Мотылёк

Было учиться довольно сложно. Одно дело — когда учишься только в академии, а мне приходилось сразу ходить на занятия в клан, но я шла и не жаловалась, хотя иногда хотелось закосплеить бобра и загрызть чего-нибудь… или кого-нибудь.       Учёба давалась стабильно, но с трудом. Каждый день я упорно тренировалась. Прогресс шёл медленно, но уверенно.       Меня заставили учить Суйтон и его техники под предлогом: «Если пробудите кеккей-генкай, с ним будет проще», — и это было ужасно. Сначала мне даже нравилось, но после того, как на одной тренировке я нахлебалась воды, весело мне больше не было. Зато техники удавались, и это радовало. Меня радовало, что я могла общаться с Шисуи. Он оказался умным и внимательным, даже сейчас.удучи маленьким мог рассуждать логичнее многих одиннадцатилетних и порой замечал вещи, которые упускала я. Мы тренировались вместе, хоть я и уступала ему в умениях — это стало стимулом тренироваться ещё чаще и, возможно, однажды победить.       Но я не хотела слишком сближаться, хотелось остаться «хорошими знакомыми», ведь если у меня не получится спасти его, он погибнет. Но я надеялась на лучший исход. Мы не говорили о личном, но иногда он тихо делился наблюдениями: как лучше сложить печати, как двигаться на тренировке, чтобы не открывать слабые стороны. Я ценила это. Он никогда не навязывал свою помощь, но она всегда была рядом, когда нужна была.       Мы начали проводить вместе больше времени на тренировочной площадке. Сначала это были простые упражнения: уклонения, броски сюрикенов, контроль чакры. Он никогда не подталкивал меня, но всегда мог показать технику, которую знал, если я просила  о помощи. При этом приходилось много думать: я живу во времена, когда Шисуи был маленьким. Самое сложное — нападение Девятихвостого лиса и Третья Мировая Война Шиноби. Нападение девятихвостого, конечно, произойдёт не скоро, но произойдёт. Я ребёнок, как могу что-то остановить? Максимум — незаметно подтолкнуть близких к мысли, что что-то может случиться, и минимизировать потери.       Позже должна произойти резня клана Учиха. Нужно продумать, как сохранить клан и не допустить ухода Саске из Конохи. Я закрыла глаза. Это произойдет не скоро — слишком рано думать о таком. Меня отвлёк лёгкий толчок в бок. Повернувшись к соседу с кучерявой чёрной шевелюрой, я вопросительно посмотрела на него. Он пододвинул листок с нарисованными полосками для игры в крестики-нолики. Я взяла карандаш и нарисовала кружок. Мы часто так проводили время на уроках, слушая Танака-сэнсея вполуха. Информацию усваивали легко: я — благодаря взрослому, слаженному мышлению, он — благодаря репутации гения. — Это что такое? — спросил Исама-сэнсэй, забирая лист, где уже не осталось места для крестиков-ноликов. — Лист, — сказал Шисуи быстрее, чем я успела открыть рот. Как же он любил дразнить учителя —  мы использовали бумагу. — Я спрашиваю, почему вы играете на уроке! — сэнсэй вернул лист на стол. — Мы уже всё понялиии, — протянула я, ставя крестик и растягивая последнее слово. — И что я рассказывал? — у Исамы дёргался глаз от наших выходок. — О чакре, — спокойно ответил Шисуи. — Подробнее! — снова потребовал учитель. В классе уже начинали хихикать, но ученики старались сдерживать смех. — Чакра объединяет духовную и физическую энергию человека, её невооружённым глазом не заметить, и у каждого она отличается, — повторила я. Вздохнув, Танака-сэнсэй махнул рукой, словно говоря «ладно, сидите», но нас всё равно иногда выставляли за дверь. Остальной урок прошёл спокойно. С открытого окна слышался шелест листьев от сильного ветра. Тёмные тучи нависали над горизонтом — погода ни к черту, но мне нравилась такая больше, чем солнечная. Голос сэнсэя звучал успокаивающе, и на минуту я потеряла связь с реальностью, пришлось приходить в себя и снова слушать краем уха, рисуя крестики на листе соседа. Звонок. Все оживились и начали переговариваться между друзьями. — Пойдëм? — предложил Шисуи, вставая с насиженного места. — Пошли, всё равно делать нечего, — подтянулась к нему. Мы любили ходить по пустым коридорам академии. — Ты опять слишком далеко ушла, — тихо сказал Шисуи. — Куда? — Туда, где тебя нет. — Иногда мысли сильнее разума, — сказала я, глядя в окно. Уффф, вот это я философ. Он посмотрел на меня дольше обычного. — Не позволяй им уводить тебя слишком далеко. Он смотрел так, будто действительно проверял — здесь ли я. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно для его возраста. Прошло двадцать минут от урока — много, но мы спорили около двери, кто войдёт первым. — Девушка вперёд, — заявил он, протягивая руки к двери. — Давай камень, ножницы, бумага? — похоже, это моя последняя надежда. — Ладно. — он протянул кулак. Камень Ножницы Бумага! — Нет… — уныло опуская голову, я схватила себя за запястье. Камень. — Я выиграл, — констатировал Шисуи. — Ладно, ничего не поделаешь. Фух! — выдохнув, я открываю дверь и вхожу, а за мной — Шисуи. — Извините за опоздание, можно пройти? — Дверь, — коротко ответил он. И я не нашла, что возразить. Он сделал шаг вперёд первым и открыл дверь. — Извините, это я задержал её. Мы покинули класс. — Пойдём? — тихо спросила я. — Пойдём. Размеренным шагом мы шли по коридору, вышли на тренировочную площадку. Встали в стойку для спарринга.           Шисуи не торопился. Он вообще никогда не торопился, и именно это заставляло смотреть на него внимательнее.      Мы рванули друг на друга. Его взгляд стал серьёзнее.  Я прыгнула, подняла руки. Сюрикен свистел рядом, я едва успела увернуться, скользя по песку.      Он менял угол атаки. Я сделала обманное движение, он позволил приблизиться, но я оттолкнула его.      Мы менялись ролями: он атаковал — я уклонялась; я контратаковала — он уворачивался. Следы оставались в песке. Сюрикен вылетел из моей руки. Он отбил его кунаем, сюрикен разлетелся, подняв пыль. Он складывал печати: Змея, Баран, Обезьяна, Свинья, Лошадь, Тигр. Я тоже начала складывать: Кролик, Дракон, Змея, Обезьяна, Бык. — Катон: Гукакю но Дзюцу! — Суйтон: Сёсендзю но Дзюцу! В воздухе повис туман от встречи стихий. Взгляды встретились. Свободной рукой я хотела сделать выпад — оба отскочили. Бросок трёх сюрикенов — он увернулся, один слегка порезал рукав. Я бросилась с кунаем. Шисуи складывал печати: Баран, Кабан, Бык, Собака, Змея. Я отвлеклась — не заметила замысел техники. Лишь мои глаза расширились, как блюдца. Я не успею среагировать, техника сработает раньше, чем я предприму что-то. Он оказался позади. Удар. А потом, на долю секунды, задержался, будто проверяя — не переборщил ли. А я целуюсь с землёй. Он уже стоял рядом, прежде чем я успела поднять голову. — Прогресс есть, — сказал он, подавая руку. — Спасибо, — с улыбкой я отряхнула одежду. — Суйтон? — он чуть склонил голову. — У тебя контроль хороший. — тихо сказал он после одной из серий атак, — но смотри на скорость рук. — Да, в клане сказали, что лучше учить Суйтон, если пробудится кеккей-генкай. — На меня упала капля дождя с тёмного неба. Шисуи посмотрел вверх, затем на меня: — Похоже, нам пора заканчивать. Дождь будет усиливаться. Мы попрощались и разошлись по разным дорогам: он — к своему клану, я — к себе. Накрыв себя красным хаори, я перепрыгивала через лужи. Выглядеть как леший не хотелось, поэтому бежала как могла. Вот они — ворота клана. Ещё немного, и я окажусь на улице клана, а потом в поместье. *** Я спокойно сидела за тябудай¹, уже почти утонув в тишине комнаты, когда дверь сёдзи мягко сдвинулась. Модока вошла без спешки. Она не выглядела злой. И именно это напрягало меня сильнее всего. Она села напротив, аккуратно выпрямив спину, как будто даже в разговоре нужно соблюдать правильную осанку. Пауза. — Я слышала, что вас выставили за дверь во время урока, — сказала она ровно. Я моргнула. Вот оно. Не крик. Не наказание. Просто факт. Это то, с чем сталкивается большая часть детей: тот самый взгляд и что‑то вроде «поговорим позже». Вот у меня сейчас такая история. И от этого почему-то становилось хуже и от напряжения мне захотелось улыбаться, но нужно было сдержаться. — А можно было закончить день на хорошей ноте? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Модока не изменилась в лице. Но пауза между её словами стала чуть длиннее. — Тэнши-сама… — произнесла она тихо. И в этом “сама” вдруг не было привычной мягкости. Только напоминание... О том, что я борзею.