У нас есть всё для вас!

      Переулок держался мокрого кирпича, крича сыростью и кофейной гущей — забегаловка на углу давно забила трубы, но хозяин никак не чинил вышедшее из строя оборудование и не обслуживал сомнительное строение. Стены облезли до жёлтой штукатурки, граффити съёжились под слоями чужеродной краски. Здесь всегда было темно даже в полдень, а сейчас, когда фонари только начинали заливаться оранжевым, переулок казался малой щелью между зданиями, куда не долетает свет.       Девушка стояла перед дверью.       Она не курила уже три года, но пальцы бездумно искали сигарету — жест, остающийся, когда привычка умирает, а память о ней продолжает влачить своё существование. Смотрела на свою подругу, затем — на дверь, после — снова на неё. Думала. Взгляд у женщины напротив был тяжёлый, с лёгким давлением — человек, получив идею, загорелся ею; уже всё решил, но всё ещё ждёт, что ты скажешь «не ходи». — Дальше будет только хуже, — сказала она, даже не зная, почему произносит это. Из раза в раз — одно и то же. Может быть, когда-то ей говорили так же? Может быть, потому что это действительно была правда! С этим всегда так: дальше становится хуже, но ты идёшь всё равно! — Зайдёшь? — спросила старшая подруга.       Девушка покачала головой, и её пальцы — те самые, что искали тонкую бледную палочку — вцепились в манжет куртки, скрутили ткань в подобие жгута. — Не могу, я… — она сглотнула, и в горле что-то щёлкнуло, сухо, как ломающийся сучок. — Я уже заходила. Один раз. Давно. Он сказал, что я вернусь. И я вернулась. Для тебя. Прости, но туда — без меня.       Подруга открыла рот — наверное, хотела спросить, когда и зачем. Но девушка вдруг шагнула вперёд, сжала её ладони — своими ледяными чужие тёплые — и произнесла почти шёпотом, так, что слова встали между ними, как наговор: — Кто ищет — тот всегда найдёт.       Потом развернулась и ушла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. Каблуки цокали по плитке. Звук становился всё тише, пока не растворился в городском гуле.       Женщина осталась одна перед дверью.

***

      Она знала этот переулок. Здесь пахло плесенью и жареным луком. Здесь никогда не было двери. Только стены, выщербленные временем, и ржавый козырёк, с которого по весне выжидающе капало за шиворот.       Теперь была дверь.       Тёмное дерево с прожилками, как кожа старика. Ручка — львиная голова с зажатым в пасти кольцом, бронза тронута зелёной патиной. Колокольчик над притолокой такой старый, что язык стёрся до тонкой спицы.       Она толкнула дверь.       Колокольчик всхлипнул — как спящий доселе отголосок, который разбудили.

***

      Внутри было тесно от запахов. Не то что бы их смесь — скорее их одновременность: пыль старых книг, которая чувствуется не носом, а нёбом, сладковатая горечь корицы, странно знакомая приторная, как засохшие духи на запястье, и ещё что-то металлическое — вспревшее под рукой железо или старое варево после дождя? Что бы ни было,воздух неизменно давил на барабанные перепонки, хотя давления как такового не было — просто тишина была слишком плотной.       Полки уходили вверх, теряясь в зеленоватом полумраке. На них — склянки с мутным содержимым, книги в кожаных переплётах, которые, казалось, дышали, латунные механизмы с шестерёнками, застывшими в неловком молчании. Света не было видно, но он был — бледный, с оттенком старой плесени.       В центре комнаты, на табурете с подломанной ножкой, сидел парень. Он сидел боком, почти скрючившись, и что-то растирал в каменной ступке. Пестик ходил по кругу — тяжело, со скрежетом, который отдавался в зубах как скрип мела по доске.       Волосы у парня были зелёными, как налёт мха на старой бронзе. Непослушные патлы торчали кудрями в разные стороны, и на макушке содрогался непослушный вихор — совсем детский, нелепый. Фартук ремесленника поверх растянутого свитера выглядел так, будто в нём месили глину. Носки — один жёлтый, яичного оттенка, другой сине-белый, в полоску, как верх у моряка — выглядывали из домашних тапок с порванным задником. — Добрый вечер, дорогуша, — сказал он, не поворачивая головы.       Голос — не старый, не молодой, без особых примет. Просто голос. Нормальный. От этого отнюдь не становилось легче. — Здравствуйте, — она помялась на пороге, не зная, куда деть руки. — Мне сказали, Вы можете помочь, и вот, я… — Не торопитесь, — он поднял палец, и пестик замер. — Сначала сядьте.       Она оглянулась. Рядом с ней стоял стул. Тёмный, с прямой спинкой, без резьбы. Она поклялась бы, что секунду назад его там не было, да вот только что делу то?       Женщина села. Стул оказался удобным — слишком удобным для своей неуклюжей формы. — Меня зовут… — Я не спрашивал вашего имени, — парень наконец повернулся. Веснушки, россыпью по скулам и переносице. Глаза — зелёные, но едва ли темнее волос, цвета водорослей под водой. Улыбка — не добрая, не злая, не загадочная — простодушное выражение, прилипшее к губам человека, который слушал радио, работающее на частоте, которую никто больше не ловит. — У нас есть всё для тебя, милочка! Ну или почти всё. Или чуть больше, чем всё. Это зависит от того, кто ты, а не от того, как ты назвалась.       Она промолчала. — Что потеряно? — Кольцо, — голос дрогнул. Горло сжалось спазмом, который она не заказывала. — Обручальное. Пропало три дня назад. Я перерыла всё. Дом, машину, сумки на работе. Подруг спросила — никто не видел. А без него… — она запнулась, потому что не знала, как закончить. — Без него... кажется, ты потеряла не только кольцо, — закончил парень. Ни вопроса, ни насмешки. Просто констатация, как прогноз погоды: ожидается похолодание.       Он поднялся со скрипом расслабленного табурета, подошёл к полке, провёл пальцем по ряду стекла, производя прерывистую цепочку стука — не глядя, на ощупь, как слепой. Выбрал три из подвернувшихся под руку. Вернулся к ступке. Зачерпнул горсть сухих листьев — те хрустнули под пальцами, как прошлогодний гербарий. Добавил кору, белую пыль из шкатулки, что-то чёрное и рассыпчатое, похожее на пепел.       Пестик снова заскрежетал. — Кольца не теряются, — сказал он, растирая. Звук стал мягче — трава превращалась в пыль. — Кольца прячутся. От обид. От усталости. От слов, которые сказаны слишком громко, и от тех, что не сказаны вообще. Твоё колечко прячется ровно три дня, четыре часа и… — он покосился на будильник в углу.       Стрелки застыли на без десяти три. — …и семнадцать минут. Это много.       Он поставил ступку на низкий столик, выудил откуда-то чайничек — старый, услужливый, с истёртой эмалью — и налил кипяток прямо в камень. Вода зашипела, пар рванул вверх — густой, белый, с запахом полыни, мяты и ещё чего-то, от чего нёбные миндалины сжались в узелок. — Это… чай? — спросила она. — Вроде того, — он усмехнулся.       Женщина подняла непонимающий взгляд, встречаясь с пареньком глазами. Тот пожал плечами. — Это то, что вам необходимо, — протянул кружку. Глиняную, неглазурованную, шершавую, как наждачная бумага. Жидкость внутри была тёмной — не коричневой, а почти чёрной, с красноватым отливом, как переваренная кровь. — И… что я должна делать? — Шептать. — Он пододвинул кружку ближе. — Наклонитесь к пару и шепчите всё, что помните. Вслух — пусть пар забирает. Как надевали кольцо. Как снимали. Что чувствовали. Чего боялись.       Она взяла кружку. Дно было горячим, но терпимо. — А кто… кто должен услышать?       Парень уже сидел на своём табурете, поджав ногу. Он не ответил — просто смотрел в угол, где стоял молчащий будильник, и ждал.       Она наклонилась к пару. Горячий воздух ударил в лицо, и на секунду ей показалось, что она тонет — в чём-то более плотном, чем обычная вода, в чём-то вязком, что забирается в ноздри, оседает на губах.       И она зашептала.       Сначала тихо, неуверенно — слова цеплялись друг за друга, путались. Она поведала пару о маленьком ювелирном магазине на окраине, где они покупали кольца. Как он сказал: «Это чуть дороже, чем мы думали, но я хочу, чтобы ты улыбалась». Как его пальцы дрожали, когда он надевал кольцо ей на палец — большие, грубые пальцы, а тряслись как у подростка.       Парень не двигался. Только веки приопустились — не закрыл глаза, а просто смотрел сквозь ресницы, будто читал что-то, написанное на внутренней стороне её черепа.       Пар оседал на лице, влажный, липкий. Женщина шептала дальше. О том, как в первые месяцы крутила кольцо на пальце, привыкая к тяжести. О том, как эта тяжесть казалась обещанием на всю жизнь. О том, как потом перестала замечать — кольцо стало частью руки, как ноготь, как кожа, как сустав.       А потом голос сел.       Потому что она зашептала о прошлогодней годовщине. Как он забыл — не столько забыл, сколько не вспомнил, пока её мать не позвонила с поздравлением. Как она сорвала кольцо с пальца — резко, с болью, и швырнула в стену. Металл звякнул, отскочил, покатился под шкаф. Как он промолчал. Встал на колени, достал кольцо, положил на тумбочку. И вышел курить. А она надела кольцо только утром — и металл показался донельзя холодным.       Она шептала о том, как стала снимать кольцо на ночь. Раньше — никогда, даже в душе не снимала, а теперь — снимала! Однажды так вообще потеряла его на целый день — сунула в карман пальто и забыла. И когда вспомнила, то первым чувством был не ужас, а облегчение.       Как же потом она ненавидела себя за это облегчение.       Слёзы потекли сами — не от горя, а от какого-то внутреннего сжатия, будто кто-то оттягивал затылок, стараясь вырвать волосы, медленно и неэффективно, выжимая влагу из глаз. Она не вытирала их. Капли падали в кружку, и пар шипел, когда слеза касалась поверхности.       Женщина не заметила, когда его руки легли поверх её. Тёплые. Пальцы длинные, с грязью под ногтями — земля или трава. Он не обнимал её, нет, он просто накрыл её ладони, сжимающие кружку, и замер. — Довольно, — сказал он. Голос стал ниже, без той пустой приветливости. — Всё, дорогая, хватит.       Она подняла глаза. Он не смотрел на неё. Глядел в угол, на будильник. Стрелки всё ещё показывали без десяти три. Но она была готова поклясться, что секундная стрелка сейчас была в другом положении.       Парень убрал руки. Некоторое время сидел молча, перебирая пальцами воздух — так слепые читают Брайль. — Кольцо под кроватью, — сказал он наконец. — Между третьей и четвёртой рейкой. Ты снимала туфли в тот вечер, когда он сказал, что устал.       Она вспомнила. Прошлый вторник. Он пришёл с работы раньше обычного, сел на край кровати, долго молчал. Потом сказал: «Я устал». Она тогда ответила: «Бывает. Приготовь ужин, пройдёт». Он приготовил. Они поели в тишине. — Ты не спросила, из-за чего именно он устал, — сказал парень. И в его голосе не было никакого осуждения. Только усталость — не своя, будто он нёс на себе эту усталость за неё. — Нет, — прошептала она. — Не спросила.       Он кивнул, словно ожидал этого ответа. Полез в карман фартука — долго шарил, хотя карман был маленький. Нашёл ещё парочку неизвестных дополнений для того, что он перетирал в ступке. — Сколько я должна? — она потянулась за кошельком.       Он посмотрел на купюры, которые она вытащила — несколько тысяч йен, смятые, как из кармана джинсов. Так легко отдаёт деньги, так привычно.       Легко пришло — легко и уйдёт.       Его лицо не изменилось, сохраняя расслабленное выражение. Он перевёл взгляд на её пальцы, сжимающие кошелёк. — Плата уже взята, — сказал он. — Когда? Я ничего… — Пока вы шептали. — Он коснулся кончика своего носа. — Ты отдала его запах.       Она замерла. Слова не укладывались в голове. Запах — это не предмет. Запах — это… что, воздух? — Что значит «отдала»?       Он посмотрел на неё прямо. В его зелёных глазах мелькнуло что-то... что-то. На секунду ей показалось, что она видит ничего и всё сразу. Присутствие чего-то, что должно быть, но стёрто, как клячкой. — Это значит, милая, — он произносил слова медленно, будто вынимал их из себя по одному, — что когда ты обнимешь его сегодня, ты не почувствуешь его запаха. Вообще. Ни пота, ни шампуня, ни того, что бывает только у него. Ничего, кроме тепла кожи. Оно останется. Запах — нет. — Верните, — голос сел до шёпота. — Пожалуйста. Я заплачу. Настоящими деньгами. Сколько скажете.       Он покачал головой. И улыбнулся — той же отсутствующей улыбкой, которая не касалась глаз. — Не могу, милая. Не потому что не хочу. Я просто не могу. Иногда каждому приходится… — он замялся, провёл ладонью по лицу, и на секунду она увидела — нет, не слабость, скорее смирение. — Иногда получается не всё. Мне жаль.       Она хотела закричать. Или швырнуть в него кружку. Или разрыдаться прямо здесь, в этой пыльной лавке, где пахло чужой кровью и чужими слезами.       Вместо этого она встала, застегнула кошелёк и сдержанно сказала: — Спасибо.       Слово вышло сухим, как прошлогодний лист.       Он кивнул, не глядя на неё. Пестик снова заскрежетал — он уже растирал новую порцию.

***

      Дверь за ней закрылась. Колокольчик промолчал.       Она вышла на улицу. Фонари горели в полную силу, но свет показался тусклым, как будто она отвыкла от него за полчаса в лавке. — Глупости, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужеродно в пустом переулке. — Какой запах? Какая лавка? Просто старый дом, просто странный парень.       Она почти поверила в это. Почти.

***

      Дома муж готовил ужин — жарил овощи с тофу, стоя спиной к плите. Женщина подошла сзади, обняла его. Уткнулась лицом в затылок.       И ничего не почувствовала.       Она знала этот запах. Знала, что затылок пахнет сандалом — шампунь, который он покупает в одной и той же марке уже несколько лет. Знала, что кожа за ушами отдаёт чуть солёным, когда он вспотеет. Знала, что волосы хранят запах кухни — чеснока, масла, жареного лука.       Обоняние не отключилось — она слышала запах сковороды, запах собственного шампуня, запах старого ковра. Но в том месте, где должен был быть он, было ничего. Выемка. Как если бы из мира вырезали кусок и забыли залатать дыру даже воображением.       Она могла воспроизвести каждый этот запах по отдельности, но с ним, на нём — нет.       Она знала каждый из ароматов. Знала, но не чувствовала сейчас, стоя так близко к нему. — Что? — он обернулся, встревоженный. — Ты плачешь? — Нет, — солгала она. — Мыло сменил? — Нет.       Она улыбнулась, сжала его плечи чуть крепче, поцеловала в щёку. Губы почувствовали щетину, тепло, влагу от пара. Но запаха — ничего. — Вкусно пахнет, — сказала она.       Он не заметил лжи. Или сделал вид.

***

      Ночью она не спала. Сидела на кухне, крутила кольцо на пальце. Сняла — потом надела. Снова сняла. Положила на стол. Металл блестел в свете холодильника.       Всё, как говорил тот парень — нашла в зазоре пола, под кроватью. Сразу по приезде домой, сняв обувь, побежала в комнату.       Она держалась за кольцо так крепко, словно золото могло удержать то, что давно уходило.       Женщина закрыла глаза и попыталась представить его запах. Не вспомнить — представить. Мысленно приложила нос к его шее, к ключицам, к внутренней стороне локтя. Ничего — полное отсутствие. Как пытаться вспомнить вкус лимона, если у тебя никогда не было языка. Наверное.       Она открыла глаза. Взгляд упал на кольцо — маленькое, бледное золото, крошечный бриллиантик, который тогда, в магазине, показался ей слишком скромным. Она помнила эту мысль: «подружкам такое показывать стыдно». Помнила, как отогнала её. Помнила, как стыдилась уже через секунду.       Но она не помнила, когда в последний раз обнимала мужа не потому, что так надо — перед сном, после ссоры, из вежливости. А потому, что хотела.       Она не могла вспомнить. Не потому что память об этом стёрлась, но потому что этого не было. Или было так давно, что разницы нет.       Она посмотрела на кольцо, потом на дверь спальни, за которой он спал — с её стороны, ближе к выходу, как всегда. Подумала об их старой квартире. О кратких счастливых днях.       Пахнет... не пахнет. Воспоминания не откликаются.       Заплакала. Тихо, закрыв рот ладонью, чтобы не разбудить. Не от потери запаха — от понимания, что тот был только последней каплей.

***

      В лавке на другом конце города зеленоволосый парень закончил растирать травы. Он снял фартук, скинул его на спинку стула, который стоял теперь у самой полки — там, где его не было.       Потом открыл блокнот. Новый, но уже почти весь исписанный, он состоял из потёртых, измученных активным письмом страницами. Каракули, стрелки, зачёркивания, пятна от чая… очерки.       Он перелистнул на чистую страницу и написал что-то… но всё ощущалось не так, не тем.

      Он посмотрел на строчку. Ровное «цена» выбивалось из остального абзаца. Потом приписал ниже другое, кривое «излишек». Замер, глядя на пустое место. Пальцы, держащие ручку, слегка дрожали — едва заметно, как дрожит паутина на ветру.       Он поставил точку. Закрыл блокнот. Погладил обложку ладонью — не нежно, не бережно, скорее устало, как гладят спящего ребёнка, которого не на что кормить. — Больше так не может продолжаться.       Яркое напоминание на форзаце:

« Нужно возвращать долг. »