Greenwood case

Ночь стояла тёмная, безлунная, такая, в которой даже собственные пальцы, вытянутые перед лицом, превращаются в расплывчатое пятно, а каждый куст приобретает очертания притаившегося зверя. Звёзды, мелкие и редкие, едва подсвечивали небо, не в силах пробиться сквозь плотную завесу облаков, нависших над Гринвудом, и воздух был сырым и холодным, пахнущим мокрой после дождя листвой и приближающимся рассветом, до которого оставалось ещё несколько часов. Минхо двигался вдоль заборов, прижимаясь к теням домов с той текучей бесшумностью, которая отличает людей, привыкших оставаться незамеченными, — шаг с пятки на носок, корпус чуть вперёд, дыхание через нос, негромкое и ровное. Он выбрал этот путь заранее, ещё засветло приметив все собачьи будки, все фонарные столбы с перегоревшими лампочками и все особо хрустящие участки гравия, которые лучше обойти по траве, и теперь его память вела его так же надёжно, как если бы он шагал по собственной кухне с завязанными глазами. Чёрная накидка с капюшоном делала его частью ночи, сливаясь с тенями домов и мокрым асфальтом, а на руках, скрывая отпечатки и защищая от холода, темнели тонкие кожаные перчатки, облегающие каждый палец с той тщательностью, которая выдавала в их владельце человека, не привыкшего оставлять следы. Перчатки были старыми, разношенными, сидели как вторая кожа, и Минхо, прежде чем выйти из дома, провёл по ним ладонью, проверяя, нет ли где протёртостей или дыр. В левой руке он сжимал конверт, бумага была плотной, чуть шершавой, цвета выдержанного пергамента, и на ней не было ни единой пометки: ни имени, ни адреса, ни обратного адреса, ничего, что могло бы выдать отправителя или получателя. Только капля тёмного воска, почти чёрного, скрепляла клапан, и на воске этом не было ни печати, ни оттиска, ни какого-либо знака, просто гладкая, чуть блестящая поверхность, которую Минхо оплавил, чтобы никто не смог определить форму перстня. Почтовый ящик Сынмина, покосившийся на деревянном столбике и покрашенный выцветшей голубой краской, которая уже начала отслаиваться крупными хлопьями, сиротливо темнел у калитки, припорошенный лепестками, смытыми с деревьев дождём. Металлическая крышка с трудом поддалась, Минхо пришлось повозиться, осторожно нащупав пальцами край и приподняв её без единого скрипа. Внутри, в тёмном нутре ящика, пахло жестью и старой газетной бумагой. Он опустил конверт внутрь, туда, где уже лежала сложенная вчетверо газета, и придержал крышку рукой, чтобы та не хлопнула раньше времени, потом аккуратно, миллиметр за миллиметром, опустил её на место, не позволив металлу коснуться металла с тем звонким звуком, который разбудил бы даже самого крепко спящего инспектора. Затем он выпрямился, поправил капюшон, сползший набок, окинул прощальным взглядом тёмные окна, за которыми не горел свет, забор с торчащими досками, виноградную лозу, обвивающую крыльцо, и бесшумно двинулся прочь, делая те же длинные, скользящие шаги, что и на подходе. Чёрная фигура, мелькнув между двумя фонарными столбами, растворилась в ночной темноте так же легко, как тень от облака, пробежавшая по земле, и только ветер, пробежавший по листве клёна, заметил чужое присутствие, но ветер, как известно, не умеет говорить.