Без названия 2

Стоял жаркий воскресный летний день, и большинство людей сидели по домам, спасаясь от зноя. Они не были исключением. За кухонным столом в приятной тишине отец и сын коротали время. На столе были разложены различные виды оружия и соответствующие инструменты для чистки. Стэнли тщательно чистил пистолет, который его муж подарил ему в день выпуска из военной академии. Это было короткое и простое в обращении оружие. Со своей стороны, 10-летний Генос приводил в порядок свое первое легальное огнестрельное оружие — классический револьвер, с которым он мечтал пойти на стрельбище и потренироваться. Он заканчивал чистить магазин от патронов, когда заговорил, не глядя на отца. — Пап. Почему меня назвали Геносом? Стэнли не выглядел удивленным, его руки ни на секунду не переставали чистить оружие. — Хочешь, чтобы я сказал тебе всю правду, или чтобы я сочинил для тебя красивую историю? — Всю правду, пожалуйста. — спросил он, подражая отцу, который с невозмутимым видом чистил ружье. — Ты сам спросил. — сказал он, беря еще одну салфетку, чтобы прочистить другое отделение оружия. — Ты не входил в наши планы. Твой отец, этот глупец Ксено, однажды напился в стельку, и, учитывая его слабую переносимость алкоголя, то, что он не умер, — просто чудо... — Может, опустим порнографическую часть с вами обоими? — спросила она, краснея от откровенности своего отца. — Неужели мой маленький гений не приемлет мысль о своих родителях и сексе? — По словам Альберто Солера, детского психолога, «разговор о сексуальности с ребёнком должен состоять из нескольких бесед», а не из одной, во время которой вам будут объяснять Камасутру с иллюстрациями. — Кто тебе сказал, что это камасутра? — спросил он, остановившись и серьезно глядя на сына. Генос тем временем невозмутимо чистил другое оружие. — Падре Ксено. — равнодушно ответил он. — Я тоже спросил его, как меня зовут, и он объяснил, в какой именно позе, по его мнению, я должен был зачать. Если хотите знать, я был не очень пьян. Затем он рассказал о «Камасутре» и позах, которые они пробовали и в которых хотели бы поэкспериментировать, а в конце — о мерах предосторожности, которые необходимо соблюдать при занятиях БДСМ и безопасным сексом, чтобы избежать подростковой беременности. Если Генос и заметил волнение в глазах отца, то это была лишь его маленькая победа над родителями за то, что он так непринужденно заговорил с ними на темы, которые, по мнению многих психологов, следует поднимать постепенно, а не с трибуны, когда его вопрос касался его имени. Вздохнув с досадой, его отец встал из-за стола, открыл дверь кухни и жестом пригласил Геноса следовать за ним. Когда Генос, приведя в порядок вещи на столе, догнал отца, тот уже закурил сигару. Они устроились в креслах во внутреннем дворике, прямо под импровизированной беседкой. — Ты должен был родиться в первую неделю апреля, так что мы уже были готовы к твоему появлению. — начинает говорить его отец, почти докурив сигарету. Утром 1 апреля я почувствовал, что ты ворочаешься все беспокойнее. Я встал, чтобы сходить в туалет, потому что ты сильно пинала меня по животу, но не успел сделать и двух шагов от кровати, как у меня лопнул мочевой пузырь. Твой отец Ксено был скорее не в себе, чем спал, поэтому он побежал собирать вещи и заводить машину. Я собиралась доехать до больницы на машине, но в тот день в городе стояла очень густая дымка, а из-за схваток я не была уверена, что справлюсь. Твой отец меня удивил, показав свои права, помог мне сесть в машину и довёз до больницы. Твой отец терпеть не может водить, но когда обстоятельства требуют, он ведёт себя как защитник. Генос увидел улыбку отца, его глаза засияли, как это бывает нечасто, и его охватило тепло, которое, как он и не подозревал, его отец мог выразить таким простым жестом, как улыбка. — В буквальном смысле, когда я тебя привез, это было сущим наказанием. Но когда я услышал твой плач, когда мне сказали, что ты такой же Донсель, как и я, мне захотелось плакать от радости... Но потом они не позволили мне увидеться с тобой и не впустили Ксено в палату. Я занервничал, не понимал, почему тебе назначают столько обследований и не дают со мной увидеться. Ты так громко плакала, что я понял, что ты не умерла, и стал еще настойчивее требовать, чтобы меня к тебе пустили. Пришлось дать мне успокоительное, чтобы я перестал метаться и не умер от кровопотери. Когда я очнулся, Ксено был рядом, а тебя не было. Ксено выглядел таким же напуганным, как и я, или даже больше, так что мы просто ждали. Через четыре часа нам разрешили увидеться с тобой и сообщили о твоем состоянии. Ксено сильно плакал, когда тебя забрали, у него не было сил говорить, он только открывал рот, как рыба, вытащенная из воды, а потом, когда к нему вернулось дар речи, он назвал тебя Геносом. Con energía renovadas, empezó a explicar que ese nombre era griego, significa principio u origen, Xeno me dijo que justamente cuando el reloj marcaba las 6 de la mañana y el sol se asomaba por la niebla dando más brillo a la ciudad, el recordó un pasaje bíblico, y si, lo sé, también puse esa cara cuando escuché la explicación ya que ninguno de nosotros profesa una fe religiosa, pero él estaba convencido del nombre, dice que fue una visión elegante que tú nacieras justo cuando ese suceso pasaba afuera de la habitación... По крайней мере, я рад, что ты не выбрала первые варианты имени, которые я тебе предложил. — Какими они были? — спросил он, взволнованный рассказом. — Если бы ты был мальчиком, я бы назвала тебя Эйнштейном, а если бы девочкой — Эврика или Мари... Если честно, Мари было хорошим именем, но в конце концов, когда страх потерять тебя отступил, мне даже стало нравиться это имя больше... Гено, как начало нашего семейного пути, который я с радостью продолжу вместе с тобой... ... Генос поморгал, протер глаза и опустил взгляд на лист бумаги, лежавший на его письменном столе, где было написано новое имя. Он постарался забыть тот разговор с отцом. Ему нравилось его настоящее имя, но пришлось пожертвовать им, чтобы лучше вписаться в мир шоу-бизнеса. Так что после этого воспоминания из детства идея стала еще более ясной. Генос сверился с книгами, чтобы убедиться, что не ошибся с японскими иероглифами, заполнил анкету и почувствовал небывалую гордость за свое настоящее имя. — Асагири Гэн. — с гордостью произнес он. Аса: от слова «завтра», Гири: от слова «туман», Гэн: от иероглифа «иллюзии»... Я пообещал себе создать творческое имя, не отрываясь от своих корней. С торжествующей улыбкой на губах он спустился вниз, чтобы приготовить ужин на сегодня. Он был более чем уверен, что его родители полюбят его сценический псевдоним. Асагири Ген: Иллюзия утреннего тумана.

...

. .. ... Когда на следующий день Ген открыл глаза, радость от этого воспоминания все еще была у него на губах. Он так давно об этом не думал, что уже и забыл, но теперь, когда он так в этом нуждался, его мозг снова подкинул ему эту мысль, потому что нужно было вспомнить, кто он такой и на что способен. Он встал с импровизированной кровати и обнаружил кувшин с водой и полотенце. Вода была холодной. На ее губах заиграла грустная улыбка, и она, не теряя времени, приложила его к лицу. Когда прохлада коснулась кожи, ощущение свежести сменилось чувством вины при мысли о том, что Касэки слышала, как она плакала посреди ночи. Несмотря на умиротворение, которое дарило ей это воспоминание, она понимала, что чувствует себя не очень хорошо ни физически, ни эмоционально: у нее болела голова, лицо опухло, она, должно быть, выглядела ужасно, не говоря уже о поцелуе, которым она одарила Сэнку. — Ген, ты проснулся? — нежный голос Суйки вывел его из состояния самоуничижения. Не знаю, осмелился ли он убрать простыню с ее лица, но он дал понять малышке, что не спит. Услышав, как она подходит ближе, он пошевелился, и она устроилась между его простынями, прижавшись к его телу. Ген инстинктивно поправил ее и обнял одной рукой. — Что случилось, моя малышка? — спросила она малышку, почувствовав, что та чем-то обеспокоена. Она сняла с себя фартук и заметила, что на малышке нет чепчика. — Мне приснился кошмар. — прошептала она, уткнувшись лицом в грудь Гена. — Старик Касэки сказал, чтобы я пришла к тебе, потому что тебе тоже не спалось. Он сказал, что я смогу отдохнуть с тобой и лучше подготовиться к дневной работе. — Это Касэки всем рассказал обо мне? — Нет, Сенку сказал, что тебе плохо, потому что ты вчера выпила, а мне сказал, что тебе снились кошмары, как и мне, и что тебе нужно больше спать, чтобы прийти в себя. — Ну, и то, и другое было правдой: я немного выпил и мне снились очень страшные кошмары. — соврал он, хотя и помнил свой сон, или, скорее, воспоминание, но увидел, что девочка смотрит на него с такой же болью, которую он испытывал из-за плохих снов, и не осмелился возразить, а лучше придумал другую отговорку и сказал: — Я и забыл, что алкоголь может так влиять на мой организм, поэтому не стоит пить его в больших количествах. — Суика обещает не пить до конца своих дней, если это избавит его от ночных кошмаров. — Я тоже обещаю, что с этого момента буду делать то же самое. — ответила она, целуя Суику в макушку и поглаживая ее, чтобы рассмешить и немного расслабить. — Пойдем, моя девочка, нужно еще немного поспать, раз уж Касэки нам разрешил. Суика прижалась к Гену еще теснее, и на ее маленьких губах заиграла теплая улыбка. Затем, скорее сонная, чем проснувшаяся, Суика сказала Гене: — Мне нравится, когда ты так меня называешь, это как будто ты моя мама. Джен на мгновение оцепенела, а потом почувствовала, как в груди разливается жар... Él se había negado a incluir en su paquete de cuido a la pequeña, porque su vínculo sería incluso más fuerte que los demás al ser la más necesitada de cuidados, pero ahora, con la pequeña de rubios cabellos que le recordaba al cabello de su papá Stanley, Gen tuvo que aceptar que con el instinto no se podía pelear, así que solo por esta vez, solo por ese momento de calma, Gen se permitió soñar; sabía que era malo hacerlo, imposible, si se recordaba a si mismo lo sucedido en la madrugada, pero mientras el cansancio lo vencía y el cálido abrazo calmaba el dolor de su corazón, Gen se permitió soñar por un momento lo que sería un mundo perfecto para él: uno en el cual sus padres estaban a su lado, al igual que su paquete de cuido, en el que Suika era su hija y Senku, su cruel y despiadado científico loco correspondía a sus sentimientos y pensaba que sus besos eran cien mil millones porciento sus favoritos. . . . Ген обрадовался, что отношения между ним и Сэнку не кажутся натянутыми. Когда он пришел вечером, работа уже была в разгаре, и Касэки лишь показал ему большой палец вверх, когда получше его разглядел. Сэнку, его жестокий эксплуататор, похоже, услышал, как тот упомянул кое-что из того, что он знал о химии, и, не раздумывая, потащил его в лабораторию, где они весь день и начало следующего дня готовили вольфрамовую пасту.  Если бы Ген заметил, что Сэнку «случайно» не упомянул один шаг, который имел огромное значение для смеси химических веществ, которую он готовил, и который, как он помнил, был очень важен для того, чтобы смесь получилась идеально сбалансированной, то он бы счел это проявлением усталости после многочасовой работы без перерывов и, как обычно, сделал бы все сам.  Он был благодарен Касэки, который, как всегда, проявил мудрость и попросил его «помочь», чтобы не оставаться надолго наедине с Сэнку. Это помогло Гену взять себя в руки и снова стать наивным простаком. Он был уверен, что никто в деревне не заметит разницы между тем, каким он был до дня рождения Сэнку, и тем, каким он стал сейчас. Очевидно, что он знал, как вести себя и двигаться перед ним, что говорить и как взаимодействовать, чтобы все прошло гладко. Хотя иногда, когда усталость брала верх или они просто останавливались на минуту, чтобы передохнуть, его предательские глаза не отрывались от Сэнку, следили за ним и улыбались всякий раз, когда он замечал что-то новое в его движениях или просто предугадывал реакцию другого. . . . — Ты, папа, знал, что делает Сэнку-тян. — Сэнку на мгновение замешкался, но потом продолжил идти и сел рядом с Геном. После того как все послушали диск, который оставил отец Сэнку, они устроили праздник, воодушевленные приближающейся битвой и непоколебимой уверенностью в победе. — Что ты там бормочешь, Менталист?  — Вся деревня воодушевлена и готова работать, чтобы вернуть к жизни всех окаменевших, и всё это благодаря Лилиам-тян. Кроме того, я уверен, что теперь ты не чувствуешь себя таким виноватым из-за того, что втянул всю деревню в войну. — Да, я никогда из-за этого не расстраивался. — сказал он, поудобнее устраиваясь на деревянном стволе, на котором они сидели.  — Слушая папу Бьякую, я начинаю лучше понимать, почему ты так поступаешь. Ты заставил бедного мужчину, который явно хотел проявить нежность, отбросить свои чувства и поступить более рационально. — Ген ткнул пальцем в плечо Сэнку, обвиняя его, но Сэнку лишь посмеялся над его ребячеством. — Конечно, было, каждый раз, когда он меня обнимал и требовал хотя бы поцелуя, это было невыносимо.  — Но, несмотря на это, ты очень любишь своего папу, или я ошибаюсь? -Gen vio como lágrimas quisieron asomar por los ojos de Senku, así que, muy egoístamente de su parte y sin que Senku lo esperara, lo tomó de la mano y lo jaló lejos de las personas que aún quedaban en la cabaña, a pesar de las quejas, lo llevó un poco a dentro del bosque, le pidió que se sentara y aclarando su voz, recordó la vibración de la voz de Byakuya, tomó aire y empezó a hablar.  — Сэнку... Иногда полезно поплакать. Слезы — это не только механизм увлажнения и защиты глаз, так что давай... — Ген посмотрел на Сэнку. У мальчика был открыт рот, а глаза широко распахнуты, но он не мог вымолвить ни слова. Ген снова заговорил обычным голосом. Как твой личный менталист, я рекомендую тебе делать вот что: каждый раз, когда захочешь поплакать, ищи меня, и я снова утащу тебя в лес, чтобы тебя никто не видел.  — Ты... — голос Сенку на мгновение дрогнул, и она быстро закрыла лицо рукой. Ген подошел к нему, сел рядом, так что их спины соприкоснулись, набрал в грудь воздуха и начал петь ту же песню, которую Лиллиам записал для Сенку и жителей деревни, ту самую, которую услышал 12-летний Ген и которая дала ему толчок, необходимый для того, чтобы определиться с выбором профессии. «Мир такой маленький, родители... Теперь, когда никого, кроме нас, не осталось, кажется, что все взаимосвязано». Ген тоже пролил пару слезинок, но не только из-за родителей, Сэнку или деревни. Нет, на этот раз его голос не дрожал, когда он пел, потому что это были слезы не печали, а надежды, надежды на то, что этот маленький мальчик, который так беззвучно рыдал, уткнувшись ему в плечо, приведет человечество к былой славе.