OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Джихан вернулся в особняк глубокой ночью. Весь день — переговоры, проверка поставок, бесконечные звонки. Он вымотался так, что засыпал за рулём, но домой гнал, как на пожар. Потому что там, на веранде, ждала она. Та, ради которой он дышал. Его воздух. Его тихая гавань. Около двух часов ночи во дворе послышался шум автомобиля. Алья, которая сидела у окна в комнате сына Дениза,мальчик наконец уснул после долгого укладывания, встрепенулась. Вышла с комнаты и пошла навстречу. Джихан поднялся по лестнице тяжёлыми шагами, весь в дорожной пыли и усталости. Увидел её — и в глазах загорелся свет. Он подхватил её, обнял, прижал к себе, вдохнул её запах — тот самый, от которого у него сердце билось ровнее, а силы возвращались. — Ты не спишь, — сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Ждала, — прошептала она, гладя его по спине. Он отстранился, заглянул в лицо. Потом спросил: — Ты покушала? — Джихан, поздно уже, я не хочу… — Я не спрашиваю, хочешь ли. Я спрашиваю, ела ли. Она вздохнула, опустила глаза. — Ну… кусочек хлеба днём. Он покачал головой, взял её за руку и повёл вниз, на кухню. — Так нельзя. Ты же знаешь, мне важно, чтобы ты была в порядке. Неважно, час ночи или утро. — Я правда не голодна, — сопротивлялась она, но пальцы не выдёргивала. — Что бы тебе приготовить? Яйца? Рис? Суп? — Джихан… — Алья, не спорь. Говори. Она сдалась, улыбнувшись краешком губ. — Хочу картошку. Он мило улыбнулся — той тёплой, домашней улыбкой, которая была только для неё. — Тогда я приготовлю тебе самую вкусную картошку. Сиди и не вставай. Он усадил её за большой деревянный стол, сам открыл холодильник и принялся перебирать продукты. Он быстро нашёл картошку, масло, зелень. Включил духовку, почистил клубни, нарезал дольками, приправил — всё молча, сосредоточенно, словно выполнял важнейшую миссию. Алья сидела, подперев щёку рукой, и смотрела на него. Уставшего, но такого родного. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — ты единственный, ради кого я готова не спать ночами. — А ты — единственная, ради кого я готов чистить картошку в два часа ночи, — ответил он, не оборачиваясь. Она рассмеялась, тихо, чтобы не разбудить никого. Джихан поставил противень в духовку, вытер руки и сел напротив. — Рассказывай, — попросил он. — Как день прошёл? — Наш сын не давал мне скучать. — Завтра я дома. Весь день. Никаких звонков, никаких встреч. Только мы. — Обещаешь? — Обещаю. Пока картошка готовилась, он подошёл к ней, встал так близко, что она чувствовала тепло его тела. Его пальцы осторожно заправили пряди волос за её уши — сначала справа, потом слева. Он смотрел на неё — на её лицо, чуть припухшие от бессонницы глаза, лёгкую улыбку, которая уже застыла на губах. — Ты красивая, — прошептал он. — Даже после такого дня. Особенно после такого дня. Алья хотела ответить, но он наклонился и поцеловал её — медленно, вбирая её дыхание, не торопясь. Отстранился на секунду, чтобы посмотреть на её реакцию: глаза полузакрыты, щёки розовеют. И, убедившись, что она хочет продолжения, снова приник к её губам — уже чуть настойчивее, с языком, с лёгким прикусом. — Джихан… — выдохнула она, когда он оторвался, чтобы перевести дыхание. — Да? — Картошка сгорит. Он усмехнулся, взглянул на духовку — нет, ещё нет. Но отходить не спешил. Провёл большим пальцем по её нижней губе. — Картошка подождёт. Он хотел поцеловать её снова, но в этот момент в духовке что-то щёлкнуло, и запах печёной картошки стал ярче. — Всё, — рассмеялась Алья, отстраняя его. — Иди, спасай ужин. — Ты у меня будешь на десерт, — пообещал он, направляясь к духовке. Алья опустила глаза, пряча улыбку. Ей было тепло. Не от духовки — от него. Он достал противень из духовки, поставил на стол. Картошка румяная, с корочкой, пахнет чесноком и розмарином. Джихан довольно улыбнулся, переложил несколько долек в тарелку, добавил сметаны, посыпал свежей зеленью. — Садись, — сказал он, пододвигая тарелку ближе к ней. — Я и так сижу, — улыбнулась Алья. — Тогда ешь. Он взял вилку, наколол самую аппетитную дольку, подул — осторожно, как для ребёнка, — и протянул к её губам. — Открой рот. Она послушно открыла, и он положил картошку ей в рот. Она прожевала, закрыла глаза от удовольствия. — Ну как? — спросил он с надеждой. — Божественно. — Я же говорил. Самая вкусная картошка в мире. Потому что я готовил её для тебя. С любовью. С заботой. И даже со страхом, что не понравится. — Разве можно такое не любить? — Можно, если не умеешь ценить. Она доела, он налил чай, сел рядом, положил руку ей на колено. И вдруг она подумала: с ним она чувствует себя как ребёнок. Защищённой, маленькой, любимой. Не потому что он её опекает, а потому что он делает это так естественно — заботливо, нежно, без унижения. Говорят же: рядом с настоящим мужчиной, который действительно любит, женщина расцветает. Алья вспомнила Борана. Бывшего мужа. С ним всё было наоборот — она была мамой. Вечно уставшей, вечно виноватой, вечно тянущей на себе быт, его капризы, его безразличие. Она быстро высохла в тех отношениях, как цветок без воды. Осталась одна горечь и пустота. А с Джиханом она расцвела. С каждым днём — ярче, увереннее, счастливее. И сам Джихан, глядя на неё, тоже сиял. Как будто они подпитывали друг друга светом. — О чём задумалась? — спросил он, заметив её отсутствующий взгляд. — О том, как мне повезло, — ответила она честно. — Мне — тоже, — он поцеловал её в висок. — А теперь доедай. Джихан встал, убрал со стола, отнёс противень в раковину, выключил духовку. Алья тем временем тихо поднялась из-за стола, бесшумно подошла к нему сзади и обняла — крепко, прижавшись щекой к его широкой спине. Её руки сомкнулись у него на животе. Джихан замер. Потом медленно выдохнул, положил свои ладони поверх её пальцев, прижал их к себе. Он буквально растаял в её объятиях — вся усталость, все тревоги ушли, осталось только тепло. Он повернулся, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. Улыбнулся — мягко, счастливо. И поцеловал. Очень нежно, очень медленно, как будто пробуя её на вкус в первый раз. Алья ответила, сама углубляя поцелуй, обвила руками его шею, пальцы зарылись в его волосы. Их губы двигались в унисон — сладко, тягуче, без спешки. Джихан прижал её к себе, провёл ладонями по спине, опустился ниже, на талию. Алья тихо застонала ему в губы. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тебя больше, — ответил он, и снова поцеловал. Они стояли посреди кухни, обнявшись, забыв о времени. Картошка давно остыла, чай выдыхался. Но им было всё равно. Джихан притягивал её к себе всё ближе, впритык, его руки уже скользнули под её футболку, губы — по шее. Алья запрокинула голову, тихо застонала. Он уже забыл, где они и сколько времени. И в этот момент дверь кухни распахнулась. На пороге стоял Кадир. Заспанный, но с широко открытыми глазами. В руках — телефон, который он, видимо, нёс, чтобы подсветить дорогу. Но освещать было уже нечего — он увидел всё. Джихан, замерший с рукой под футболкой Альи и губой на её ключице. Алья, прижатая к столу с запрокинутой головой. Их разгорячённые лица и явно не предназначенная для посторонних картина. Кадир застыл как вкопанный. Телефон выпал из рук и с грохотом приземлился на пол. — Я… — начал он, но голос сел. — Я… воды… Он стоял, смотрел и не мог отвести взгляд. А потом из его горла вырвался нервный смешок. — Кадир, — Джихан быстро убрал руку из-под футболки Альи, одёрнул свою одежду и повернулся к брату с лицом, не предвещающим ничего хорошего. — Какого хрена ты не спишь? — У меня бессонница, — залепетал Кадил, пятясь назад. — Я просто хотел чай. Или молоко. Воды. Я ничего не видел,брат, честно. — Ты уже полминуты стоишь и смотришь, — отрезал Джихан. Алья, наконец, пришла в себя, быстро застегнула пуговицу на футболке и попыталась изобразить на лице безразличие. Но щёки горели так, что можно было яичницу жарить. — Кадир, — сказала она тихо, — иди спать. — Иду, — он сделал шаг назад, наступил на свой телефон, поскользнулся, ухватился за косяк, и с тихим «ой» исчез. — Спокойной ночи! — донеслось уже оттуда. Дверь за ним закрылась, но через секунду он просунул голову обратно: — Я ничего никому не скажу. Честно. Прости брат. — Кадир! — рявкнул Джихан. — Всё, я ушёл. Дверь захлопнулась окончательно. В кухне повисла тишина. Алья посмотрела на Джихана, потом на дверь, и вдруг расхохоталась — беззвучно, трясясь от смеха, уткнувшись ему в плечо. — Кадир, — Джихан вздохнул и потёр лицо. — Теперь он будет месяц молчать и отводить глаза. Алья засмущалась — от ушей до пяток, закусила губу и опустила глаза, чувствуя, как щёки горят даже сильнее, чем минуту назад. Она поправила волосы, потом футболку, потом снова волосы, не зная, куда деть руки. — Кадир… — прошептала она. — Пусть смотрит, — усмехнулся Джихан. — Ему полезно. Он подошёл к ней ближе, взял за плечи, заставил поднять голову. В его глазах уже не было злости — только тёплая насмешка и желание. — Знаешь, в чём проблема этого дома? — сказал он тихо. — В чём? — Вечно все всё портят. То Кайа с лахмаджуном, то Кадир с бессонницей. Хоть бы раз дали нам спокойно… картошку доесть. Алья улыбнулась, опуская взгляд на его губы. — Ещё ничего не испорчено, — прошептала она и, потянувшись на цыпочках, сама примкнула к его губам. Джихан обнял её, прижал к себе, отвечая на поцелуй — мягко, но с той лёгкой требовательностью, от которой у неё всегда подкашивались колени. На этот раз никто не влетал в кухню. Тишина стояла такая, что слышно было, как в соседней комнате Кадир пьёт молоко и бормочет: «Ничего не видел, ничего не было». — Пойдём, — прошептал Джихан, отрываясь от её губ. — Пока никто не проснулся. Но Алья не двинулась с места. Она ловко запрыгнула на стол, села на край, опираясь ладонями по бокам. Провела языком по губам, смотрела на него с той самой искрой, которую он знал лучше всех. — А может… — протянула она игриво, наклоняя голову. Джихан замер. Внутри всё перевернулось. Он узнал этот тон. Он узнал эту улыбку — опасную, сладкую, обещающую. — Может, не будем ждать, пока все уснут? — закончила она шёпотом. Он не ответил, только смотрел, как её пальцы медленно расстегивают пуговицы спальной рубашки — одну, вторую, третью. Ткань разошлась, открывая ложбинку между грудями, кружево лифчика, нежную кожу. Она специально не торопилась, дразня. — Алья... — выдохнул он. Последняя пуговица поддалась, рубашка распахнулась, и грудь показалась из-под ткани — высокая, твёрдая, с набухшими сосками. Джихан подошёл ближе, встал между её разведённых колен, упёрся ладонями в столешницу по бокам от её бёдер. — А если Кадир вернётся? — спросил он хрипло. — Тогда он увидит, как… — она наклонилась к его уху и прошептала два слова, от которых у него перехватило дыхание. Он больше не ждал. Припал губами к её груди, втягивая сосок, проводя языком по кружеву. Алья запрокинула голову, вцепилась в его волосы, тихо застонала. — Джихан… — Тш-ш-ш, — он поднял взгляд, усмехаясь. — Не буди всех. Он скользнул руками по её бёдрам, нащупал край спальных штанов — мягких, домашних. Стянул их вниз одним движением, вместе с трусиками. Алья приподнялась, помогая, и ткань упала на пол, оставляя её обнажённой от пояса до самых ступней. Джихан опустился на колени перед столом. Развёл её ноги шире, провёл носом по внутренней стороне бедра, вдыхая её запах — смесь мыла, тёплой кожи и той самой, особенной, которая была только у неё. Поцеловал — легко, едва касаясь губами, потом чуть настойчивее, поднимаясь выше и выше. Алья вцепилась пальцами в край стола, закусила губу, чтобы не застонать. Он добрался до самого центра, провёл языком по влажным складкам, и она выгнулась, беззвучно открывая рот. — Тише, — напомнил он, но сам не сдерживал себя — ласкал медленно, со знанием дела, доводя её до дрожи. Из соседней комнаты послышался кашель — Кадир, или показалось. Алья прижала ладонь ко рту, а Джихан лишь усмехнулся и продолжил. С каждым движением языка она всё сильнее сжимала его голову бёдрами, пока не кончила — тихо, сотрясаясь всем телом, так, что столешница чуть скрипнула. Джихан поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони, глядя на неё — растрёпанную, красную, счастливую. Не говоря ни слова, он расстегнул ремень, освободил член из брюк — твёрдый, пульсирующий. Провёл головкой по её влажным складкам, обводя клитор медленными массажными движениями, дразня, заставляя её тихо постанывать. Алья оперлась на руки, подаваясь бёдрами навстречу. — Хватит дразнить, — прошептала она. Он улыбнулся и медленно вошёл в неё — до конца, плавно, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Алья выдохнула, прикрыв глаза, и они начали двигаться в такт — тихо, почти бесшумно, только дыхание и лёгкий скрип столешницы. И в этот момент в окне кухни, выходящем в сад, мелькнула тень. Мерьем спустилась вниз, надеясь сделать себе травяной чай — бессонница мучила её уже третью ночь. Она тихо спустилась, но, заметив свет на кухне, не стала заходить, а обогнула дом через веранду, чтобы заглянуть в окно — мало ли, вдруг Джихан ещё не вернулся, и можно спокойно посидеть. То, что она увидела, заставило её замереть. Джихан, прислонив Алью к столу, стоял между её ног, двигаясь ритмично, глубоко. Её рубашка распахнута, голова запрокинута. Он целовал её шею, шептал что-то на ухо. Они были так увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Мерьем до сих пор любила его. Она стояла и смотрела, прижав ладонь ко рту, не в силах отвести взгляд. Джихан двигался плавно, но глубоко, входя в Алью так, будто она была самым ценным, что у него есть. Он целовал её шею, что-то шептал — Мерьем не слышала, но видела, как Алья улыбается сквозь стоны, как обвивает его ногами, как прижимает к себе. В груди Мерьем заныло — тупая, давно знакомая боль. Она знала, что потеряла его. Знание не облегчало страданий. Она смотрела на его руки, на его губы, на то, как он заботится о чужой женщине, и вспоминала, как когда-то он так же смотрел на неё. Или ей только казалось? Она хотела уйти, но ноги не слушались. Внутри боролись два чувства: обида и странное, почти извращённое облегчение — он счастлив. Он действительно счастлив. И это не она сделала его таким. Мерьем вздохнула, вытерла несуществующую слезу и, наконец, отвернулась от окна. Тихо, чтобы не выдать себя, побрела обратно в свою комнату, оставив их наедине. На кухне Джихан, не подозревая о зрителе, прижимал Алью к себе, шепча: — Я люблю тебя. — Я тебя люблю, — отвечала она. Им никто не мешал. По крайней мере, они так думали. Он целовал её очень нежно — в губы, в щёки, в закрытые веки, словно извиняясь за то, что не мог остановиться. Их тела двигались в унисон, дыхание смешивалось, и мир за окном перестал существовать. Через пятнадцать минут, когда напряжение достигло предела, Джихан кончил первым — с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в её плечо. Алья обняла его, гладя по спине, чувствуя, как он дрожит. Но он не забыл о ней. Даже сейчас, обессиленный, он мягко вышел, опустился на колени и принялся ласкать её пальцами — умело, терпеливо, зная каждую точку, каждый изгиб. Алья вцепилась в его плечи, закусила губу, но всё равно не смогла сдержать тихого вскрика, когда волна накрыла её с головой. Он быстро оделся,также одев Алью, подхватил её на руки — лёгкую, счастливую, всё ещё дрожащую — и понёс наверх, в спальню. Алья обвила его шею, прижалась щекой к груди. — Мы так больше не можем, — сказала она с улыбкой. — Весь дом знает, чем мы занимаемся на кухне. — А пусть знают, — ответил Джихан, толкая дверь спальни. — Зато спят крепче. Она рассмеялась и уткнулась носом в его шею. Он уложил её на кровать, укрыл одеялом, лёг рядом и прижал к себе. — Спи. — А ты? — Я уже сплю, — прошептал он, закрывая глаза. Через минуту они оба дышали ровно и спокойно. За окном светало. В доме было тихо — только где-то в комнате Мерьем скрипнула кровать, и снова всё замерло. Утро наступало, но они его не встретили — они спали, обнявшись, после самой вкусной картошки в их жизни. Утром их разбудил настойчивый стук в дверь — голос Умму, старой служанки, которая знала этот дом лучше, чем кто-либо: — Джихан-бей, Алья-ханым, завтрак готов. Все уже спустились. Джихан приоткрыл один глаз, взглянул на часы — половина девятого. Рядом Алья спала, раскинув волосы по подушке, с лёгкой улыбкой на губах. Он не хотел её будить, но Умму была непреклонна. — Сейчас идём, — ответил он хриплым со сна голосом. Алья зашевелилась, потянулась и открыла глаза. — Который час? — Поздно уже. Все ждут. Она вздохнула, села на кровати, поправила волосы. Вчерашняя рубашка так и валялась на полу — они не стали её поднимать. Они быстро привели себя в порядок — душ, чистая одежда, лёгкий макияж для Альи — и спустились в гостиную. За большим столом уже сидели все. Мерьем — с невозмутимым лицом и чашкой чая, старательно не смотрящая в сторону Джихана. Наре — с лёгкой улыбкой, которая говорила: «Я всё знаю, но молчу». Кайа — с самым невинным видом, нарезающий сыр, но кончики его ушей были подозрительно красными. И Садакат — женщина с пронзительным взглядом, которая видела всё и всех насквозь. — Доброе утро, — сказала Алья, садясь на свободный стул между Джиханом и Наре. — Доброе утро, дочка, — ответила Садакат, накладывая ей омлет. — Вы что, не спали? Вид усталый. — Спали, — ответил Джихан спокойно. — Просто поздно легли. — Знаем, — не удержался Кайа, Кадир ему уже все донес, и тут же получил под столом коленкой от Наре. — Что ты сказал? — спросила Садакат, поворачиваясь к Кайе. — Я сказал, что погода хорошая, — быстро проговорил Кайа, утыкаясь в тарелку. Мерьем молча пила чай, не поднимая глаз. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — явно ночь тоже прошла неспокойно. — А ты, Мерьем, чего тоже поздно легла? — спросила Садакат. — Ты тоже бледная. — Бессонница, — коротко ответила Мерьем. — Всю ночь… по дому бродила. При этих словах Алья поперхнулась соком, закашлялась. Джихан незаметно сжал её колено под столом. Кайа подавился сыром и закашлялся. Наре закрыла лицо салфеткой. Садакат переводила взгляд с одного на другого, явно что-то подозревая, но не подавая виду. Алья опустила глаза и сделала вид, что очень заинтересована омлетом. Завтрак продолжился в напряжённой, но вполне мирной атмосфере. Только Кайа несколько раз ловил на себе взгляд Мерьем, полный какой-то странной обречённости, и не мог понять — то ли ему показалось, то ли ночные приключения домочадцев только начинаются. Садакат отпила глоток чая, поставила чашку и, глядя на Джихана своим проницательным взглядом, спросила: — Джихан, сынок, ты что-нибудь решил с Фейазом? Нельзя тянуть бесконечно. Джихан вытер губы салфеткой, помедлил секунду. — Скоро всё станет ясно, мама. Я занимаюсь этим. Садакат кивнула, не настаивая. Она перевела взгляд на Алью, потом снова на сына, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти одобрительное. Она видела, как он изменился с этой женщиной — спокойнее, счастливее, даже когда усталый. И это ей нравилось. Все уже доедали, когда в столовую ворвался Дениз — взъерошенный, румяный, с глазами на мокром месте, но от счастья. — Папа! Мама! Идёмте скорей! Кадир привёз мне Фыр Фыра! Он прыгал на месте, дёргал Джихана за руку и тянул Алью за край кофты. Все заулыбались — даже Мерьем чуть приподняла уголки губ. Алья рассмеялась и погладила сына по голове. — Ну, веди нас скорее, все мы соскучились по нему. Все потянулись во двор, гадая, что за чудо привёз Кадир. И правда — у крыльца, на верёвке, нетерпеливо перебирая копытцами, стояла маленькая лошадка. Коричневая, с белой звёздочкой на лбу, мохнатая, больше похожая на ожившую игрушку. — Фыр Фыр! — заверещал Дениз, вырываясь вперёд. — Ты здесь! Я так скучал! Он обхватил лошадку за шею, та фыркнула в ответ — отсюда и имя — и ткнулась носом в его плечо. Алья остановилась рядом, улыбаясь во весь рот. — Это же… — начала было Наре. — Лошадка Дениза, — закончил Кадир, отвязывая верёвку от столба. — Жила в летнем домике, а теперь, раз Дениз здесь, Джихан сказал перевезти. Грунт нормальный, конюшню быстро оборудовали. Садакат подошла ближе, окинула лошадку взглядом. — Ну посмотрите, а глаза умные, — сказала она и погладила её по холке. Фыр Фыр одобрительно мотнул головой. — Теперь у нас будет своя конюшня? — мечтательно спросил Дениз, не отпуская лошадку. — Будет, — ответил Джихан, кладя руку на плечо сыну. — Кататься будем. Но сначала почистим, напоим, накормим. Договорились? — Договорились! — Дениз сиял так, что мог осветить весь двор. Алья подошла к Джихану, тихо сказала: — Спасибо. Ты даже не представляешь, что это для него значит. — Представляю, — он поцеловал её в висок. — Поэтому я это и сделал. Мерьем стояла в стороне, наблюдая. В её глазах застыла лёгкая грусть — когда-то она тоже мечтала о доме, где бегают дети и приходят лошадки. Но не сбылось. Она молча развернулась и ушла в дом, никому не сказав ни слова. Садакат заметила это, но ничего не спросила. — Ну, — сказала Алья, хлопнув в ладоши, — а теперь все завтракать. Сынок, ты еще не покушал. Конём займёмся после. — Мам, он не конь, он пони! — поправил Дениз. — Пони. Главное, что голодный, как волк. Иди мыть руки. Все потянулись в дом, а Дениз последний раз обнял Фыр Фыра и прошептал ему на ухо: — Мы теперь вместе. Навсегда. Лошадка фыркнула и ткнулась в его ладошку. С утра было солнечно, и в особняке пахло счастьем. Джихан смотрел на них с улыбкой — на Алью, которая придерживала Дениза за плечи, и на сына, который не мог оторвать взгляда от своей лошадки. В груди разливалось тепло, такое простое и правильное, что он на секунду зажмурился, запоминая этот миг. Алья взяла Дениза за руку, мягко отвлекая от Фыр Фыра: — Пойдём, завтрак остынет. А после еды мы все вместе будем кормить твоего друга. — Обещаешь? — Дениз поднял на неё свои огромные глаза. — Обещаю, — сказала она и посмотрела на Джихана, ища поддержки. Джихан подошёл к ним, наклонился, поцеловал Алью в лоб — нежно, словно благодаря за что-то, потом присел и поцеловал Дениза в макушку, где вихрились непослушные волосы. — Идём, чемпион. Мама права — сначала завтрак, потом приключения. Он взял сына за свободную руку, и они вместе — все трое — направились к дому. Фыр Фыр проводила их тихим фырканьем и принялась щипать траву у крыльца. — Папа, — спросил Дениз, когда они вошли в столовую, — а ты умеешь ездить верхом? — Конечно, — ответил Джихан, усаживаясь на своё место. — Я научу тебя. И маму. — Маму? — Дениз хихикнул. — Мама боится лошадей. — Ничего не боюсь, — фыркнула Алья, садясь рядом. — Просто уважаю их размер. Все снова заулыбались. Садакат налила Денизу молока и незаметно погладила его по голове. Наре подмигнула Алье. Кайа, прожевав кусок булки, изрёк: — Дениз, ты главный в этом доме. Фыр Фыр — это только начало. Завтра попросишь верблюда. — Не хочу верблюда, — важно ответил Дениз. — Хочу брата. За столом воцарилась тишина. Алья поперхнулась соком, Джихан замер с чашкой у губ, а Садакат медленно опустила вилку и посмотрела на сына с таким выражением, которое трудно было описать словами. — Дениз, — осторожно начала Алья, — а почему ты вдруг… — Потому что у Али, моего друга в садике, есть младший брат, — пожал плечами мальчик. — И они вместе играют. А я один. Фыр Фыр, конечно, хороший, но с ним в футбол не поиграешь. Все облегчённо выдохнули — почти хором. Садакат отложила вилку, вытерла губы салфеткой и, глядя на Дениза с той особенной бабушкиной теплотой, произнесла: — Не переживай, внучек. Скоро будет братик. Правда, Джихан? Все головы повернулись к Джихану. Алья вспыхнула — от шеи до корней волос, закусила губу и уставилась в тарелку. Джихан, сохраняя невозмутимое лицо, взял чашку чая, сделал глоток, поставил на место и сказал: — Дениз, ешь кашу. И вообще — приятного аппетита всем. — Джихан, я серьёзно, — не унималась Садакат. — Мама, приятного аппетита, — ответил он с лёгкой усмешкой и посмотрел на покрасневшую Алью. — Без лишних подробностей за завтраком. Кайа прыснул в кулак, Наре прикрыла глаза ладонью, а Садакат, удовлетворённая уклончивым, но многообещающим ответом, кивнула и вернулась к своей тарелке. — Я правильно понимаю, — не удержался Кайа, — что мы теперь будем завтракать в неведении? А как же семейные традиции? — Традиции — после обеда, — отрезал Джихан. — А сейчас — молоко, каша и тишина. Дениз, который слушал взрослых, разинув рот, наконец решил, что всё идёт как надо, и доел кашу. Алья облегчённо выдохнула, а под столом её нога нашла ногу Джихана — он не убрал, наоборот, чуть прижал в ответ. Семейный завтрак продолжился. Фыр Фыр за окном жевал траву, не подозревая, что стал свидетелем разговора о куда более серьёзном пополнении.