Полутон

Воздух в комнате стоял плотный, как перед грозой. Батареи еле грели, но окна запотели от дыхания. На стёклах — разводы. За ними — город, утонувший в снежной каше. Фонари горели тускло-жёлтым, и их свет пробивался сквозь замерзший узор, ложился пятнами на пол, на разбросанную одежду, на голые ноги Джисона, который сидел на кровати, поджав колени к груди. Он был бледный. Не просто белый — какой-то прозрачный, будто свет проходил сквозь него насквозь. Глаза — огромные, с расширенными зрачками, в них не было дна. Только чёрная вода. Только страх, усталость и что-то ещё — то, от чего Минхо хотелось выть. На тумбочке стояла пепельница, забитая до краёв. Рядом — свёрнутая купюра с белыми разводами, зажигалка, пустой пакетик. И кружка с остывшим чаем, который никто не пил. Минхо стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Спина напряжена, руки сжаты в кулаки. Он не оборачивался, потому что знал: если посмотрит на Джисона сейчас — в его глазах будет такая боль, которую тот не должен видеть. — Зачем? — спросил он. Голос глухой, будто из-под воды. Тишина. Только снег шуршит за окном. — Зачем, Джисон? — повторил он. — Не знаю. Голос Джисона — чужой. Словно не он говорит, а кто-то другой, кто сидит у него внутри и шевелит губами. — Как это — не знаешь? — Минхо резко обернулся. Лицо искажено — не злостью. Чем-то более страшным. Бессилием. — Ты смотрел мне в глаза. Ты обещал. Ты плакал и говорил, что больше никогда. А я поверил. Как дурак, поверил. — Я и сам верил, — Джисон поднял голову. В его взгляде — пустота. Не холодная. Бездонная. Такая, в которой можно утонуть. — Я правда верил. Каждый раз верю. А потом… Он не договорил. Провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Мелко, противно. Как у старика. — Что потом? — Минхо подошёл ближе. Сел на корточки перед ним, заглядывая в глаза. — Объясни мне. Я хочу понять. Пожалуйста. Джисон смотрел на него долго. И вдруг его лицо сломалось. Не заплакало — сломалось, как вещь, которую слишком долго гнули. — Я не могу без этого, — прошептал он. — Понимаешь? Не могу. Когда я чистый — внутри пустота. Такая, что хочется выть. Я слышу каждую мысль. Каждую. Они кричат, Минхо. В моей голове кто-то кричит постоянно, и я не могу это остановить. А эта дрянь… — он кивнул на пустой пакетик, — она делает тихо. Хотя бы на час. Минхо молчал. Смотрел на его руки. На синие вены под тонкой кожей. На следы от уколов, которые Джисон прятал под длинными рукавами. — Тогда расскажи мне, — сказал он тихо. — Расскажи, что в твоей голове. Я хочу знать. Всё. Джисон усмехнулся. Горько, криво. — Ты уверен? — Да. — Ты пожалеешь. — Не пожалею. Джисон закрыл глаза. Откинул голову назад, к стене. Долго молчал. Потом заговорил. --- Сначала тихо. Потом всё громче. Слова наскакивали друг на друга, путались, рождались откуда-то из глубины — не из головы, из груди, из того места, где у человека прячется всё, что он не может сказать. — Я знаю, ты не любишь, когда сильно-сильно мажет. Но кому-то на других эффектах просто не дано, понимаешь? Не дано. Слова — это слова, но вот они в твоей крови. В потеющих ладонях. Колит три и два, один. Он сжал кулаки. Потом разжал. Ладони влажные, блестят при свете. — Ты начинаешь бешено вдыхать такой прекрасный воздух. Мы возле дома лечим чем-то розовым наш нос. Но наши сердца работают — мы роботы нарочно. Я выбиваю стекла из окна. И это просто. — Просто? — переспросил Минхо. — Просто, — Джисон открыл глаза. В них — лихорадочный блеск. — Просто взять и разбить. Просто сделать больно — себе или другим. Потому что тогда ты чувствуешь хоть что-то. Он замолчал. Провёл рукой по волосам — мокрым, спутанными. — Я после двух иду и буду думать об одном. Мне не важно, где Габбана, и где Прада, и где что. И где-то может, между нашими мирами — города. Но даже старые до смерти не дают повода думать, да? Он смотрел на Минхо. Ждал ответа. — Да, — сказал Минхо. — И даже если бы сейчас я думал о судьбе, — голос Джисона стал тише, почти шёпотом, — белыми листьями она бы заявила о себе. Эти загоны: слышишь, слышишь? Он коснулся своего уха, будто прислушивался к чему-то, что слышал только он. — Эй, ты часто дышишь, дышишь. — Ты тоже, — ответил Минхо. — Я потому, что боюсь. А ты? — Потому что боюсь потерять тебя. Джисон закрыл глаза. Снова. Как будто каждое слово Минхо причиняло боль. Или наоборот — давало сил говорить дальше. — Ты можешь разбежаться как прыгун и прыгнуть с крыши. Но, Боже, Боже мой, это похоже на другой какой-то мир. Может, он мой. А тот, что был — это не мой. И может, тот, что был до этого — иллюзия. Но стоп, проходит вечер. So the end. Завянет как цветок. Он поднял руку. Пальцы — тонкие, дрожащие — сложились в бутон. И медленно раскрылись. — Снег, — сказал он, загибая мизинец. — Город. Безымянный. Средний. Указательный. — Машины. Руки. Капоты. Большой палец лёг на ладонь. — Погоны. Любовь. Ломанный лёд. Он начал сначала. Снова загибал пальцы, пересчитывал невидимые вещи, которые держал в кулаке. — Лаборатории. Мода. Дома. Сжимал их всё сильнее, будто боялся уронить. — Мама, расскажи, где я. И внутри вселенная моя любит небо. — Какое небо? — спросил Минхо. — То, которое не падает, когда я ломаюсь, — Джисон открыл глаза. Улыбнулся. Тихо, почти нежно. И снова стал загибать пальцы, теперь быстрее, как будто перечислял то, что видит перед собой. — Мы потеряем жизни — волосинки, клубы, дискотеки. Метеориты мелкие, дожди и shake it naked. И местные барыги, либо верхние слои, либо любители. И профи, и залётные кенты. Он перебирал их. Мелких и крупных. Своих и чужих. Всех, кто крутился в этом мире, который он называл своей жизнью. — И ты красивая под солнцем, и вне социума тоже. Король не заморочится на ровном месте может. Записки и приветливые взгляды, но постой: уже не трогают за душу, и задушены. Он дотронулся до своей шеи. Провёл пальцами по горлу, будто проверяя, дышит ли ещё. — Постой, мы в этой комнате не зря летаем мухами под люстрой — такие же на крыльях, но в говне такое чувство, что мускулы — максимум возможностей мне дали бы. Но что надо мне? Парить. Не падать. — Парить, — повторил Минхо. — Да. Парить. А не падать в это дерьмо каждый день. Но я падаю. Я всегда падаю. И наколены эмоции. Он провёл руками по коленям, по ногам, будто пытался стереть с себя невидимую грязь. — Возьми меня за то, что я улыбчив. Возьми меня за то, что я не делаю ошибки. Возьми меня за то, что я такой же, как и все. Но очень часто я бываю не такой же, как и все. Он замолчал. Только дрожали пальцы. И губы — чуть приоткрытые, сухие. — Оу… — выдохнул он. И это «оу» повисло в воздухе, как последний звук перед тем, как что-то обрывается. Минхо не выдержал. Пересел, притянул Джисона к себе. Обнял — крепко, не отпуская. Чувствовал, как бьётся чужое сердце — слишком быстро, слишком громко, будто хочет выскочить из груди. — Наши моторы разработаны на сто процентов больше, — шептал Джисон куда-то в его плечо. — Мы стоим ломанных грошей, но Боги где-то в душе. И что-то между нашими пустыми фразами. Три года за минуту прожиты и виден целый мир. — Три года, — эхом отозвался Минхо. — И каждый день я боюсь, что ты уйдёшь. — Я не уйду. — Давай поговорим об этом. — Давай. — Давай займёмся сексом. От поцелуев пульс на плюс. — Джисон… — Мы не займёмся сексом, — закончил он сам. — Потому что тебе сейчас не до этого. И мне — тоже. Я просто… я просто хочу чувствовать что-то живое. Минхо взял его лицо в ладони. Пальцами стёр слёзы, которые Джисон даже не заметил. — Я здесь, — сказал он. — Я живой. — Я вижу себя в зеркале твоих больших зрачков, — Джисон смотрел прямо в глаза Минхо. В них — он сам. Маленький, потерянный, дрожащий. — И я готов. И я готов. И я готов. И я готов. Четыре раза. Как заклинание. Как молитва. — Но ты же лучшее из лучшего, что я когда-то видел. Невидимыми нитями заметное. Завидно. — Кому? — Всем. Тем, у кого нет такого, как ты. Джисон выдохнул. Дрожь в пальцах стала стихать. Или ему только казалось. — Приходы на подходах, без измены, без всего. И Вася любит, Лена любит — любит, всё это дерьмо. Зачем мне спать с такими лёгкими ногами и руками? И с лёгкими, прочищенными воздухом словами? И с нами — молодые и идущие в могилы. И рожденные вчера. И даже умершие гнило. Он смотрел куда-то в сторону, за плечо Минхо, где на стене висело старое зеркало в потёртой раме. — Не смотри туда, — сказал Минхо. — Почему? — Потому что ты не гнилой. Ты живой. Ты здесь. Со мной. Джисон перевёл взгляд на него. Долго молчал. Потом заговорил снова — тихо, почти беззвучно: — Я хотел бы рассказать тебе, как люди видели не щас, а где который, где-то в глубине… Кубики, тюбики, мультики, методики, домики, столики, гомики. Да, аминоаноболики. Боль и керамика. Кровь и вода фаталити. Он обвёл рукой комнату. Медленно, будто показывал невидимых людей, которые стояли здесь вместе с ними. — В комнате парни и барыги. Полетим? Полетели. — Куда? — спросил Минхо. — Туда, где нас не будет, — ответил Джисон. Он посмотрел на свою левую руку. На бледную кожу, на синие вены. — Тело белых стрел левой руки рубим и прочее это… Он не договорил. Слова застряли в горле, превратились во всхлип. Минхо не выдержал. Схватил его за плечи, притянул к себе. Крепко, так, что кости затрещали. Прижал к груди. И сидел, покачивая, как маленького. — Всё, — сказал он. — Хватит. — Я не могу остановиться, — прошептал Джисон в его свитер. — Можешь. Я помогу. — Я боюсь. — Знаю. Но я с тобой. Джисон всхлипнул. Один раз. Второй. Потом затих. Снег за окном всё падал. Крупный, мокрый, липкий. Он залеплял стёкла, превращая город в белую пустоту. В комнате было тихо. Только дыхание — два голоса, один часто и прерывисто, другой — ровно, как маяк. Минхо гладил Джисона по спине — медленно, тяжело, как гладят по голове того, кто только что перестал биться в истерике. — Я не знаю, как жить, — сказал Джисон. Голос — как стекло, которое вот-вот треснет. — Я научу тебя, — ответил Минхо. — Если ты позволишь. Джисон отстранился. Посмотрел на него. Глаза красные, опухшие, но в них — не пустота. В них что-то живое. Что-то, что ещё не умерло. — Снег, — сказал он тихо. — Город. Машины. Руки. Капоты. Погоны. И начал загибать пальцы. — Любовь. Ломанный лёд. Минхо накрыл его кулак своей ладонью. — Хватит, — сказал он. — Я всё запомнил. — Запомни, — прошептал Джисон. — Потому что я боюсь, что однажды забуду, зачем я здесь. — Ты здесь ради меня, — сказал Минхо. — А я здесь ради тебя. Они смотрели друг на друга. Снег за окном — крупный, мокрый, липкий — падал, укрывая город белым саваном. Где-то за стеной лаяла собака. Где-то хлопнула дверь подъезда. А здесь, в этой маленькой комнате, на старой продавленной кровати, двое держались друг за друга, как за единственное, что осталось в этом мире настоящим. — Спи, — сказал Минхо. — Я боюсь уснуть. — Я буду рядом. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон закрыл глаза. Его голова медленно опустилась на плечо Минхо. Дыхание — частое, рваное — постепенно выравнивалось. Как больной мотор, который никак не заведётся. Минхо сидел неподвижно. Смотрел на снег за окном. На город, который продолжал жить своей жизнью, не зная и не заботясь о том, что здесь, в этой комнате, два человека пытаются спасти друг друга. Он держал Джисона. Не отпускал. И тихо, одними губами, чтобы не разбудить, повторил: — Я с тобой. Всегда. Снег падал. Ночь тянулась. А в комнате было тихо. Так тихо, что слышно было, как бьются два сердца — одно часто, второе ровно. Как будто одно училось дышать у другого.