже не может сказать, где заканчивается он сам и начинается Макс. Линия мышц на его плече удивительно удобная под щекой Оскара. Член — боже, его член — такой тяжёлый внутри него. Каждый раз кажется, что он перестраивает его внутренности, чтобы идеально подстроиться под Оскара, и это делает Оскара почти глупым.              Это то, что он любит: быть настолько открытым на больших членах своих парней до тех пор, пока его мозг не превратится в жидкость. Быть милой штучкой, которую они заполнят спермой, пока она не начнет вытекать из него, и их воркование о том, насколько прелестно выглядит их грязная детка, когда наполнена. Воспоминания о том заставляют его сжаться на Максе, и покачивание бедер его парня вызывает звонкий скулеж из глотки. — Маленькая шлюшка, да, mon rêve? — эхом звучит голос Шарля в сознании, и он кивает, окончательно затерявшись в лесу своих воспоминаний.       Ощущение, будто они всегда подходят друг другу, все трое превосходно дополняют друг друга вне зависимости от комбинации. Он даже может расплакаться, если будет долго размышлять об этом.              Звук открывающейся двери выводит его из оцепенения, и щеки вспыхивают от паники, пока он пытается скрыть свою непристойность. Он даже почти думает, что ему это удастся, но Макс хватает его за бедра и тянет вниз, усаживая Оскара обратно на свой член, будто тот принадлежит ему. Он и принадлежит. — Я до-ома, — пропевает Шарль из коридора, и Оскар снова прячет личико в шее Макса — смущение струится по его спине.       Это иррационально. Шарль видел его и в более компрометирующих ситуациях, чем эта. Но мысль о том, что Шарль увидит его в задранной юбке, сидящим на члене Макса, как щенок на лакомстве, ошеломляет его затуманенный мозг. — Мы здесь, — отзывается Макс, и Оскар панически взвывает, стискивая футболку Макса сильнее. Его парни — само зло. Да, он так и думает.       Шаги Шарля были неторопливыми, когда он направлялся в гостиную, и Оскар был уверен, что Макс чувствует, как его сердце сбивается с ритма, когда звук поступи Шарля замирает в прихожей. — О, — выдыхает Шарль. Оскар понимает, что его поймали, и унижение пробегает по позвоночнику, пока он изо всех сил пытается не заёрзать на члене Макса. — Привет, малыш. — Привет, — удаётся выдавить Оскару. Он знает, что его голос дрожит, но если он будет игнорировать — значит всё не по-настоящему. Законы Вселенной и всё такое. — Мило выглядишь, — голос Шарля пропитан благоговением, и Оскар лишь сильнее утыкается в шею Макса: горячее смущение облизывает его грудь, когда он чувствует, как его киска трепещет от комплимента. — Невероятно, — подтверждает Макс, и Оскар знает, что из-за их близости он слышит свой хриплый стон, срывающийся с его губ. Молится, чтобы расстояния было достаточно, чтобы Шарль не услышал. — Малыш, — Оскар не уверен, в какой момент Шарль оказался так близко, но вот его кольца уже царапают кожу головы, пока он прочесывает пальцами волосы Оскара. — Могу я увидеть твоё прелестное личико? Мне бы очень хотелось поцеловать тебя.       Оскар хочет. Боже, он так сильно хочет поцеловать Шарля. Но туман смущения, заполнивший его сознание, заставляет его прирасти к своему месту — голова слегка покачивается от смеха Макса под ним. — Не смущайся сейчас, — мурлычет Макс. Он поднимает ладонь с талии Оскара и нежно обхватывает пальцами его подбородок — Оскар не в силах сопротивляться, когда его взгляд поднимается к лицу Шарля.       Оскар наблюдает, как на лице Шарля появляется выражение узнавания. Отстранённо он осознаёт, как, должно быть, выглядит. Щёки покрываются румянцем, из уголков открытого рта стекает слюна, когда он сквозь ресницы смотрит на своего парня. Челюсть Шарля на мгновение отвисает, взгляд скользит по телам Оскара и Макса, зрачки расширяются.              Он всё ещё в рабочей форме — чёрная водолазка облегает верхнюю часть его тела так, что Оскар считает это невероятно сексуальным, и бежевые брюки, которые выглядели бы скучно на ком угодно другом. Сам Оскар чувствует себя ужасно голым, и щёки вспыхивают красным, пока он пытается вспомнить, как вообще функционировать. — Хочешь посмотреть? — Оскар уверен, что Макс — чистое зло. Подлый, злой и жестокий — он поднимает юбку Оскара, чтобы показать, где соединяются их тела. — Ебать… — Шарль сильнее стискивает его волосы, и Оскар скулит. Его бедра непроизвольно дёргаются, а стон, который срывается с губ, когда Макс ответно толкается в него, звучит непристойно в тишине комнаты.       Макс успокаивает его, и Оскар чувствует себя таким маленьким под блуждающим взглядом Шарля, словно тот хочет запечатлеть эту картину в памяти. Ему невероятно жарко, член Макса невозможно игнорировать, когда он смущённо извивается под оценивающими взглядами своих парней. — Бедняжка, — воркует Шарль. — Ты был таким нуждающимся и мокрым до того, как я вернулся домой. Хотел член в своей милой киске, как хорошая девочка?       Оскар вздрагивает, словно его ударили током, голова дёргается в прерывистом кивке, а бёдра снова двигаются.        — Блять, — глухо стонет Макс. — Он ощущается как мечта, Ша.       Шарль смеётся, легко и беззаботно, проводя ладонью по щеке Оскара. Большим пальцем он проскальзывает в приоткрытый рот Оскара, и тот без толики смущения инстинктивно обхватывает его губами. Шарль нажимает на язык, и Оскар чувствует, будто движется сквозь патоку — мозг становится липким от желания, которое видно в сильно расширенных зрачках Шарля, когда он ощущает, как Оскар облизывает подушечку его пальца. — Слышишь это, малыш? — широкая ухмылка расплывается на лице Шарля. Он присаживается на корточки и цепляет пальцем зубы Оскара, чтобы открыть его ротик. — Твоя киска доставляет Максу удовольствие. Думаю, ты заслуживаешь награды, верно? Оскар кивает, и в голове тут же становится пусто — Макс трахает его медленными, глубокими толчками. Он чувствует, как ещё больше слюны стекает по подбородку, когда Шарль наклоняется и целует его в уголки губ. Он уже чувствует себя ужасно близко, тело становится горячим и размытым от удовольствия, пока он согревает член Макс — Ради такого зрелища можно возвращаться домой, — вслух размышляет Шарль. — Наш прелестный малыш, весь грязный и мокрый, сидит на большом члене. Как долго ты уже на нём?       Оскар не знает. Он вообще ничего не знает, кроме глубоких толчков Макса в свою киску и почему Шарль не трогает его ещё больше, и больше, и больше… — Блядь, — рявкает Макс, и Оскар почти вопит, когда крепкие руки на его талии начинают поднимать и опускать его на члене. Он чувствует себя куклой — милой, глупой — и его живот судорожно сжимается. — Ты должен кончить в него, — бесцеремонно заявляет Шарль.       Как будто не от его слов Макс и Оскар одновременно стонут так, словно их ударили. Да, да, Оскар хочет, чтобы Макс кончил в него. Хочет истекать его спермой, пока Шарль не заполнит его своим членом до самого конца. — Ох, милый, — успокаивает его Шарль, и только тогда Оскара пронзает жар от ужасающего осознания, что он произносил всё это вслух. — Грязная маленькая штучка, да?       Лобковая кость Макса резко ударяется о клитор Оскара, и тот складывается пополам, падая вперёд, в руку Шарля. Оргазм дразняще близко — настолько, что удовольствие полностью выжигает ему мозг. Большой палец Шарля заходит чуть глубже в рот, и Оскар давится громким, некрасивым звуком, который тонет в низком, животном стоне Макса, будто того только что подстрелили, в тот самый момент, когда киска Оскара начинает яростно сжиматься вокруг него. — Пожалуйста, пожалуйста, прошу, прошупрошупрошу, — Оскар даже не уверен, чего он просит; глаза блестят, зрачки полностью затопили радужку, а Шарль только усмехается ему сверху, словно какое-то божество, требующее жертву. — Будь умничкой и кончи в него, Макс, — уточняет Шарль, и улыбка Чеширского кота переходит на лицо Макса, когда его темп становится бешеным. — Думаю, наш малыш заслужил быть наполненным, разве нет? — Боже мой… — Макс говорит что-то ещё, но мозг Оскара коротит, точно перегоревший трансформатор. Он чувствует, как Макс изливается в него, горячие всплески удовольствия окрашивают его стенки, а влагалище дико сжимается вокруг члена его парня. Голодный. Порочный. Полный.       Прилив оргазма медленно отступает, пульсации удовольствия затихают, пока Оскар постепенно возвращается в себя. Он смутно осознаёт, что Шарль целует его — язык настойчиво проникает в рот, словно пытаясь поглотить Оскара целиком. Макс успокаивающе гладит его по бёдрам, и Оскар почти плачет, когда Макс поднимает его со своего обмякающего члена и пересаживает на колени Шарля. Он течёт, и это вызывает лёгкую панику, которая утихает только тогда, когда Шарль устраивает его на своём члене. Киска чувствительная и уже хорошо растянута, и Оскар чувствует, как веки начинают тяжелеть и закрываться. — Просто ахуенно, — доносится откуда-то голос Макса. Оскар слепо тянет руку, и она почти безвольно падает, пока Макс не переплетает их пальцы. — Ахуенно, — соглашается Шарль, и его голос обволакивает это слово с преданностью. Оскар падает ему на грудь, полностью бесформенный и сытый. Он чувствует дикий пульс Макса кончиками пальцев и убаюкивающее движение груди Шарля под собой.       Шарль целует его лицо. В лоб, два раза в яблочки щёк, в переносицу — и Оскар морщится от щекочущего дыхания. Шарль снова улыбается, глаза блестят, а щёки розовеют. Я люблю тебя, — думает Оскар.       Макс произносит это за него.