OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Ссора случилась за неделю до его дня рождения. Они лежали в её постели, в стамбульской квартире с видом на Босфор. За окном уже светало. Озан, как обычно, собирался уходить — натягивал джинсы, искал по полу носки. Синем смотрела на его голую спину и в какой-то тысячный раз спросила: — Когда? Он замер. — Что — когда? — Когда ты скажешь Букет? Когда начнёшь действовать? Ты обещаешь уже полгода. Сто раз говорил «я люблю тебя». Сто раз говорил «я уйду». А мы всё там же. Я — твоя тайна. Ты — муж, который приходит по ночам. Озан медленно повернулся. Его лицо было напряжённым, уставшим. — Синем, сейчас не время. У неё проблемы со здоровьем, у меня съёмки скоро… — Всегда есть отговорки! — Она села на кровати, натянув простыню на грудь. — Ты боишься. Боишься скандала, боишься потерять статус образцового мужа. Но тогда не говори мне про любовь. Не шепчи в темноте, что я — твоя жизнь. — Ты и есть моя жизнь, — сказал он глухо. — Но я… я не могу просто взять и разрушить всё. — А я могу? Я уже разрушила свою репутацию ради тебя. Все знают, что мы спим вместе. Сплетни, намёки. А ты — ты всё ещё с ней. Даришь цветы, ходишь на семейные ужины. — Это формальности! — Мне от них не легче, Озан. Он не нашёл, что ответить. Молча застегнул ремень, накинул рубашку. У двери обернулся: — Я тебя люблю. Но не дави на меня. — Уходи, — сказала она ледяным тоном. — Уходи к своей семье. Озан открыл рот, чтобы сказать что-то — может быть, «подожди», может быть, «прости», — но Синем уже подхватила его куртку с вешалки и швырнула ему в грудь. — Выходи, — сказала она голосом, не терпящим возражений. — И не возвращайся, пока не поймёшь, кто тебе на самом деле нужен. Не говори мне про любовь. Покажи. — Синем… — Вон! Он вышел в коридор, услышал, как за спиной захлопнулась дверь, и щёлкнул замок. Он постоял с минуту, прижимаясь лбом к холодной древесине, но она не открыла. Она стояла по ту сторону, прижав ладонь к двери, и шептала: — Определись, Озан. Просто определись. Он ушёл. Спустился по лестнице, сел в машину и долго сидел, не заводя двигатель. Потом всё же завёл и поехал не домой, а в бар. После того дня он пил каждый вечер. Не публично, не на людях — в своём кабинете, когда дом затихал. Букет с сыном в спальне, он — один перед ноутбуком. Набирал номер Синем снова и снова. «Абонент недоступен». Она отключила телефон. На второй день он написал ей в мессенджеры — тишина. В соцсетях она не появлялась. — Она решила вычеркнуть меня, — прошептал он однажды в темноту, разглядывая дно пустого стакана. На третий день в сети начали всплывать видео. Кто-то выложил ролики из Италии — на них Синем сидела в дорогом ресторане с Берком. Тем самым Берком, её бывшим, которого она бросила из за него. Они улыбались друг другу, она поправляла волосы, он что-то рассказывал, жестикулируя. Озан сжимал телефон так, что экран треснул. Он не знал, что это была случайная встреча — Синем улетела на пару дней отдохнуть, чтобы не видеть его лицо, и Берк оказался в том же месте. Они просто выпили кофе, поболтали о работе. Ничего больше. Но видео выглядело компрометирующе — и Озан поверил в худшее. В доме было неспокойно. Букет чувствовала его напряжение — вечерами он отмалчивался, пропускал ужины, спал в кабинете. Она пыталась заговорить с ним: — Озан, что происходит? Ты сам не свой. — Всё нормально, — отвечал он, не глядя на неё. — Устал. — Ты врёшь мне. — Не начинай, Букет. Он уходил от разговора, хлопал дверью, снова запирался в кабинете. Но внутри всё разрывалось. Он понимал, что теряет Синем. Что его нерешительность, трусость, вечные «подожди» привели к тому, что она сейчас в другой стране с другим мужчиной — пусть даже просто за кофе. А внутри ревность пожирала его заживо. Наступило девятое июня. Его день рождения. Утром он был на читке сценария второго сезона «Çırak» — всей командой в конференц-зале. Он сидел за столом, листал страницы, но не видел ни строчки. В голове были только видео с Берком и молчание Синем. В полдень Букет, как и каждый год, выложила пост. Совместное фото — они смеются, она положила свою голову ему на плечо. Красивые, счастливые, идеальные. Подпись: «С днём рождения, моя любовь! 🍀 Пусть твоё здоровье, счастье, успех и твоя уникальная, прекрасная душа всегда будут рядом с нами. Я очень тебя люблю... ❤️» Озан прочитал и почувствовал, как привычная вина смешивается с раздражением. Он не хотел отвечать. Правда. В сотый раз играть в идеальную семью, когда сердце разрывается от мысли о другой. Он закрыл Instagram, попытался сосредоточиться на сценарии. Но через пару минут кто-то из коллег за столом переслал ему новое видео. Снова Синем и Берк — также сидят в этом ресторане. Озан сорвался. Он открыл Instagram, зашёл под пост Букет и, не думая, написал: «Я тоже тебя люблю, моя дорогая»... ☘️ Он знал, что Синем увидит. Знал, что это убьёт её. Но гнев и ревность затмили разум. Пусть мучается, как мучается он. Пусть знает, что он может ответить тем же. Он нажал «отправить» и откинулся на спинку стула. Читка продолжалась. Никто не заметил, что его глаза стали пустыми. А Синем в своей квартире в Стамбуле (она уже вернулась из поездки) увидела его комментарий через десять минут. И мир для неё рухнул. Она сидела на диване, сжимая телефон, и перечитывала эти слова снова и снова: «Я тоже тебя люблю, моя дорогая». С зелёным клевером. Букет уже лайнула его комментарий. Под постом кипели поздравления. Синем не плакала. Она смотрела в одну точку и чувствовала, как внутри всё выгорает. — Он выбрал, — прошептала она. — Публично. Она выключила телефон, положила на столик и пошла в спальню. Легла лицом в подушку и пролежала так до вечера. Ни мыслей, ни слёз — только пустота. И тихое: «Зачем я вернулась?» Ей не спалось. Она слышала, как за окном шумит город, как где-то далеко играет музыка. Вспоминала его голос, его руки, его обещания. И каждый раз утыкалась в одну и ту же стену: он не уйдёт от Букет. Никогда. Потому что если бы хотел — сделал бы уже давно. А Озан после читки поехал не домой. Он сидел в машине на парковке и смотрел на потухший экран телефона. Он набрал её номер. «Абонент недоступен». Она снова выключила телефон. — Что я творю,блять, — прошептал он, стукнув ладонью по рулю. В зеркале заднего вида отражались его глаза — красные, уставшие. Он понимал, что проиграл. Что этот дурацкий пост на эмоциях, этот фальшивый ответ жене — он перерубил последнюю нить, которая ещё держала их. Он завёл машину и поехал. Не раздумывая, не строя маршрутов. Просто нажал на газ и вырулил со стоянки. Стекло было открыто, ночной ветер трепал волосы, а в голове пульсировало одно: «Она выключила телефон. Она не хочет меня слышать. Я потерял её». Светофоры горели зелёным, будто сама дорога подгоняла его. Он гнал по ночному Стамбулу, не обращая внимания на скорость. Ему нужно было успеть. Сказать, что он идиот. Сказать, что тот комментарий — не про Букет, а про его собственную боль. Что он увидел видео с Берком и мир померк. До её дома он доехал за двадцать минут. Обычно этот путь занимал сорок. Он бросил машину у тротуара, даже не заглушив, выскочил и нажал кнопку домофона. Молчание. Он нажал снова, потом кулаком по двери. — Синем! Открой! Я знаю, что ты дома! Тишина. И вдруг — щелчок. Дверь открылась. Она стояла на пороге в махровом халате, босиком, с опухшими от слёз глазами. В руке — бокал с красным вином. — Ты чего орёшь? — голос хриплый, без выражения. — Соседи полицию вызовут. — Пусть звонят. — Он шагнул внутрь, она не отступила. — Мы поговорим. — О чём, Озан? Ты всё сказал. Публично. Всем. Кроме меня. — Я ошибся. Я увидел это чёртово видео с Берком и… — С Берком? — она усмехнулась горько. — Ты поэтому написал своей жене, что любишь её? Из ревности к моему бывшему, с которым я просто выпила кофе? — Ты была с ним Синем, ты была с Берком. — Была и что? И что, Озан? Ты… ты уничтожил меня. За минуту. Когда я увидела этот твой комментарий под её постом, у меня внутри… — она запнулась, голос дрогнул, — всё умерло. Он взял её за плечи, прижал к стене. Бокал выпал, разбился, вино разлилось по кафелю. Она не обратила внимания. — Посмотри на меня, — сказал он, заглядывая в глаза. — Я ненавижу себя за то, что сделал. Но я люблю тебя. Только тебя. Букет — это роль. Ты — моя жизнь. И если ты сейчас выгонишь меня, я сдохну. В прямом смысле. — Тогда почему ты до сих пор с ней? — выкрикнула она. — Почему ты не уйдёшь? Почему я должна делить тебя с женщиной, которую ты публично называешь «любимой»? Он замолчал. Потом медленно опустился на колени. Прямо на осколки стекла. Она ахнула, потянула его за плечи, но он не встал. — Вставай, — голос Синем дрогнул, но она взяла себя в руки. — Вставай сейчас же, идиот. Он не шевелился. Тогда она нагнулась, схватила его за ворот футболки и рывком поставила на ноги. Осколки хрустнули под его ботинками. Она смотрела ему прямо в глаза — покрасневшие, уставшие, но такие родные. — Никогда больше не вставай на колени, — прошептала она. — Ты — мужчина. Ты — мой мужчина. Он молчал, глядя на неё с такой болью, что у неё сжалось сердце. А потом она шагнула сама — и обняла его. Крепко, до хруста в рёбрах. Он обхватил её за талию, уткнулся лицом в её волосы, и они стояли так посреди разбитого стекла и винной лужи, не в силах разомкнуться. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо. — Никогда больше. — Обещаешь? — Клянусь. Она отстранилась, взяла его за руку и повела прочь из прихожей — в комнату, подальше от осколков. Не успев она открыть рот, он поцеловал её. Нежно, с той самой тоской, которая накопилась за дни ссоры и боли. Его губы скользили по её губам медленно, будто пробовали на вкус, просили прощения без слов. Синем ответила, запустив пальцы в его волосы, притягивая ближе. Он подхватил её под ягодицы, поднял и усадил на край обеденного стола. Холодная поверхность обожгла голые бёдра — халат уже сполз с плеч, повис на локтях. Он не отрываясь целовал её шею, спускаясь к ключицам, туда, где билась тонкая жилка. Синем запрокинула голову, тихо застонала. Одним движением он стянул с неё халат полностью — он упал на пол. Под ним оказалось ночное платье на тонких лямках — шёлковое, бледно-розовое, едва прикрывающее грудь. Озан замер на секунду, разглядывая её, и в глазах вспыхнул жар. Он стянул лямки вниз, платье упало до талии, открывая грудь — твёрдые соски от холода и возбуждения. Он наклонился и взял один в рот, медленно обводя языком, покусывая, втягивая. Синем вцепилась в его плечи, прогибаясь в спине. Вторая его рука скользнула по её бедру, задирая подол, и нашёл влажное, горячее место между ног. Он расстегнул ширинку, освобождая член — твёрдый, большой, пульсирующий. Синем облизала губы, но он не дал ей опуститься — сам вошёл одним плавным толчком, до конца, так глубоко, что она вскрикнула и обхватила его ногами за пояс. — Тише, — прошептал он ей в губы. — Или соседи услышат. — А мне всё равно, — ответила она, двигаясь ему навстречу. Он ускорился, вбиваясь в неё на каждом толчке, стул скрипел, стол двигался по полу. Синем стонала громко, не сдерживаясь, царапая его спину через тонкую футболку. Он снял её — футболку, надоело — и прижался горячей кожей к её груди. Соски терлись о его влажную от пота грудь, и Синем выгнулась дугой, вцепляясь ему в плечи. — Боже, Озан… — простонала она, когда он вошёл особенно глубоко, до самых яиц. — Что с тобой сделала твоя жена… за эти дни? Ты что… ох… бухал? Он замер на секунду, глядя ей в глаза, потом усмехнулся — жёстко, зло. — Бухал. Каждый вечер. Думал о тебе. О том, как ты с Берком смеёшься в этом грёбаном ресторане. — Это был просто… ах! — её прервал его следующий толчок, грубый, вбивающий её в столешницу. — Просто кофе! — Мне плевать. Я видел его рядом с тобой. Видел, как ты улыбаешься. Он ускорился. Теперь каждое движение было жёстким, почти жестоким — он брал её, как в последний раз, как будто хотел вытравить из себя всю ревность и боль. Синем не жаловалась. Наоборот, она встречала каждый толчок, подаваясь бёдрами, и стонала так громко, что, наверное, её было слышно на этаж выше. — Без тебя… — выдохнул он, вбиваясь в неё до предела, — жизнь кажется адом. Я не ел, не спал. Только виски и твои фото на телефоне. — А сейчас? — прошептала она, смотря на него затуманенными глазами. — Сейчас я трахаю тебя на кухонном столе. И мне хорошо. Впервые за эту проклятую неделю. Он вышел почти полностью и снова вошёл — резко, до крика. Синем выгнулась, закричала, кончая прямо на его члене, сжимаясь вокруг него горячими волнами. Он не остановился — продолжал двигаться, проталкивая её через оргазм, пока сам не кончил с хриплым рыком, изливаясь глубоко внутрь. Они застыли, тяжело дыша. Стол был весь мокрый, платье смято, по бёдрам текло. — Прости меня, — прошептал он ей в шею. — За всё. Она погладила его по голове, путая волосы. — Не говори ничего. Просто будь рядом. Он подхватил её на руки, отнёс в спальню и уложил на кровать. Лёг рядом, прижал к себе. Они лежали молча, слушая, как стучат сердца. Потом Озан повернулся к ней, взял лицо в ладони и поцеловал — медленно, смакуя, вбирая её дыхание. — Сходи пока в душ, — прошептал он. — Ты замёрзла. Я пока приберу на кухне. Синем кивнула, нехотя отстранилась, встала с кровати и, накинув халат, скрылась в ванной. Щёлкнул замок, зашумела вода. Озан вышел в гостиную, собрал осколки разбитого бокала, вытер лужу вина, поправил стул, который съехал во время их жёсткого секса на столе. Протёр столешницу влажной тряпкой. Потом взял чистое полотенце и тоже отправился в душ. Ванная была ещё влажной после Синем, пахло её гелем и чем-то сладким. Он встал под горячие струи, смывая с себя пот, сперму, напряжение последних дней. Стоял долго, уткнувшись лбом в плитку, и думал о том, как скажет Букет. Как начнёт новую жизнь. С ней. Тем временем Синем, накинув халат, бесшумно выскользнула из спальни и на цыпочках побежала на кухню. Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла холодильник и достала торт, который испекла вчера — за день до всего этого кошмара. Он получился красивым: три аккуратных коржа, пропитанных сиропом, крем застыл ровными волнами, а сверху — шоколадная глазурь и ягоды, которые она выкладывала с такой любовью, что перепачкала всю кухню. Две свечи — 4 и 4 — стояли ровно, как солдатики. Она делала его для него. Для единственного. Даже после ссоры, даже после криков и обид — она знала, что он придёт. Озан всегда приходил в свой день рождения. Но после того комментария под постом Букет она потеряла надежду. Выключила телефон, легла лицом в подушку и решила, что торт останется в холодильнике никому не нужным. Слава богу, всё обошлось. Он пришёл. Упал на колени, умолял, а потом они любили друг друга так, будто прощались навсегда. И теперь, стоя у стола, зажигая свечи дрожащими пальцами, Синем улыбалась сквозь слёзы. — Сорок четыре, — прошептала она. — Мой любимый старичок. Через минуту вода перестала шуметь. Ещё через минуту она услышала шаги. — Синем? — позвал он негромко, ступая босиком по паркету. — Ты где? Она не ответила. Он заглянул в спальню — пусто, только сбитые простыни и её халат на кресле. Прошёл в гостиную — тоже никого. — Любимая? И тогда он направился на кухню. Свет свечей ударил в глаза — мягкий, живой. На столе, покрытом льняной скатертью, стоял торт. Красивый, высокий, с шоколадной глазурью, блестящей, как зеркало. Свежие ягоды — клубника, ежевика — лежали на креме, словно драгоценности. И четыре свечи: две четвёрки, аккуратно воткнутые в центр. Язычки пламени чуть дрожали от его дыхания. А рядом с тортом стояла Синем. Босиком, в тоненьком халатике.Волосы влажными волнами спадали на плечи, глаза сияли. — С днём рождения,любимый. — прошептала она. Он не мог двинуться. Где-то в груди разливалось жаркое, щемящее чувство, от которого перехватывало дыхание. — Ты… — голос его сорвался. — Ты испекла? Она кивнула, кусая губу, чтобы не разреветься. — Вчера. До всего этого. Я знала, что ты придёшь. Даже после ссоры. Даже после всего. Ты всегда приходил. Но когда я увидела тот комментарий… я подумала, что потеряла тебя навсегда. — Синем… Он шагнул к ней — медленно, будто боялся спугнуть. Она стояла неподвижно. Он взял её лицо в ладони — осторожно, как самую хрупкую вещь на свете. — Прости меня, — сказал он, глядя в глаза. — За каждое слово, что причинило тебе боль. За каждый день, что ты ждала. Просто… прости. Она покачала головой, и слеза скатилась по его пальцу. Он наклонился и поцеловал её — нежно-нежно, кончиками губ, чувствуя, как солёная влага смешивается с теплом её дыхания. Поцелуй длился несколько секунд, но показался вечностью. — Сорок четыре, — прошептала она, улыбнувшись сквозь слёзы. — Мой любимый… мой хороший. Он усмехнулся, вытирая её слёзы большими пальцами. Она взяла его за руку и подвела к столу. Свечи горели ровно, отбрасывая золотистые блики на её лицо. — Загадывай желание, — сказала она. Он закрыл глаза — не для того, чтобы загадать, а чтобы запомнить этот миг: запах ванили и шоколада, тепло её ладони, тишину квартиры, где они наконец-то были вдвоём. Потом открыл глаза и задул свечи разом. Два огонька погасли, оставив за собой тонкие нити дыма. — Что ты загадал? — спросила она шёпотом. — Чтобы ты была счастлива. — Только? — И чтобы это счастье было со мной.