Отражение меня

— Господин Готье. Я обернулся и увидел нашу новую горничную. Девушка-полукровка, на вид не старше семнадцати лет — кажется, её звали Лора, — стояла в дверях гостиной, опустив взгляд и сцепив руки в замок. Мимоходом я отметил, что она чудесно выглядит в чёрном форменном платье до колен и белом переднике. Было заметно, что Лора нервничала — кажется, сегодня она впервые обратилась ко мне по имени, хотя жила в нашем доме уже около месяца. Небольшой срок, но комната в домике для прислуги ей досталась хорошая, ведь она приходилась племянницей Сильвии, нашей домоправительнице. — Господин Уильям просит вас в свой кабинет. Я ничего не ответил. Она кивнула, словно я что-то ей поручил, и тихо ушла, так и не подняв на меня взгляд. Прежде я не интересовался, кто занимается покупками, оформляет гостиную к праздникам. Принимал как должное, что три этажа нашего дома и участок всегда в идеальном порядке, мои рубашки отглажены и висят в шкафу, дожидаясь своего часа, а в любое время дня и ночи я могу получить свежеиспечённый хлеб, горячий суп или говядину на гриле. И только недавно я осознал, что вещи не самостоятельно возвращались на свои места после того, как Габриэль снова устроит хаос в гостиной, разбрасывая учебники и конспекты. Когда старший брат Гедеон в порыве гнева разносил половину дома (что случалось в последнее время довольно часто, особенно когда отцу приходилось надолго уезжать), спустя пару часов комнаты вновь обретали обычный вид. Лишь поведение непривычно тихой прислуги указывало на то, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Я слышал шёпот тут и там, но стоило мне войти в комнату, как они сразу замолкали и выглядели так, словно их поймали на продаже семейного фарфора. Помню, как-то, когда мне было лет десять, из-за кошмара я проснулся рано утром. Пролежал полчаса и, не сумев уснуть, спустился вниз, чтобы выпить стакан воды, но на кухне внезапно столкнулся с Кэтрин и Фанни: сонные, они на автомате месили тесто для утреннего хлеба. Меня это удивило. Почему они не спят? Зачем готовят в такую рань? Мне довелось увидеть изнанку наших будней. С тех пор я старался всегда наводить порядок в своей комнате и следить за чистотой. Сильвия вставала ни свет ни заря и руководила всеми слугами, отвечающими за работу по дому. Несколько женщин были ответственны за уборку, Кэтрин и Фанни — за кухню. Новенькая Лора выполняла простые поручения, училась всему — возможно, в будущем, лет через двадцать, она займёт место своей тёти. Моего водителя Кевина можно было назвать везунчиком. Он отвозил меня в лицей утром и забирал после обеда. Больше я никуда на машине не выезжал. Брата же в лицей отвозил Гедеон. Они оба уже несколько лет покидали дом, когда я ещё только завтракал, и, к слову, возвращались тоже вместе. Хотя брат учился в Академии Святых Грешников — как в шутку Скэриэл называл Академию Святых и Великих — а Габриэль учился со мной в одном классе в лицее. Я отложил в сторону книгу, которую читал. Если быть честным, последние десять минут я рассеянно водил глазами по тексту. Отвлёкшись на свои мысли, я упустил нить повествования задолго до появления Лоры. Обычно я всё время проводил в своей комнате: читал книги, играл в приставку, доставшуюся путём долгих и упорных переговоров с отцом, и делал домашнее задание. Бывало, я с головой уходил в придуманный мир, переживал за персонажей игр, книг или фильмов, забывал о семье, да что уж там — забывал о том, что организму банально необходимо есть и спать. И всё это — чтобы снова не начать думать о своих напряжённых отношениях с братьями, а точнее о полном отсутствии их. Отец нечасто приглашал меня в свой кабинет, и я готовился к худшему. Он мог опять начать разговор про Скэриэла. Я любил отца и был уверен, что он отвечает мне тем же, вот только он был против проявлений каких-либо чувств, пусть даже и отцовских. Не было никаких разговоров по душам (возможно, это и к лучшему: как только я представляю себе столь конфузную ситуацию — хочется аж на стену лезть), не было совместных походов в кино, в кафе, на стадион, чтобы поболеть за любимую команду — ничего такого мой отец не проделывал. Мы никогда не обсуждали что-либо дольше десяти минут. Кабинет отца находился на третьем этаже и представлял собой личную библиотеку с широким письменным столом в центре. Я постучал в дверь и вошёл. Отец, высокий, статный мужчина с полностью седыми волосами, был занят документами. Выглядело всё так, будто я без приглашения ворвался к нему в разгар рабочего дня. — Вы хотели меня видеть? — Присядь, — кивнул он. Я чувствовал, что разговор выйдет тяжёлым. — Как твои дела в лицее? — не отрываясь от очередного документа, спросил отец. Прекрасно — разве по моему табелю, который ты сейчас рассматриваешь, не видно? Я молчал. Не знал, что ответить на, казалось бы, такой простой вопрос. Он получал лист с нашими оценками в конце каждой недели. Преподаватели докладывали ему обо всех наших успехах и неудачах раньше, чем мы возвращались домой. Иногда мне казалось, что мы поступили в этот лицей, потому что у отца там повсюду глаза и уши. — В следующем году ты поступаешь в академию, готовься усерднее. Я кивнул. Кажется, мои опасения не подтвердились, и разговор обещал выйти лёгким. По крайней мере, сейчас отец выдавал прописные истины. Он отложил табель в сторону и посмотрел на меня. К этому оценивающему взгляду я привык. Меня и Габриэля постоянно все сравнивали, и, к сожалению, я проигрывал по всем показателям. Хоть мы и были с ним близнецами, мы были совершенно разными. Габриэль с лёгкостью поспевал за программой лицея, тогда как мне приходилось порой до глубокой ночи заучивать конспекты. Так же ему легко давались и спортивные достижения: он, как и Гедеон, посещал клуб верховой езды, а также ходил на фехтование. На светских раутах он всегда был в центре компании, тогда как я предпочитал прятаться где-то в уголке. Я был своего рода тёмным пятном, тенью на фоне таких идеальных братьев. И порой это очень сильно задевало. Я сидел ровно, как меня учили: осанка, взгляд обращён на собеседника, спокойствие, сосредоточенность, ровный голос, еле заметная улыбка, руки раскрыты — не зажимайся, Готье. — Ты помнишь про наставников? Тебе нужно будет выбрать наставника из старшекурсников. Да, наставники. Как я мог забыть, мне ведь напоминали об этом… хм, как минимум двадцать раз в неделю. Постоянно вылетает из головы! В следующем году, когда я стану первокурсником Академии Святых и Великих, ко мне приставят наставника, который будет отвечать за меня. Симбиоз юных и зрелых умов. Опыт против неискушённости. Так было написано в буклете. На деле всё выглядело прозаично до слёз. Старшекурсник поможет мне с адаптацией, поделится советами по поводу обучения в Академии. Благодаря этому я успешно сдам теорию с практикой, и в результате старшекурсник получит баллы за мои старания. И мы с ним, держась за ручку, прыгаем по зелёному лугу, заливисто смеясь, а радуга переливается над нашими головами. Меня передёрнуло. — Не хочешь наставника? — усмехнулся отец. — Ты можешь попросить Оскара. Оскар Вотермил. Старший сын папиного лучшего друга. Мистер Вотермил владеет сетью фабрик по производству элитного алкоголя. Король крепких напитков. Мистер десятибалльное похмелье. В детстве Оскар с Гедеоном дружили, но после непонятной ссоры Гедеон разговаривает с ним сквозь зубы. Каждый раз, когда Оскар бывал у нас в гостях по случаю очередного официального банкета, Гедеон обращался с ним как с заклятым врагом. Клянусь, мне каждый раз казалось, что вот-вот произойдёт извержение вулкана в лице моего старшего брата, и среди первых погибших будет числиться Оскар Вотермил. Я думал, что Оскар может стать моим наставником только если я окончательно рехнусь и захочу сжечь все хрупкие мосты братских чувств между собой и Гедеоном. Если придёт тот день, когда я и Оскар будем заливисто смеяться и бегать по лугу под ручку, то он станет последним в наших жизнях. Не удивлюсь, если Гедеон пристрелит нас обоих. Двух зайцев разом. Вот удача, да? — Я подумаю над этим, — выдавил я, поняв, что нужно хоть что-то ответить. Отец замолчал. Он не стал предлагать мне кандидатуру брата, прекрасно осознавая, что тот, судя по всему, станет наставником Габриэля. С ним, в отличие от меня, Гедеон хотя бы изредка разговаривает. Отец не мог не заметить наших напряжённых отношений, а точнее — их игнорирования в мою сторону. От этого становилось ещё больнее. — Хорошо, — кивнул отец. — Ступай. Это всё? Неужели он отпустил меня так просто? Наверное, на моём лице отразился весь спектр положительных эмоций — а это редкость. Я так подскочил, что сам себя одёрнул. Когда выходил из кабинета, отец окликнул меня. Прикусив язык, я изобразил ангельское смирение и повернулся к нему. — Где ты был ночью? Сильвия говорит, что видела кого-то во дворе под твоими окнами, — настойчиво произнёс он, при этом не отвлекаясь от документов. Почему трудолюбивая и зоркая Сильвия не спит по ночам? Ей вставать рано, а годы-то уже не те. И, кажется, кое-кому, кто слишком шумел, пока добирался до моих окон, стоило оторвать ноги. — Я спал, отец. — Отчасти это была правда: я спал, пока Скэриэл Лоу не заявился среди ночи. — К тебе по ночам ведь не наведывается тот дружок-полукровка? Будь ты девушкой, я бы уже переживал, не принесёшь ли ты мне бастарда в подоле. «Дружок» — как противно звучало это слово. Я изобразил оскорблённую невинность. Как он мог такое обо мне подумать?! Будь я девушкой, не подпустил бы Скэриэла и на пушечный выстрел. Но волнения отца можно понять. Скэр производил впечатление, мягко говоря, сомнительной личности. А если начистоту, то, как сказала Кэтрин, одна из наших кухарок, когда я случайно подслушал её разговор с Лорой: «Тот парень из семьи Лоу выглядит так, словно пришёл обчистить дом и насрать под дверью». Весь разговор по душам с отцом занял от силы пять минут — и я бы даже сказал, что вышел он достаточно многословным. Бывали дни, когда за всю беседу мне удавалось под конец произнести только одну фразу: «Я всё понял, могу ли я идти?» Из этих пяти минут мне пришлось усвоить многое: отец хочет, чтобы я поскорее определился с наставником, и это может быть только Оскар. Других претендентов отец не рассматривает. Он в очередной раз напомнил, что я должен больше времени посвящать учёбе и подготовке, потому что поступить в Академию Святых и Великих очень сложно. В конце весны я должен сдать все экзамены на двенадцать баллов и подтвердить средний уровень тёмной материи. Больше всего меня пугала работа с тёмной материей — я едва владел ею на достаточном для поступления уровне. В отличие от того же Габриэля. И последнее — отец недоволен моей дружбой со Скэриэлом Лоу. И тем более его ночными визитами, что совсем неудивительно. Я спустился в гостиную и забрал оставленную на журнальном столике книгу. Больше всего на свете хотелось швырнуть её в камин. Но бросать что ни попадя в пламя — это прерогатива брата. Сколько стоящих вещей погибало в огне, попав под горячую руку Гедеона. Я не был зависим от побрякушек, не питал нежных чувств к материальным ценностям, хотя, соглашусь, если бы он выкинул мои любимые книги или игры, я бы очень расстроился. Но Гедеон с такой злостью швырял фарфоровые статуэтки, расписные вазы, картины известных и не очень художников, диванные подушки — я уже не говорю о таких мелочах, как книги, которые ему подвернулись в гневе, — что становилось просто жаль все эти вещи. Я не мог простить ему только одного: когда брат уничтожал вазу или картину, связанные с мамой. Нахмурившись, я посмотрел на книгу, в которой не мог осилить и двухсот страниц: текст состоял из нудного и, что хуже всего, детального перечисления всех исторических событий, начиная с девятнадцатого века. Прочитать книгу и написать эссе было домашним заданием по «Истории тёмных сил». Если бы я не боялся плохой оценки — или, скорее, реакции отца на плохую оценку, — моё эссе могло бы выглядеть так: «Я героически прочёл первые двести страниц, а из оставшихся трёхсот сложил оригами. Представляю вашему вниманию моих бумажных собачек и лягушек». Но это больше в духе Скэриэла. Мне нужно было подняться к себе в комнату и сесть за уроки, но я оттягивал этот момент как мог. Мне вдруг резко захотелось перекусить. Или переодеться. А может, сходить в душ. Или покормить рыбок Гедеона. Они давно жили у брата, и как за всё это время аквариум ещё ни разу не был перевёрнут, а если рыбки умирали, то естественной смертью (а не оттого, что Гедеон, например, великодушно угостил их пудом соли), — никак не укладывалось у меня в голове. Нет, рыбки — это уже на крайний случай. Я мог бы их покормить перед экзаменами. И тогда готовиться к концу учебного года мне пришлось бы в отделении реанимации и интенсивной терапии. Возможно, лицей сделал бы мне поблажку, так как писать тесты со сломанным позвоночником непросто, скажу я вам. Не то чтобы у меня был подобный опыт, но это бы точно вошло в перечень уважительных причин. Я остановился на перекусе. Фанни на кухне собиралась приняться за ужин; она с радостью согласилась приготовить сэндвич, когда я сказал, что проголодался (если честно, я планировал приготовить сам, но мне попросту не дали это сделать). Трапеза заняла не больше десяти минут. — Господин Готье, что это вы удумали? — Она без церемоний отобрала тарелку. — Идите, я сама помою. Так был зарублен на корню благородный порыв помочь прислуге и оттянуть время. Поднимался я к себе как на эшафот, медленно плёлся по ступенькам с лицом мученика, осознавшего, что впереди его ждёт неизбежный ужас в виде домашнего задания. Я учился в выпускном классе лицея. Этот год уже можно было назвать самым тяжёлым в моей жизни, хотя прошло только две недели. — Господи. — Я вошёл в комнату и вздрогнул. На кровати, развалившись, Скэриэл читал мой ежедневник. Я мысленно похвалил себя за то, что ничего важного там не писал. — Можно просто Скэриэл, — хмыкнул он. — У тебя на редкость скучный дневник. Он лениво отбросил блокнот и посмотрел на меня взглядом: «Вы не оправдали моих ожиданий, мистер Хитклиф». — Иди в жопу, — бросил я, усаживаясь рядом. Пришлось столкнуть его ноги, конечно же, он не снял кеды. — Это не личный дневник. — Да я уже понял. Ожидал увидеть тут исписанные моим именем страницы, но здесь только расписание уроков и походов к стоматологу. Кто ведёт запись приёмов к стоматологу, Готи? Чокнутая старушка, которая боится потерять последние зубы? Я скинул его с кровати и показал средний палец. Растянувшись во весь рост — а он был выше меня на полголовы — Скэриэл удобно улёгся на полу. Я отложил ежедневник на прикроватный столик. Блокнот этот мне подарил отец на пятнадцатилетие. Кто в здравом уме дарит такое подростку?! Я изредка вёл его только потому, что это подарок отца. По телевизору как-то советовали завести настоящий личный дневник, если вам хочется высказаться, но некому. Например, я мог расписать там свои отношения с отцом, с братьями. Я не хотел, чтобы дневник, который мог стать бомбой замедленного действия, попал в руки кого-нибудь из семьи. Проще держать всё в голове. Так безопаснее. — Тяжёлый день? — Иногда Скэриэл вёл себя как мой психолог. Он подложил руку под голову и взглянул на меня. — Благодаря тебе. — Да ну? Я пришёл полчаса назад и что-то уже успел натворить? — Я слышал его довольный голос. — Сильвия видела тебя ночью. Мне досталось от отца. — Эта старая корова сдала меня. — Лоу попытался изобразить недовольство, но вышло очень наигранно. — Что сказал отец? — Что мне не светит наследство, если я залечу до свадьбы. — Я выдал это расстроенным тихим голосом. — Не волнуйся, я обязательно женюсь на тебе, — ответил Скэриэл в том же тоне. Мы уставились друг на друга и рассмеялись. Мне весь день очень не хватало подобных шуток. Я кинул в него подушкой, и, конечно, он увернулся. В следующую секунду он набросился на меня с подушкой и начал душить, при этом смеясь как полоумный. Каждый день мне приходилось сдерживать себя, следить за поведением, чтобы не ударить в грязь лицом. Постоянно находиться на виду у прислуги, одноклассников, преподавателей. Но самое сложное — быть на виду у отца и братьев. Они возлагали на меня большие надежды. Отец часто об этом говорил: ты должен быть лучше всех в лицее, ты должен успешно сдать экзамены, ты должен поступить в Академию Святых и Великих — «Боже, Скэриэл!» — ты должен получить высокий уровень тёмной материи, ты должен то, должен сё. За шестнадцать лет я ни разу не дал близким повода усомниться во мне. Я был послушным сыном, не доставлял проблем семье и делал всё, что от меня требовалось. Но с появлением в моей жизни Скэриэла я чувствовал, как скорлупа, которая сдерживала меня все эти годы, треснула. По отцу было видно, что он недоволен этими изменениями. Он воспринимал мою дружбу с Лоу как небольшой недостаток, побочный эффект подросткового возраста; надеялся, что скоро я «переболею» этим, будто сейчас подцепил вирус. Со Скэром мне не нужно было что-то из себя изображать. Он вырос за пределами города, там, где жили только полукровки и низшие, но он воспринимал нас как равных: не лебезил, не пытался мне угодить. И он ничего от меня не требовал и не ожидал. Я был рад, что он принимал меня таким, какой я есть — Даже если это не сделал мой родной брат-близнец.