Про то, про это и про них

Если спросить у рядового члена мафии, что Дазай не умеет делать, вам вряд ли ответят на этот вопрос. Список там, конечно, был бы внушительным и содержал по меньшей мере сотню пунктов, но перечислять их вслух решился бы только человек с терминальной стадией рака: ему всё равно уже нечего терять. В списке были бы вещи вроде вождения машины, шитья, готовки, умения нормально общаться с людьми, способности радоваться жизни и прочих совершенно банальных штук, которые Дазаю кажутся попросту лишними. Он не водит нормально машину, потому что это скучно; в шитье он весьма талантлив — особенно, когда нужно приметать к одежде Чуи заплатку с обидной надписью; готовка — удел существ, которые видят смысл в еде и не умеют питаться воздухом, а «нормальное общение» в принципе субъективно. Что до умения радоваться жизни… Тут всё немного сложнее. Дазай, может, и хотел бы, только жизнь не особенно хочет его в ответ. Даже сейчас, когда он искренне, от всей своей маленькой прогнившей и вредной души старается ради кого-то другого, вселенная ему будто бы говорит: «Созидание — это не твоё, окстись, ляг, поспи, поумирай». Итак, по мнению самого Дазая, единственное, что у него правда выходит так себе, — это «романтика». В самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Один сайт в Интернете говорит, что «романтика» — это проявление чувств. Не уточняет, каких именно, но вряд ли речь идёт о чистейшей незамутнённой ненависти с проявлением насилия и пожеланиями скорейшей смерти. Другой ресурс подсказывает, что главное в «романтике» — это искренность и душевные порывы, но Дазай весьма скептически относится к этому описанию. Его душевные порывы в виде горячего кофе, вылитого на постель спящего Чуи, и эклеров с «Каролинским жнецом» не были оценены по достоинству принимающей стороной. Кстати, о ней: почему-то ни один сайт не говорит о том, что «принимающая романтику сторона» должна быть ну хоть сколько-то адекватной, а ведь это важно! — Дазай, сука, долбоёб ты рукожопый! — орал проснувшийся Чуя, когда кипяток ошпарил ему руку через одеяло. — Ты дебил, а?! Я тебе знаешь куда эти пирожные хреновы сейчас засуну?! — вопил он, швыряясь эклерами в старательно уворачивающегося Дазая. — Да пошёл ты, конченый, — сказал вчера вечером Чуя. Это были его слова на отказ Дазая «прошвырнуться завтра по городу и посидеть где-нибудь». Дазай отказал в своей манере — лениво помахал ладонью и сообщил, что «выгул собак у него в расписании только по вторникам и четвергам». О, конечно, он понял намёк, а вот Чуя шутку не понял и знатно оскорбился, хлопнув дверью своей комнаты. Дазай тогда пошаркал ногой возле неё, подумал с пару минут, но так и не постучал: была высока вероятность, что ему в лоб прилетит чем-то тяжёлым. Намёк Чуи был таким же простым и понятным, как он сам. Всё между ними изменилось несколько месяцев назад, когда они, будучи слегка подшофе после одной совместной миссии, обменялись «рукопожатиями». Так Дазай называл это про себя, чтобы даже в собственной голове не признавать того, как потрогал чужой член. Ладно, не чужой, ладно, не просто потрогал, ладно, это было взаимно, но так легче не становилось. После этого количество издёвок в сторону друг друга выросло в геометрической прогрессии. Вместе с ним поднялось до отметки «неприемлемо» и количество случаев, когда Чуя оказывался непривычно близко. С тех пор «рукопожатие» случалось ещё трижды, «обмен бактериями из ротовой полости» — одиннадцать раз, разговоры о том, что это вообще было, — ноль. Дазай и не стремился обсуждать происходящее, да и Чуя, кажется, тоже. Всё просто… происходило. И происходило бы и дальше, почему нет — по крайней мере, Дазай узнал, что такое тахикардия и зуд внизу живота, так что это было даже полезно. Но вот Чуя говорит про «прошвырнуться завтра» именно в тот момент, когда Йокогама — да и весь мир — немного сходит с ума от приближающегося дня влюблённых. Чуя не упоминал никакую романтику, не звал смотреть на луну и обжиматься в будке для фотографий, чтобы повесить у них в кабинете корявый снимок с розовыми фильтрами. Но ведь он имел в виду… что-то? И Дазаю — впервые в жизни — было банально некомфортно от мысли выносить это «что-то» на всеобщее обозрение. Поэтому он оказывается в точке, где одновременно пытается своеобразно — без слов — извиниться и принести эту идиотскую романтику в эту глупую жизнь. Спустя час разнообразных запросов он выходит на страничку в Интернете, которая объясняет, как украсить комнату. На фотографиях из фотостоков красуются розовые плюшевые мишки и конфетти в виде сердечек — Дазай видел уже нечто подобное в одном магазине, куда Мори отправил их с Чуей за подарком на день рождения Элис. — Графство Блевонье, — так Чуя окрестил тот магазин, чем дал понять, что мишки и конфетти ему как-то не вкатывают. Дазай кривит губы, листает страницу, чтобы скрыть эти снимки с похорон Барби, и доходит до более-менее внятных инструкций. «Закажите шарики в виде сердец», «вырежьте сердца из бумаги», «зажгите свечи в виде сердец», «выложите фрукты в виде сердец». Как вырезать сердца Дазай, конечно, знает, но вряд ли имеется в виду именно это и… Спустя полчаса он удовлетворённо кивает сам себе и отряхивает ладони. Понадобилось немало сноровки, чтобы перетащить из подземной лаборатории четыре банки с заспиртованными человеческими сердцами так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Может, вопросы у десятка свидетелей и были, но никто не рискнул их задать, поэтому теперь комнату Дазая украшают скляночки — по одному на каждый месяц их с Чуей… нового этапа неприязни? Следующий час он орудует ножницами, которыми обычно нарезал бинты: наконец-то пришёлся к делу учебник по этикету, который вручила ему ещё верящая во что-то лучшее сестрица Коё. Страницы о том, как вести себя на официальных мероприятиях, превращаются в кривые бумажные сердечки, которые Дазай «в творческом порыве» раскидывает по комнате. Это выглядит даже сносно, если не обращать внимание на углы, в которые он затолкал грязные вещи и мелкий мусор. Где-то на этом моменте весь энтузиазм и заканчивается, потому что за шариками, фруктами и свечами придётся идти на улицу или отправлять кого-то из «шестёрок». Оба варианта звучат отвратительно, и Дазай несчастно пристраивается на край постели. В туфле чешется и ноет палец, попавший в дырку на носке, встрёпанные волосы лезут в глаза, разбросанные сердечки с другого ракурса похожи на неровный картофель. — Отвратительный Чуя… Заставляет меня делать всё это… Отвратительный, ужасный, противный Чуя, надеюсь, ты сейчас очень страдаешь. Может, ну её, эту «романтику»? Ну увидит Чуя старания, может, даже оценит их — и что с того? «Бактерии во рту и рукопожатия», — подсказывает внутренний голос, похожий почему-то на Мори. — Какой кошмар. Ладно, есть шанс, что из-за Арахабаки слюна Чуи настолько ядовитая, что в итоге вызовет метастазы в органах Дазая — смерть будет хоть и мучительной, но достаточно быстрой. Ради этого можно попытаться ещё раз. Решившись, Дазай накидывает на плечи плащ и тащится наружу, в холодный мерзкий февраль. — С праздником! Прекрасный выбор, Ваш вечер пройдёт просто замечательно, — говорит ему девушка на кассе, пробивая и раскладывая покупки по пакетам. — Ага, точно, — вяло отзывается Дазай. — Вы, кстати, возврат по браку принимаете? Скажем, если мне эту бутылку разобьют о голову или вроде того. — П… Прошу прощения?.. — Хорошего дня. Девушка испуганно смотрит ему вслед, пока Дазай, пытаясь хотя бы частично спрятать пакеты под плащ, тащится к выходу. За всего двадцать минут, проведённых в супермаркете, он пропустил начало метели. Мороз тут же кусает незащищённое лицо и щиплет слизистую в носу, а снег летит прямо в глаза, не позволяя рассмотреть ничего на расстоянии двух шагов. Дазай чувствует себя ужаснее обычного, пока пытается уберечь дурацкое вино с дурацким шоколадом и дурацкой клубникой от непогоды. Ему хочется поступить так же, как это упавшее дерево, мимо которого он сейчас проходит: молча лечь в сугроб и лежать, пока его хладный труп заметает белым покрывалом. — Ч-чуя идиот, — откашлявшись, сипит Дазай и жмурится. Зуб на зуб не попадает, но ругаться хочется так сильно. — И-ди-от, маленький з-злобный гном. З-завтра проснёшься с т-т… птю!.. С тараканами в волос-с-сах!.. Мир на мгновение тошнотворно переворачивается, а потом извиняется за это, всё же исполнив желание Дазая. Лёжа в сугробе, окружённый разбросанной клубникой и осколками разбитой бутылки вина, Дазай смотрит в иссиня-чёрное небо и пытается вспомнить, зачем ему вообще всё это. «Ради бактерий и рукопожатий», — напоминает в этот раз голос Чуи, и в воображении он звучит так… так… Не так, как обычно звучит Чуя, в общем. Через сорок минут Дазай дотаскивает до комнаты уцелевшую клубнику и шоколад. Промёрзший до костей, мокрый и задыхающийся, он молча раскладывает всё на письменном столе, потом наливает в купленные пластиковые стаканчики воду из-под крана: вино спасать уже не было смысла. Так же без слов он расставляет на подоконнике сломанные свечки и выковыривает краешки фитилей, чтобы подпалить их от зажигалки. Его комната становится ещё более странной и напоминает скорее склеп, чем оплот «романтики», но как уж есть. Если противный Чуя не оценит хотя бы такое, значит, его бактерии Дазаю и не сдались: пусть сам от них помирает в муках. Собравшись с духом и скинув с плеч испорченный плащ, Дазай зачёсывает влажные волосы пальцами и выходит из комнаты. Он успевает пройти всего пару метров до нужной двери, которая открывается настолько резко, будто Чуя хотел её выбить. — А!.. А ты чё тут делаешь? — Гуляю. В отличие от тебя, мне разрешено покидать свой вольер, — Дазай щурится, наблюдая, как Чуя спешно прикрывает дверь в свою спальню. — У тебя там расчленённая проститутка? — Ты меня с собой не путай, меня женские кишки не интересуют. Они оба резко замолкает. Чуя отчего-то заметно нервничает и, кажется, не знает, куда ему смотреть: то ли на потрёпанного Дазая, от которого пахнет талым снегом и сыростью, то ли себе под ноги. Дазай в свою очередь пытается не задаваться вопросом, откуда у Чуи взялся ещё более уродливый кардиган, чем тот, что он обычно носит. — Уродливый кардиган, — решившись, сообщает Дазай. — Если собираешься кого-то соблазнять, лучше сними его. Чуя шумно вдыхает сквозь зубы и, к удивлению Дазая, действительно стаскивает кардиган, оставаясь в белой рубашке с закатанными рукавами. Её цвет контрастирует с чуть загоревшими предплечьями, расстёгнутые верхние пуговицы обнажают тонкие ключицы, а внизу просматривается блестящая бляшка ремня. Ох. — Нет, знаешь, лучше надень обратно. — Блять, Дазай, иди ты нахуй со своими советами, — Чуя раздражённо закидывает кардиган на плечо и сжимает кулаки. — Тоже мне, модельер. Ты из какой помойки вылез? — Тебе ли не знать — я тебя на ней нашёл, — Дазай на всякий случай делает шаг назад, но Чуя, видимо, не стремится его бить. — Неважно, о твоём привычном месте обитания мы ещё поговорим. А сейчас идём, мне нужно тебе кое-что показать. — Нет уж, — Чуя резко мотает головой. Волосы, которые он зачем-то попытался собрать в резинку, рассыпаются по плечам. — Твои трупаки в пыточной подождут, им некуда спешить. Сначала зайдём ко мне, поговорить хочу. — Твои философские «э-э-э» и «блять» меня сейчас мало волнуют. И у меня там не трупы, там… срочное. — Знаю я твоё срочное! В прошлый раз ты тоже так говорил, а потом я из-за тебя драил ковёр в кабинете босса! Нашёл, блять, место для экспериментов… Обычно Чуя сам не замечал, как начинал следовать за уходящим Дазаем — просто чтобы договорить. Но теперь он этого не делает, даже когда Дазай отходит ещё на несколько шагов, непрозрачно намекая. Чуя упёрто стоит на месте, сжимает и разжимает кулаки, смотрит пристально голубыми глазами, которыми пытается что-то выразить. Дазай неплохо читает эмоции во взглядах, но конкретно этот у него прочесть не выходит, потому что со дна желудка поднимается иррациональная паника. — Чуя, — внушительно и зловеще говорит он, пользуясь ещё одним своим методом. — Мне надо с тобой обсудить… приказ босса. И лучше это делать не в коридоре. — Отлично! Мне тоже нужно обсудить его приказ — моя комната прямо здесь, — Чуя стучит по своей двери. — Идём говорить. — В твоей собачьей конуре такие беседы нельзя вести. — А в твоей свалке, значит, можно? После этого мысли о «бактериях» и «рукопожатиях» больше не настраивают Дазая на нужный лад. Он щурит глаза, потом вздыхает и демонстративно разворачивается. — Значит, я пойду обдумывать… важный приказ босса в своей свалке один. И не говори потом, что я виноват в том, как Мори-сан отчитывал тебя за… Эй! Хватка Чуи, который резко приближается со спины и хватает Дазая за плечо, просто стальная, вплоть до хруста в костях. Если бы Дазай не чувствовал себя слишком злым и уставшим от этого дня, он бы нашёл способ вырваться и причинить боль в ответ, но в итоге он успевает дёрнуться лишь у самой двери в чужую спальню. Трещит по швам ткань, в пальцах Чуи остаётся обрывок испорченной рубашки, но ему, кажется, совершенно плевать: одним точным пинком он заталкивает Дазая в свою комнату и захлопывает за ними дверь. — Вот! — вопит Чуя, указывая на что-то. — Разговор! Здесь! «Здесь» — это всё ещё спальня Чуи, гораздо более обжитая, чем та, в которой Дазая заставили поселиться после его контейнера на свалке. Он сам словно перенёс с собой холодные стальные стены и серые цвета, тогда как Чуя действительно решил сделать это место своим домом. У него тут такой же шкаф, такой же стол, такие же кровать и стул, а ещё книги, пара плакатов на стенах и коврик. Тёмные шторы, цветок в кадке, прикроватная тумба со всякой мелочёвкой: Чуя наполнил комнату тем, что делало её «его местом». И Дазай в глубине души признавал, что немного завидует такой жажде создавать вокруг себя уют. Сейчас «уют» вышел на какой-то совершенно другой уровень: Чуя достал откуда-то настольную лампу и зажёг её вместо потолочного светильника. На письменном столе пристроились бутылка виски и два бокала, рядом с ними — пиала с чипсами, карамельными орехами и кислыми мармеладными змеями, которые Дазай был готов есть вместо любой другой еды. А ещё Чуя — о боже — нашёл каким-то образом и надул воздушный шарик в виде анатомического сердца со всеми его клапанами и прочими частями. — О… — произносит Дазай. — «О»? Ну пусть будет «о», в общем так, слушай внимательно. Ты, придурок бесячий, вчера послал меня нахуй, но… Короче, я подумал, что ты просто не… Нет, подожди, давай сначала. Я решил… — Почему виски и чипсы? — спрашивает Дазай. Он заканчивает рассматривать убранство и поворачивается к Чуе. Даже в таком скудном свете можно рассмотреть, насколько ярко горят у того скулы. — Потому что вино ты называешь «тухлым виноградом», а фрукты — «полезной мерзостью», — бормочет Чуя, не глядя на Дазая в ответ. — И на сердечки эти уёбищные бубнишь, что они похожи на жопы, а не на настоящие сердца, так что я нашёл вот такое. Он замолкает, а Дазай спрашивает себя: почему сам сегодня выбирал хорошее вино и ягоды? Зачем вырезал именно эти самые «жопы» из бумаги? Зачем покупал наиболее симпатичные свечки вместо того, чтобы взять самые дешёвые и уродливые? Ради «бактерий» и «рукопожатий», наверное. Да. Точно ради них. — Я разбил бутылку «Дедикато а Вальтер» и раздавил клубнику до состояния джема. И в лаборатории не досчитаются четырёх банок с сердцами — тех, на которых должны были поставить пару опытов. Чуя резко поднимает голову, услышав о вине, и уже открывает было рот, но смыкает губы, когда дослушивает до конца. Они таращатся друг на друга с одинаковым выражением на лицах: смеси раздражения, смущения и чего-то, что вслух произносить пока ещё рано. Так проходит долгая минута, после которой Чуя коротко откашливается в кулак и тихо хмыкает. Дазай готов поклясться, что видит улыбку в уголках его губ. — Окей. Я ещё не решил: мы либо оба долбоёбы, либо гении. Предлагаю сначала выпить, а там разберёмся. Они цедят недешёвый виски и закусывают его мармеладом, спорят до хрипоты о том, кто тут всё-таки долбоёб, и обсуждают, какой «важный приказ Мори» мог бы заставить одного из них отступить от своего плана. Чуть позже наступает момент, от которого у Дазая неиронично подкашиваются ноги, хотя он списывает это на то, что очередной «обмен бактериями» всё-таки довёл его до какой-то страшной болезни. Он почти — совсем чуточку — готов научиться радоваться жизни, но разочаровывается в ней раз и навсегда, когда их с Чуей «рукопожатие» прерывает пожарная тревога, разнёсшаяся по всему штабу. — Какого… хрена? — задыхаясь, спрашивает Чуя и пробует сдуть с покрасневшего лица рыжие прядки. Лежащий под ним Дазай хмурит брови, дёргает голым плечом, а потом вдруг вспоминает: — А. Я оставил на подоконнике свечи рядом с занавесками. Наверное, догорели наконец-то.