Чёрный ей к лицу

Ночь выдалась диво как хороша. Бездонное черное небо: в высоте ни облачка, круговерть сверкающих звезд. Прохладный ветер приятно щекотал влажный нос, шевелил шерсть на загривке. Журчала река — точно перезвон колокольчиков; где-то квакнула жаба. Он бы за ней, да прямо в воду, вот только умаялся от бега и теперь, дав волю усталости, завалился на бок, вывалив язык прям на траву. Пряно пахла роса, отдавая сладостью где-то в гортани. Убаюкивая шелестела листва. Как свободно дышалось уходящим летом! И казалось, что не будет ему конца. И думалось зверю, что жил он только ради этого дня.

***

— Маятно мне, ох маятно… В полудреме волк и не заметил, что кто-то подкрался сзади. Опьяненный запахами леса и теплотой ночи, он рисковал больше никогда не открыть глаза. Впрочем, после такого яркого, полного свободы дня было не жалко уснуть навсегда. Да и сестра его, что уж кривить душой, была не из робкого десятка: таких днем с огнем не сыщешь, если захочет. Вот и теперь она крадучись улизнула из Переходов, ослушавшись приказа вожака. Чем это грозит, они оба знали, и Лют, пораженный осознанием, угрожающе зарычал. — Больно я тебя боюсь! Ишь раскудахтался, петух щипаный! Мара опустила ногу прямо ему на хвост. Волк вздрогнул и, перекатившись с боку на бок, прикусил тонкую девичью щиколотку. Девушка ойкнула и в следующее мгновение схватила его за ухо, потянув в сторону. — Пусти, окаянный, не то без ушей останешься! Все происходило точно в детстве. Те же приемы, те же угрозы. Словно вот-вот сестра разрыдается и на ее вой прибежит мать, звонко рассмеется и прижмет к себе всклокоченных детишек. Убаюкает и накажет никогда не ссориться, запомнить раз и навсегда: ближе у них никого не будет. Так щенки и выросли, нося в сердце последние слова той, чьего запаха уже давным-давно не помнили. Поэтому, несмотря на «ссору», ее нога осталась цела, его ухо — на месте. Посмотрев на нее снизу вверх, ему тотчас стало ясно — девка думает о том же. Тогда волк лизнул место укуса, а сестра, точно мать, рассмеялась и потрепала его по голове. Девушка опустилась на траву, подол ее юбки раскинулся вокруг. Какая другая девка не побоится испортить любимое платье? Никакая. Только эта: то ли дурная, то ли непробиваемая, даже косу длиннющую не пожалев, откинула в сторону, чтоб не мешалась. Такая уж сестра у него была, такой уж он ее любил. — Чего ж ты так набегался, что перекинуться сил нет? За напускной ворчливостью сквозило волнение и угадывалось в нежном поглаживании по загривку. Девушка придвинулась ближе и, подняв его морду, уложила себе на колени. Волк хотел было воспротивиться: от него за версту несло псиной, но сестра обвила его шею руками и уткнулась носом в лохматую макушку. — Не к добру все это, не к добру… — горячо шептала она, — почто Цитадель из веси ратоборца отозвала? Думают там, что достаточно наших перебили, что будем раны зализывать? Одного понять не могу: то беспечность или приглашение в силки? Оборотень прикрыл глаза. И он об этом думал: слишком складно все получилось. Серый чуть ли не просиял, когда узнал, что весь без защитника осталась. Тут же отрядил Люта со свитой в путь, наказал накормить диких. Прав был: пол стаи чуть ли не дичает, вот только приказ тот был без дум. Несвойственна ему такая поспешность, но слова поперек не скажешь, и тут лишь два пути: либо подчиниться, либо на следующее утро гнить с разодранной глоткой под палящим солнцем. Последнего уж точно не хотелось. Поэтому Лют не забивал голову, как это делала Мара. Но что уж с нее взять: девка, обычное дело ей в ложке бурю разводить. Словно бы прочитав его мысли, девушка слабо щелкнула брата по носу, от чего тот встрепенулся, вскинув на нее удивленный взгляд. Тогда она обхватила его морду руками и тихо, словно и не хотела, чтобы он слышал, сказала: — Входу в Цитадель нет, выходу — подавно. Коли в плен возьмут, уж лучше удавись. Там тебе житья не будет, мне — покоя от знания, что тебя на куски дерут. И чего ж ей только в голову взбрело! Только сейчас оборотень заметил, как дрожат ее плечи, как падает с ресниц уже не первая слеза. Он быстро перекатился с боку на бок и теперь прижимался лохматой щекой к ее животу. Мягко тыкался звериным носом в человечий и осторожно слизывал соленую дорожку со щеки. Вот же дурень! Он и не почуял, какое смятение таится у нее на душе. От того, как сильно в этот миг было ее бабское, хотелось выть. Долго, протяжно, чтобы ветер вместе с воем унес ее печаль. Вот только в горле словно кость застряла.

***

То было прошлой ночью. Волк и не подозревал, что сестра точно знала: быть беде. Теперь он вжимался в сырую после дождя землю, пачкая шерсть в грязи и крови. Мордой утыкался в лапы, в попытках защититься от яркого света пламени и дара, мелькающего тут и там. Сквозь пелену слез глядел на истошно орущую девку в черном и в изумлении думал: «Так вот она какая… Смерть».