Черное просвещение

***

Драко не просто исследовал её — он требовал полной капитуляции каждого нервного окончания. Его движения языком стали продуманными, почти научными в своей точности, но пропитанными животной страстью, которая не оставляла Гермионе шансов на сопротивление. Когда он добрался до самой сердцевины, он начал с длинных, медленных мазков, обводя кончиком языка её клитор, пробуждая каждую чувствительную точку, доводя её до состояния звонкой натянутости. Драко лишь усмехнулся в её кожу, придерживая её за бедра крепкими, властными пальцами. Затем он сменил тактику. Его язык стал жестким, он начал входить внутрь короткими, резкими рывками, имитируя ритм полноценного секса. Он то впивался в неё всей плоскостью языка, создавая глубокий вакуум, который вытягивал из неё всю влагу, то переключался на быстрые, вибрирующие касания, от которых Гермиону прошибала мелкая дрожь. Он чувствовал её соки, их вкус был для него самым ярким доказательством того, как сильно она жаждет его присутствия. Он работал языком по кругу, постоянно возвращаясь к клитору, и в этот раз он не щадил её. Он надавливал сильнее, точечно, Гермиона чувствовала, как внутри неё пульсирует жар, как магия, которую они так старательно запирали стенами окклюменции, начинает вибрировать в такт его движениям. Его пальцы, свободные от того, чтобы держать её, теперь не просто сжимали её бедра — они с силой входили внутрь, создавая контраст между жестким проникновением пальцев и нежным, но требовательным движением языка. Драко чередовал напор: глубокое, почти болезненное давление, сменяющееся легкими, едва ощутимыми касаниями по её киске. Гермиона извивалась, вжимаясь в шелк простыней. Каждый раз, когда он особенно глубоко всасывался в неё, она чувствовала, как её магия искрится, оседая на коже мелкими фиолетовыми разрядами. — Ты моя, — прохрипел он, едва отрываясь на секунду, чтобы сглотнуть её аромат, и тут же вернулся к ней с утроенной силой, доводя её до грани, где реальность переставала существовать, уступая место чистому, ослепительному экстазу. Гермиона чувствовала, как в ней закипает первобытный голод, окончательно вытесняя остатки сдержанности. Ощущения, которые дарил ей Драко, были наркотическими: каждое движение его языка, каждое нажатие пальцев лишали её способности мыслить иначе, чем образами собственного удовольствия. Она поняла, что он не просто любовник — он был продолжением её собственной невыплеснутой ярости, которую теперь она могла превратить в наслаждение. Она стала активной участницей этой игры. С глубоким, почти стонущим вздохом, Гермиона развела ноги шире, обнажая себя до конца. Её пальцы уверенно скользнули вниз, бережно, но решительно раздвигая набухшие складки, открывая ему самый центр своей податливости. Это был немой вызов и приглашение, которое невозможно было игнорировать. Драко замер на мгновение, его взгляд, потемневший от желания, впился в эту картину. Он видел, как она растекается для него, как её дыхание сбивается, и это зрелище ударило его в пах, как удар хлыста. Он одним рывком избавился от брюк. Его член, тяжелый и до предела твердый, пульсировал от нетерпения. Он подался вперед, нависая над ней, и не спешил проникать сразу — он хотел почувствовать её всем телом. Драко опустил свой член между её бедер, медленно и провокационно потираясь головкой о её клитор и влажные половые губы. Это трение было мучительным и сладким. Он чувствовал жар, исходящий от неё, чувствовал её влагу, которая уже начала смазывать его, и видел, как её тело выгибается навстречу каждому его движению. Гермиона вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями в кожу, и потянула его на себя, заставляя его член скользнуть глубже в тепло. — Ты хочешь этого? — прохрипел он, вглядываясь в её глаза, где сейчас смешались страсть и пугающая решимость. Гермиона не ответила словами. Она лишь подалась бедрами вверх, встречая его, и её стон, сорвавшийся с губ, был для него самым сладким согласием. Драко медленно подался вперед, чувствуя, как она принимает его — горячая, тесная, готовая. Он входил неспешно, миллиметр за миллиметром, наслаждаясь тем, как она обволакивает его своей нежностью. Это было глубокое, вязкое погружение, приносящее обоим почти болезненное удовольствие. Когда он достиг самого конца, он замер на мгновение, позволяя их телам привыкнуть друг к другу, чувствуя, как она сжимается вокруг него, словно удерживая его в своей власти. Его руки, широкие и властные, плотно обхватили её бедра, не оставляя пространства для маневра. Он начал движение — плавное, тягучее, полное грации. Он входил почти полностью, до самого основания, каждый раз задерживаясь на секунду, чтобы почувствовать, как Гермиона вздрагивает, и медленно, с наслаждением выходил, оставляя её тело томиться в ожидании следующего толчка. В комнате установился ритм: хриплое дыхание, шорох шелка и влажные звуки их близости. Драко опустился ниже, впечатываясь поцелуями в её грудь. Он не просто целовал — он всасывался в нежную кожу, оставляя глубокие, багровые следы там, где соединялись ключица и ложбинка. Его движения в этот момент стали более ритмичными: он делал глубокий толчок, упираясь в неё всем телом, и в ту же секунду его зубы легко, но ощутимо сжимали сосок, доводя Гермиону до грани безумия. Гермиона выгибалась дугой, её волосы разметались по подушкам, а в глазах отражался только он. Она чувствовала каждое его движение изнутри — как он заполняет её, как растягивает, как исследует каждый уголок её тела. Он двигался с такой уверенностью, будто знал каждое её движение наперед, будто читал её желания по тому, как менялся ритм её стонов. Он был сосредоточен. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, сейчас горел темным, лихорадочным блеском. Когда он совершал очередной глубокий, размеренный толчок, он проводил ладонями по её ногам, поднимаясь всё выше, словно изучая её тело, присваивая каждый изгиб. Это была не просто близость — это было слияние двух разумов и двух тел, которые наконец нашли способ говорить на одном языке. Драко двигался так плавно, что казалось, будто они — одно целое, одно живое существо, пульсирующее в такт одной страсти. Он был в ней глубоко, безжалостно глубоко, и каждый его вдох был пропитан её ароматом, а каждое её движение — ответом на его требовательную ласку. Драко, глубоко дыша, резко отстранился, выходя из неё. Разгоряченное тело Гермионы тут же отозвалось протестующим стоном, и она попыталась податься вперед, ища продолжения. Но Малфой, не давая ей опомниться, поймал её запястья и прижал их к шелковым подушкам над её головой, нависая сверху. Его взгляд, темный от вожделения и торжества, был прикован к её лицу. Он видел, как сильно она жаждет его, как расширены её зрачки, как прерывисто вздымается грудь. Это знание доставляло ему садистское удовольствие. Вместо того чтобы войти снова, Драко опустил свой член ниже. Он начал дразняще тереться головкой о её киску, покрытое влажной от страсти кожей. Это движение было медленным,мучительным и невероятно дразнящим. Он едва касался её клитора, описывая круги, точечно надавливая, заставляя Гермиону выгибаться дугой в тщетной попытке поймать ускользающее наслаждение. — Грейнджер, — прошептал он ей прямо в губы, обдавая горячим дыханием. Его голос вибрировал от напряжения. — Ты так легко ломаешься. Посмотри на себя. Ты умоляешь меня, не так ли? Гермиона закусила губу до крови. Ощущение его горячего, пульсирующего члена , скользящего по её самой чувствительной коже, сводило с ума. Это было невыносимо — быть так близко к пику и не иметь возможности достичь его.  Драко усилил напор. Он начал тереться интенсивнее, теперь уже всей длиной своего члена, сминая нежные складки её промежности, смешивая её соки со своими. С каждым его движением Гермиона издавала глухой, сдавленный стон. Её магия искрилась на кончиках пальцев, прижатых к подушкам,но она была бессильна перед этой манипуляцией. Он дразнил её, то отстраняясь почти полностью, заставляя её панически ловить воздух, то снова возвращаясь к мучительно-медленной стимуляции. Он хотел, чтобы она запомнила этот момент — момент её полной, безоговорочной зависимости от его прикосновений. Он хотел, чтобы вкус этой задержки, этого нетерпения въелся в её память так же глубоко, как и вкус его семени. Когда Драко, наконец, решил, что её мучения длились достаточно долго, он не стал медлить. Одним плавным, уверенным движением, которое выдавало его прирожденную вальяжность, он вошел в неё — глубоко, до самого предела, заполняя её собой целиком. Гермиона издала долгий, протяжный стон, который перешел в сдавленный вскрик, когда он начал двигаться — размеренно, властно, словно заявляя свои права на каждый сантиметр её души и тела. В этой спальне, среди приглушенного света и шелка, время остановилось. Их движения сплелись в единый узор, полный неистового, почти болезненного наслаждения. Они двигались в унисон, не нуждаясь в словах, понимая каждое сокращение мышц друг друга. Когда финишная черта стала осязаемой, Гермиона вцепилась в его плечи, её ногти оставили глубокие полосы на его спине, а Драко, ускорив ритм, накрыл её губы долгим, поглощающим поцелуем. Они достигли пика одновременно, взрываясь в ослепительной вспышке, которая на мгновение выжгла в её разуме всякую тьму, оставив лишь чистое, осязаемое счастье. Он обильно и трогательным наслаждением кончил внутрь, подрагивая в ее киске от удовольствия. Когда спазм начал стихать, оставляя их тела влажными и дрожащими, Гермиона выглядела пугающе прекрасно. Её волосы, обычно строгие и собранные, теперь разметались по подушкам в безумном беспорядке. На её щеках играл яркий румянец, губы были припухшими и искусанными, а глаза, подернутые поволокой экстаза, светились тем редким, мягким блеском, который бывает только у женщины, познавшей полное обладание. Она лежала, раскинувшись на шелке, грудь тяжело вздымалась, а на бледной коже проступали багровые следы — его «автографы», которые только подчеркивали её хрупкость и одновременно дикую, первобытную чувственность. Драко лежал рядом, тяжело дыша, любуясь этой картиной. Она казалась ему одновременно и добычей, и величайшей наградой. Но, чувствуя, как внутри него снова начинает шевелиться желание — не злое, а скорее требующее подтверждения их связи, — он понял, что не хочет останавливаться. Он мягко развернул её к себе, укладывая на спину. Его рука скользнула вниз, к тому месту, где она всё ещё была напитана его близостью. Гермиона слабо охнула, не ожидая продолжения, но он лишь властно прижал её бедра. Драко нашел ту самую точку, ту самую кнопочку её наслаждения, которая заставляла её терять рассудок. Он начал медленно, но с нарастающим давлением, массировать её клитор своим большим пальцем. Он двигался круговыми движениями, то ускоряясь, то почти замирая, дразня её, не давая ей просто «отпустить» ситуацию. — Ты еще не закончила, — прошептал он, глядя, как её тело снова начинает реагировать, как её бедра непроизвольно дергаются навстречу его пальцу. Гермиона простонала, её голова откинулась назад. Она чувствовала, как волна удовольствия, всё еще гуляющая в её крови, подхватывается его прикосновением и взлетает на новую высоту. Он давил уверенно, методично, вкладывая в этот жест всё свое желание видеть её поверженной, видеть её в экстазе. Когда он почувствовал, как мышцы внутри неё начинают ритмично сокращаться, он надавил чуть сильнее, фиксируя её в этом состоянии. Гермиона выгнулась дугой, её крик захлебнулся в его поцелуе, и она снова упала в бездну, где не было ничего, кроме его большого пальца, дарящего ей ещё более острое и красивое наслаждение. Она была полностью выжжена дотла, оставаясь в руках Драко совершенно беззащитной и бесконечно прекрасной в своей капитуляции. Гермиона, всё ещё тяжело дыша после того второго, ошеломляющего пика, медленно пришла в себя. Вся былая резкость, вся та настороженность, что сопровождала её в последние дни, исчезли, оставив лишь хрупкую, почти прозрачную нежность. Она приподнялась на локте, её движения были ленивыми, как у сонной львицы, и коснулась его губ своими — не жадно, не требующе, а с такой искренней, обезоруживающей лаской, будто она действительно любила его всей душой, забыв о Хогвартсе, о войне и о той тьме, что ждала их снаружи. Этот поцелуй был для Драко откровением. Он был чище и глубже всего, что происходило между ними до этого. Она зарылась лицом в его плечо, вдыхая его запах, и, чувствуя его крепкие, защищающие руки вокруг себя, позволила сну накрыть их. Спустя мгновение она уже глубоко и спокойно спала, уютно устроившись в коконе из смятого, прохладного шелка простыней, прижавшись к нему всем телом. Драко не спал. Он лежал неподвижно, боясь потревожить её покой, и внимательно изучал то, как она выглядит сейчас. При свете догорающих углей в камине её черты казались мягкими, почти ангельскими. Она выглядела не как опасная носительница темной магии, а как Гермиона, которая наконец-то нашла уют. Ему нравилось чувствовать её тепло — этот живой, бьющийся ритм её сердца под своей рукой. Ему нравилось, как её пальцы, даже во сне, продолжали легко сжимать край его рубашки или касаться его кожи, словно подсознательно проверяя, что он всё ещё здесь. В этом жесте — в том, как она доверилась ему, полностью открывшись и физически, и ментально, — Драко нашел нечто, чего ему так не хватало всю жизнь: осознание того, что он кому-то нужен не из-за фамилии, не из-за долга перед Лордом, а просто потому, что он — это он. Он осторожно притянул её ближе, укрывая их обоих концом простыни, и позволил себе впервые за долгое время искренне улыбнуться в темноту. Он будет охранять этот сон, этот её покой, даже если ему придется сжечь весь мир, чтобы никто не посмел его потревожить.