Аскеза: обряд.

Дом бабушки пах так, как пахло моё детство. Корицей, старыми книгами, чем-то жареным и слегка горелым — она всегда забывала про сковородку, когда начинала рассказывать очередную историю. Я вошёл, и меня накрыло этой обыденностью, как тёплым одеялом. Светильник с жёлтым абажуром. Часы с кукушкой, которые давно не работали, но их никто не снимал. Фотографии на стенах — я маленький, мама, которую я уже не помнил. — Тэхён! — бабушка вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — А мы уж думали, не придёшь. — Пришёл, — улыбнулся я. Улыбаться было легко. Как будто я действительно был просто внуком, пришедшим на ужин. Не человеком с демоном под рёбрами. Не тем, кто заключил договор со Вселенной. Дедушка сидел в своём кресле, разгадывал кроссворд и бурчал, что «эти молодые вечно опаздывают». Тётя накрывала на стол. Двоюродный брат листал телефон и не поднял головы, когда я вошёл. Всё было так невыносимо нормально. Я сел на своё старое место — у окна, откуда видно было качели во дворе. На качелях никто не качался. Они скрипели от ветра. Или от неприкаянной души. — Ты бледный, — сказала бабушка, ставя передо мной тарелку с супом. — Не ешь ничего? Заболел? — Всё хорошо, — ответил я. — Просто не выспался. Демон внутри шевельнулся. Легко. Как будто потягивался после долгого сна. Как мило, — прошептал он. — Семья. Дом. Тепло. Сейчас я сделаю это тепло твоим адом. Я сжал ложку так, что побелели костяшки. — Тэхён, ты чего? — спросил брат, поднимая голову от телефона. — Руку не сломай. — Всё нормально, — повторил я. Громче, чем нужно. Я вспомнил, что сказал Чонгук: не притворяйся, что всё хорошо. Крикни. Сделай так, чтобы люди заметили. Но как я мог крикнуть здесь? За столом, где бабушка наливала компот, а дедушка спорил о политике с телевизором? Как я мог сказать: «Во мне живёт демон, и сейчас он начнёт меня жрать изнутри»? Я не мог. Я просто сидел и улыбался. И это была моя ошибка. Демон пришёл не как тьма. Не как холод. Не как голос. Он пришёл как забывчивость. Я перестал чувствовать свои пальцы. Потом — руки. Потом я посмотрел на тарелку и не понял, что в ней. Это был суп? Или каша? Или вообще не еда? — Тэхён, — позвала бабушка. Голос шёл откуда-то издалека, из другого конца длинного тоннеля. Я поднял голову. Лица за столом расплывались. У дедушки было три глаза. У тёти — два рта. Брат сидел ко мне спиной, хотя я видел его лицо. — Всё хорошо, — сказал я в третий раз. Но эти слова вышли не моим голосом. Это был голос демона. Тот самый — на полтона ниже. Бабушка вздрогнула. — Ты точно заболел, — сказала она. — Голос какой-то странный. Я хотел сказать: «Бабушка, помоги». Я хотел встать и разбить тарелку. Я хотел закричать так, чтобы проснулась вся улица. Но тело больше не слушалось меня. Демон взял управление. Тихо. Как опытный вор, который открывает замок без единого щелчка. Мои руки — уже не мои — взяли ложку. Поднесли ко рту. Я почувствовал вкус супа, но он был как бумага. Безвкусный. Мёртвый. Смотри, — шептал демон изнутри. — Я могу есть их еду. Могу улыбаться их улыбками. Могу обнимать их твоими руками. И никто не заметит разницы. Потому что разницы нет. Ты уже стал мной. Я попытался вытолкнуть его. Всей волей. Всем страхом. Всем отчаянием. Но он только засмеялся — глухо, раскатисто, и этот смех отдавался в моих костях. — Тэхён, ты чего замер? — спросила тётя. — Ешь, остынет. Я открыл рот. Не чтобы есть. Чтобы закричать. Из горла вырвался звук. Не крик. Не слово. Что-то среднее между стоном и рыком. Все замерли. Бабушка уронила вилку. Дедушка перестал жевать. Брат наконец оторвал глаза от телефона и смотрел на меня с таким выражением, будто видел впервые. — Тэхён? — позвала бабушка. Голос дрожал. Я хотел сказать: «Бегите». Я хотел сказать: «Это не я». Я хотел сказать: «Позовите кого-нибудь». Но демон сжал мои голосовые связки, и я выдавил только: — Всё. Хорошо. Два слова. Те же самые. Но теперь они звучали как приговор. Бабушка перекрестилась. Она никогда не была религиозной. — Ты… ты не внук мой, — сказала она шёпотом. И в этот момент дверь открылась. Не от ветра. Не от сквозняка. Она просто перестала быть закрытой — и на пороге стоял он. Чонгук. Не тот Чонгук, который резал яблоки на кухне. Не тот, который гладил меня по волосам холодными пальцами. Тот, которого я боялся увидеть. Настоящий. Его глаза были чёрными. Кожа казалась серой, как пепел. Из-за спины тянулись тени — не крылья, нет, что-то более древнее, более неправильное. Они шевелились, как щупальца, как дым, как живые трещины в реальности. Бабушка вскрикнула. Дедушка встал с кресла, но сел обратно — ноги не держали. Тётя закрыла лицо руками. Брат выронил телефон. Чонгук смотрел только на меня. Или на то, что сидело внутри меня. — Я говорил тебе не притворяться, — сказал он тихо. Голос его был низким, рычащим, нечеловеческим. — Я говорил кричать. Он не поможет, — прошептал демон внутри меня. — Он такой же, как я. Посмотри на него. Он страшнее меня. Чонгук шагнул в комнату. Тени за его спиной вытянулись, коснулись стен, потолка, занавесок. Лампочка под жёлтым абажуром замигала и погасла. Стало темно. Только его чёрные глаза светились — нет, не светились, а впитывали остатки света. — Отдай его, — сказал Чонгук. Не мне. Демон засмеялся моим ртом. Зачем? Он мой. Я экзаменатор. Я имею право. — Я старше, — сказал Чонгук. — Я сильнее. Я злее. И я голоден. Он подошёл ко мне. Бабушка что-то кричала, но я не слышал слов. Только вой, как от радио, которое не поймало волну. Чонгук положил свою серую, холодную руку мне на грудь — туда, где под рёбрами спал демон. — Выходи, — приказал он. — Или я вырву тебя вместе с его сердцем. Демон внутри забился. В первый раз — не зло, а испуганно. Как крыса, которая почуяла кота. Ты не посмеешь. Ты любишь его. Ты не тронешь его тело. — А я и не буду трогать тело, — усмехнулся Чонгук. — Я вырву тебя. А сердце останется на месте. Пустое. Моё. Он сжал пальцы. Я закричал. Не демон — я. Потому что боль была такой, будто из меня выдирали позвоночник по кускам. И вдруг — всё кончилось. Демона внутри нет. Я не видел его, но почувствовал: что-то тёмное, скользкое, вонючее выскочило из груди и заметалось по комнате, как оса в банке. Чонгук поймал его голой рукой. Сжал. Он завизжал — тонко, по-звериному, и рассыпался в чёрную пыль. В комнате снова зажёгся свет. Чонгук стоял надо мной. Обычный. С тёмными, но человеческими глазами. Без теней. Без серой кожи. — Вставай, — сказал он. — Мы уходим. Я оглянулся на семью. Бабушка сидела на полу, прижав руки к груди. Дедушка застыл с открытым ртом. Тётя плакала. Брат смотрел на Чонгука так, будто видел Бога. — Я не могу их так оставить, — прошептал я. — Можешь, — ответил Чонгук. — Они ничего не запомнят. Дом на границе миров стирает память у тех, кто не должен помнить. Для них это был просто обморок в никуда. Он протянул мне руку. — А для тебя это был третий экзамен. Ты не сдался. Ты позвал — даже не голосом, даже не мыслью. Ты просто захотел, чтобы я пришёл. Я взял его руку. Ледяную. С черной пылью на пальцах. — Ты убил его? — спросил я. — Нет, — ответил Чонгук. — Таких, как он, нельзя убить. Я отправил его обратно во Вселенную. Он вернётся к другому, кто заключит аскезу. Но тебя больше не тронет. — А ты? — спросил я. Чонгук посмотрел на меня. Долго. Тяжело. И я понял, что он сейчас скажет что-то, что разобьёт меня. — Я не экзаменатор, Тэхён. Я — нарушитель. Я не имею права быть рядом с тобой. Вселенная не прощает таких, как я. Те, кто любят не тех, кого должны… Он не договорил. Потому что я шагнул к нему и обнял сам. Первый раз. — Ты никуда не уйдёшь, — сказал я в его холодное плечо. — Отныне, ты — моё желание. Чонгук замер. Всё его тело стало твёрдым, как камень. — Что ты сказал? — Моё желание, — повторил я. — Аскеза. Договор. Я загадал не вечность, не силу, не богатство. Я загадал — любовь. Он отстранился. Посмотрел в мои глаза. Я увидел дом. — Зачем, Тэхён, — сказал он тихо. — Ты загадал демона. Ты мог загадать что угодно, а загадал меня. — И прошёл три ночи, — сказал я. — Значит, Вселенная согласна. Он закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Чёрная, как нефть. — Я люблю тебя, Ким Тэхён, — сказал он. — И это единственное проклятие, от которого я не хочу избавляться. За окном дома начало светать. Мы ушли до рассвета. Бабушка действительно ничего не помнила. На следующий день она позвонила и спросила: «Ты вчера приходил? Мне показалось, или суп пересолила?» Я сказал, что приходил. И что суп был вкусный. Чонгук слушал этот разговор, стоя у окна нашего дома на границе миров. И улыбался. В первый раз по-настоящему. — Что? — спросил я, положив трубку. — Ты врёшь своей бабушке о супе, — сказал он. — А ведь демон внутри тебя не пил суп. Он вообще не чувствует вкуса. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже не чувствую, — ответил он. — Кроме одного. — Какого? Он подошёл. Взял моё лицо в свои холодные ладони. И поцеловал. Мир не рухнул. Вселенная не наказала. Дом на границе миров выдохнул — тепло, расслабленно, как живое существо, которое наконец-то может отдохнуть. — Твой вкус, — сказал Чонгук, отстраняясь. — Единственный, который я помню. Единственный, ради которого я стал слабым. Я улыбнулся. — Тогда привыкай. Теперь он будет с тобой всегда. Чонгук посмотрел на меня. Чёрным глазом и обычным. Демоническим и человеческим. — Договорились, — сказал он.