Lament.

«...Камера. На плёнке «Lament» ; в глазах уродливая пустота ; пять безразмерных колец скатываются с совсем исхудавших пальцев со звонким ударом о пол. Первая часть плёнки — застывшая улыбка на фоне скошенного поля пшеницы. Феофан запомнил каждую.

Каждую плёнку с...»

      Мëртвая пыль земли поддаётся воздуху и летит прямо в лицо, ослепляя на некоторое время. В руках букет иммортелей, символизирующий волю Божью. Душа не умрёт. Не сможет найти своё место в раю. Феофан понимает. Он смотрит на букет уродливых бессмертных цветков, а затем снова на необработанный камень надгробия.

«Зандик»

      Панталоне громко сглатывает и опускает глаза на свою грязную обувь, вспоминая их прошлую непорочность. Девственная обувь, нетронутая харчками у «любимых» могил. Когда-то она была такой. Феофан молча кладёт цветы на заросшую могилу и сразу разворачивается, уходя всё дальше. Он сохраняет самообладание, выходя из обители мёртвых. Небо заполонили чёрные, почти нефтяные тучи, явно намекающие на порочные слёзы мертвецов. Панталоне идёт дальше. Не оглядывается, кутается в свой потёртый плащ и всё равно идёт дальше, позволяя осеннему голодному ветру драть лицо, когда-то полное жизни. Феофан проходит молитвенное сборище, позволяя глубокому хору засесть на ушах, коже, одежде. — Причаститься — значит умереть для мира и ожить для Бога, - басистый голос и фигура, облачённая в совершенно чёрное. Панталоне останавливается, поправляет очки с мутными линзами и устремляет взгляд вперёд, — Не мы претворяем дары, а дары претворяют нас из смертных в бессмертных! - человек в чёрном замолкает, за ним замолкает и хор. — Ваши руки пахнут смертью, дяденька, - Феофан не поворачивается, но заметно вздрагивает, — Не бойтесь, я не посланница Божья, - девочка смеётся искренне, и Панталоне готов поклясться, что где-то слышал этот голос, — Вы в первый раз у нас? Маменька говорила о.. — Извини, - он прочищает горло и делает шаг вперёд в противоположную сторону, резко проводя ботинком по траве, чтобы стереть остатки могильной грязи, — Я спешу. — Кажется, дождь начинается. Батюшка говорит, что это слёзы неупокоенных душ. Интересно.. душа, летающая рядом с Вами, когда она обретёт свой долгожданный покой? - хруст. Панталоне наступает на ветку и резко оборачивается, но сзади уже никого нет. Душа, летающая рядом? Что за.. бред? Мужчина криво усмехается, зачёсывая волосы влажной рукой назад. Ну и.. денёк. Пора возвращаться, дома его ждут дела. Парочка фотографий, с которыми пора распрощаться. Так, как велит сам уничтоженный воспоминаниями Бог.

***

Плёнка первая.

Кровь в вине — винная кровь?

      Особенный день — волнительный. Феофан заботливо поправляет воротник Зандика, сдержанно улыбаясь для него. За окном яркое солнце, ещё даже не середина дня, но уже припекает сильно, доставляя небольшой дискомфорт. Дотторе в суматошном жесте поджимает губы и хрипло выдыхает, когда возлюбленный застёгивает первую пуговицу его парадной рубахи. — Жарко, - единственное, что говорит Дотторе, шумно сглатывая от напряжения. Он, конечно же, понимает причину заурядного одевания. Прекрасно. Знает. Каждое. Своё. Действие. Жутко. Зандик опускает глаза в такт моменту, когда сердце замирает и почти не бьётся, доводя до предсмертного состояния. Панталоне замечает и незаметно для него усмехается, неодобрительно качнув головой. — Сегодня важный день, ты должен выглядеть соответствующе серьёзно, ты же знаешь это, - Феофан делает короткую паузу, чтобы сделать глубокий вдох, — Ты редко даёшь обещания. Даже детям-сиротам, которые продолжают молиться твоей доброте, - эти слова повисают в воздухе, прибавляя напряжения. Панталоне точно знает, что словами уничтожил последнюю крупицу чужой уверенности. — Ты мастер в своей откровенности. Ни разу не встречал настолько бесстрастного человека, Феофан. — Льстец. Иди, солнце уже высоко, ты опаздываешь, - он поворачивается к нему спиной и отходит к столу, где стоит ваза с бессмертными цветами. Дотторе не торопится уходить, он по-прежнему смотрит на худощавую спину с особой неуверенностью, — Ну? Ты идёшь? — Выгоняешь? — Считай, что так. Раздражает твоя нервозность, - Зандик ничего не отвечает. Он позволяет подойти к нему почти вплотную, чтобы коснуться седых прядей на затылке. Пальцами подцепляет их, поднося к потрескавшимся губам. Святой жест. Жест откровенной любви. Это не длится долго, но Панталоне казалось, что прошла определённо вечность. Он замирает, подносит пальцы к своим губам, будто бы Дотторе мог разглядеть его растерянность. Один. Два. Три. Каждый шаг становился всё тише и тише, пока дверь наконец не захлопнулась с той стороны, — И я впервые вижу человека, который при всей своей натуре продолжает служить Богу. Тьма в твоей душе.. завораживает. Будь я демоном.. - Феофан тихо смеётся, покачивая головой, — Твои руки так же трепетно обнимают меня, - он отходит от стола с цветами и теперь садится в любимое кресло у окна. Напротив икон, — Дрожат ли они, когда держат ритуальный кинжал? Уверен, он всё ещё висит на твоей груди. Зандик.. ты потрясающий, - выдыхает он, смотря в потолок. Отсчёт пошёл.       У Дотторе трясутся ноги. Он идёт и сам противится, зная, что не имеет права находиться там, где сам Бог заглядывает в душу, выискивая тёмные пролежни. Заметил ли он Зандика? Бедного служителя церкви, у которого даже «должности» нет. Заметил ли он его? Поддерживает ли? Посылает ли своих ангелов-защитников за ним? Вряд ли. Зандик останавливается и проводит ладонью по своим неестественно светло-голубым волосам. Нет, ему там не место. Сердце вот-вот выскочит из груди, оставит огромную дыру, которая в будущем не зарастёт. Никогда. Даже после мучительной смерти. Пусть он почувствует то, что чувствуют его.. жертвы? Нет, они не жертвы. Они.. освобождённые. Да, именно так. Дотторе помогает им освободиться и вознестись к самому Богу. Должно быть, они счастливы.

Жмурит глаза. Шмыгает носом. Поджимает губы.

      Через силу делает шаг вперёд, а затем ещё один, ещё, ещё, ещё, пока не видит купола церкви. Пора. Он задерживает дыхание и расслабляет лицо, решительно направляясь внутрь, где его встречает небольшая группа детей. — Братик Дотторе! Ты сегодня выглядишь, как.. - не успевает добавить воодушевлённая девочка, как её перебивает другая. — Как самый настоящий ангел! — Ты хотя бы видела ангелов, Лилиана? - говорит мальчик, стоящий немного дальше остальных ребят. Каин. Имя, которое не должно было существовать. Да и ребёнок этот тоже. Он убил мать при родах, разбивая светлые надежды отца, который должен был любить сына, как последнюю частицу, оставшуюся от мёртвой жены, но нет, он настолько не смог смириться с горем, что.. что отказался. Отец отказался от родного сына, отдав его в руки церкви, предварительно повесив на него ношу «Каин» Имя.. которое рушит последние надежды, превращая их в мелкую пыль могильной земли. Остальные дети его сторонятся, боясь подойти даже по просьбам старших сестёр. Это проклятие. Его проклятие. — Не видела, но уверена, что они выглядят, как братик Дотторе! - девочка дует губы и скрещивает руки на груди, не принимая слов Каина. Лилиана всегда была доброй, славной и цветущей девочкой. Она помогала менять повязки раненным, с любовью стирала маленькими ладонями пыль с икон, молясь о благополучии мёртвых родителей. Её детская надежда, что они вернутся к совершеннолетию, не покидала глупую голову. — Глупости, - качает он головой, отходя чуть дальше, — Когда ты уже подрастёшь? - Дотторе смотрит на спор детей, обращая внимание больше на Каина, который с каждым годом становится всё умнее и серьёзнее. Сначала это радовало, но потом начинало по-настоящему пугать и вводить в заблуждение. — Каин, ты сегодня особенно задумчивый, - подаёт наконец голос Зандик, разминая затёкшие пальцы. — Нашли тело пропавшей старшей сестры, - треск. Дотторе замирает, чувствуя, как в ушах медленно начинает отбивать ритм собственного сердца, — В этот раз убийца не сильно издевался над телом. Он будто бы прощался со своей участью убивать, - дети молча хлопают глазами, явно не были готовы к такому серьёзному разговору. Они переглядываются и молча отходят, стараясь не смотреть ни на Каина, ни на Дотторе, который, по всей видимости, был невероятно растерян, — Вы что-нибудь слышали об этом, старший братец Дотторе? Вы же взрослый, значит, точно должны что-то знать. — Нет, я ничего не знаю, - он прячет руки за спиной, сжимая пальцами запястье другой руки. Моментально в голове всплывает картина, как он сжимал шею очередной служительницы. Нет. Зандик качает головой и медленно выдыхает через нос, — Когда узнаю, мы точно поговорим с тобой об этом, как и все взрослые, - он опускается на одно колено перед мальчиком и сдержанно улыбается, замечая, как Каин теплеет на глазах. — Тогда.. договорились, - добавляет шёпотом Каин, опустив глаза в пол. — Иди к остальным и попроси прощения за то, что напугал их. Хорошо? — Но только потому, что взрослые умеют признавать свои ошибки, - в ту же секунду он поднимает голову повыше, демонстрируя уверенность. Дотторе удаётся подавить весёлую усмешку. Каин уходит, и вместо него приходит что-то холодное. Сам дьявол касается его плеч, призывая накрыть иконы тряпьём и признать своё поражение. Кажется, сегодняшний день закончится намного раньше.       Зандик не помнит, как быстро он бежал домой, не помнит косые испуганные взгляды, обращённые только к нему. Он думал только об одном. Только о нём. Только о том, как на самом деле ему будет сейчас хорошо, когда увидит.. Панталоне стоял у своей полки с книгами, перебирая что-то очень сосредоточенно, что даже не замечает, с какой силой открылась тяжёлая дверь. Служитель не ждёт, он быстро преодолевает расстояние и прижимает Феофана спиной к своей груди, уткнувшись ему в шею. Молчание. Феофан вздрагивает и не задаёт никаких вопросов. Теперь-то он понял, как на самом деле проявляется карма. — Я пришёл, потому что не смог вынести отсутствие твоей компании, - говорит Дотторе тихо ему в шею. — Врёшь. — Вру, но это одна из причин, - и они снова замолкают. Феофан прислушивается и замечает, как ровно начинает Зандик дышать. Он сам облегчённо выдыхает, расслабляясь в его руках. — Пойдём, - он выпутывается из чужих рук, поворачиваясь лицом. — Куда? — Ты знаешь.       Он берёт его за руку и выводит всё дальше от деревни, пока они наконец не доходят до пшеничного поля. Оба молчат. Зандик сильнее сжимает чужие пальцы, не позволяя себе проронить и слова. — Красиво, - первый нарушает тишину Феофан. Дотторе молча кивает, смотря на то, как пшеница переливается золотом на закатном солнце. Обладатель тёмных волос улыбается краями губ, — Ты не понял. Красиво, - снова повторяет Панталоне, рассматривая профиль возлюбленного. Он не смотрел на закат, не смотрел на пшеницу. Феофан смотрел только на Дотторе. Всегда. Он тянет пальцы к напряжённому лицу, поворачивает к себе за подбородок, не переставая улыбаться, — Всегда красивый. Даже золотая пшеница не может сравниться с тобой, ангел. — Феша, ты.. — Тш-ш.. - прикладывает палец к его губам, — Я изгоню каждого демона, кто попытается прикоснуться к тебе. Уничтожу. Уничтожу, потому что им не позволено трогать тебя. Никогда в жизни. Даже после смерти, когда ты попадёшь в ад за эти твои благородные убийства, я буду защищать тебя. Всегда, - голос Феофана срывается на хрип. Зандик кладёт ладонь на щеку экзорциста и касается его губ своими, молча демонстрируя взаимную любовь.       Солнце садится всё ниже, служитель поворачивает голову обратно к пшенице и идёт к ней, к самой золотой. Феофан вопросительно изгибает бровь, но вслух вопрос не произносит. Вместо этого он достаёт небольшую камеру и, дождавшись, пока Зандик повернётся к нему лицом, молча щёлкает. Он ловит его улыбку. Сначала снимком, а затем губами.

***

Плёнка вторая.

Трапеза в пустом доме. Бога нет.

      Атмосфера отличается от той, которая была тогда, на поле. Стол с царапинами и скатерть, обмазанная красителем дешёвого вина. Оба молчат - говорить нечего. Зандик молча режет хлеб и соскальзывает ножом, оставляя на скатерти уродливый шрам. Феофан молча поправляет очки, следя за движениями ножа, а затем медленно поднимает глаза, рассматривая уже глубину чужого, но такого родного взгляда. На столе: хлеб, нож, тарелки, вино, вода. Символы души самого Христа. Панталоне так же молча зажигает свечу, роняя с губ тихий выдох. Служитель отрывается от хлеба, обращая внимание на задумчивого Феофана. Но оба продолжают молчать, никто не смеет нарушить далеко не святую тишину. Вместо «Благослови, Господи» Зандик смотрит в пол, держа в руках грязный стакан, наполненный вином. Он не крестится перед едой: иконы в углу завешаны пыльным тряпьём. Бога нет. Он не принял жертву. Не принял страданий и справедливости. За окном дует ветер вместо их звонких голосов. Молчание. Даже сердце почти не бьётся. Свеча гаснет сама, даже не догорев до середины. Никто не рвётся зажигать её снова. Панталоне прикрывает глаза и делает короткий глоток кислого вина, которое стекает медленно по его губам и подбородку, напоминая кровь. Зандик не дышит, не глотает, не моргает. Он смотрит на окровавленные вином родные губы и не может понять, в какой же момент всё пошло не по плану. Ему казалось, что он, наоборот, имеет полное право вершить судьбу над отродьями, предавшими силу Божью. Но отличается ли он от них? Вопрос повисает без ответа с пометкой на будущее - ответить через месяц. Если доживёт. В определённое время появляются мысли о собственной никчёмности, которая тонко граничит с грехами самих демонов. Хотя, нет. Даже грехи демонов не были такими мерзкими, как грехи самого Зандика. Он прикрывается Богом, верит, что тот гордится им и после лёгкой смерти отправит его в рай. В рай без мучений. В рай, где ему не придётся брать на свои плечи ответственность за справедливость. — За нас? - тихо спрашивает Феофан, не смотря на Дотторе. — Нет. За тех, кто не дожил до этого ужина. — Ты поэтому спрятал все иконы? - ответа нет. И не будет.       Они не убирают со стола, не моют посуду, не допивают вино и не закрывают тарелкой хлеб. Феофан с особенным молчанием подходит со спины к возлюбленному, опуская ладони на напряжённые плечи. Хлеб на тарелке черствеет окончательно. — Ты не сказал, когда придёшь. Мясо холодное. — Неважно, - Зандик невесомо проводит пальцами по руке на своём плече и закрывает глаза. — Сегодня не молился. — Ты же знаешь. — Знаю, - произносит на выдохе, чуть сжимая его плечи.

Один. Два. Три.

— Спасибо, - голос Зандика совсем хриплый, а пальцы холодеют с особой скоростью. — За что? — За то, что не заставил молиться, - он встаёт из-за стола и поднимается наверх. Нет, не к Богу. Не молиться. Не просить прощения. Он надеется, что уснёт моментально. Феофан провожает дрожащую спину и ещё раз оглядывает стол, прежде чем уйти за ним.       Ночь наступает медленно вместе с паническим удушьем. Кто-то из угла комнаты нервно смотрит, не отводя глаз. Панталоне чувствует, как в воздухе повисает очередное напряжение: он поворачивается лицом к лицу Зандика, мажет губами по грубой щеке, напоминая о своём присутствии. Становится легче. Дотторе плотно закрывает глаза, не давая горячим слезам вырваться. Он сам виноват, что посмел поднять руку на живых людей. Зандик - не Бог. Дотторе - не Бог. И даже не ангел. Тогда.. кто? — Спи. Пожалуйста, спи. — Феофан, я.. — Умоляю, - голос экзорциста срывается на молитвенный шёпот. И он засыпает. Они оба засыпают, прижавшись друг к другу как можно плотнее.

***

Плёнка третья.

Служба, на которую никто не пришёл.

      Утром он просыпается один в холодной кровати. Дотторе уже ушёл, оставив после себя напоминание, что он в самом деле был здесь. Да, был. Феофан смотрит в потолок, ощущая, как в груди продолжает расцветать уже привычная паника. Такое было всегда, когда Зандик уходил, оставляя его одного. Особенно после того, как подозрительно тот дышал ночью.       Спустившись на кухню, он замечает среди грязной посуды и испортившейся еды.. Букет белых лилий. Его любимых. Дотторе всегда говорил, что белый цвет характеризует непорочность и девственность. Панталоне всегда верил каждому его слову, не позволял себе пропустить ни запинки, ни паузы. Потому что любит. Больше собственной никчёмной жизни, которая ничто без присутствия обладателя светлых волос. Губы медленно расслабляются, растягиваются в любящей улыбке. Только почему-то вокруг пахнет могилой, но это ерунда.       Главное, дорогой сердцу Зандик оставил букет цветов, несмотря на внутренние переживания. Это единственное, что всегда волновало его. — Лилии умрут на этом столе, как Христос без веры людей, - поэтично, холодно, но зато с той самой любовью. С улыбкой он убирает со стола вчерашние приборы, замечая на ноже ржавчину.       Этот нож - кинжал, которым растерзали грудь Христа. Феофан сжимает его пальцами и обводит языком губы, чувствуя себя особенно странно. Крошки освящённого хлеба отправляются за дверь как последнее напоминание о том, что в этом доме больше не существует никого, кроме них двоих. И парочки демонов, готовых уничтожить душу ответственного служителя церкви.

Щёлк.

      Очередной снимок, сделанный с надеждой на скорое прекращение страданий. Да, когда-нибудь они точно прекратятся. Когда-нибудь Зандик сможет спокойно сделать глубокий, очень глубокий вдох и такой же полный свободы выдох. Вот тогда они заживут спокойно, тогда никакая служба, никакой Бог, никакой экзорцизм не смогут испортить мирскую жизнь. Да, когда-нибудь. Лет через двадцать.

***

Плёнка четвёртая.

«...Когда ты умрёшь, на отпевание я не приду»

      После обряда проходит несколько часов. Феофан лежит с закрытыми глазами, чувствуя, как на всё тело нападает жгучая слабость. Она уничтожает его изнутри, доказывая говоры о пределах человеческого тела. Зандик сидел рядом и молча молился, точнее, пытался. Он держал его слабую и бледную руку в своих, прижимая к губам в попытках согреть хоть что-то. Панталоне улыбается через силу и слабо шевелит пальцами, касаясь чужих потрескавшихся губ. — Поцелуй меня, - шепчет Феофан, открывая глаза. Янтарь становится совсем тусклым. — Это звучит, как прощание. — Всё возможно. — Ты же экзорцист. Неужели никогда не слышал об откатах? - начинает причитать Дотторе, сжимая чужую руку чуть сильнее, — Ты бледный, под глазами чудовищные тени. Что с тобой? - это вопрос, не требующий ответа, они оба понимали. Вместо того, чтобы вести себя серьёзнее, Феофан из последних сил улыбается и шепчет одно, как в бреду. — Поцелуй меня, тогда всё точно пройдёт. Я не верю в откаты, но верю в силу любви. Не божественной, а той, что.. - он кашляет, прикрывая губы другой ладонью, — Между нами. — Когда ты умрёшь, на отпевание я не приду, - это приговор. Немой, грубый, с нотами очевидного переживания и иронией, повисшей в воздухе. Оба понимали это, но озвучить никто не может. Не положено. Сверху сидит судья-палач, доводящий людей до безрассудства. — Я знаю. — И цветов не принесу, - продолжение. Зандик шумно сглатывает и слегка покачивает головой, пытаясь в конечном итоге образумить. Вбить в голову лишь то, что другого не дано: ему станет лучше, он снова бодро улыбнётся, снова потребует ужина, цветов, встречи на пшеничном поле, где «Золотая трава» выглядит не такой уж и золотой на фоне отполированного серебра. — Хорошо, - улыбается экзорцист, привычно щуря глаза. Дотторе поджимает губы и опускает голову. Он шепчет боязно «Не умирай, прошу» и сердце Феофана замирает, а улыбка медленно сползает с губ. Не умрёт, потому что впереди вечность. Другого. Не. Дано.       Они сидят в тишине, Дотторе не появляется в церкви и всё время сидит лишь с ним, выполняя только его прихоти. Зандик ведь всё ради него сделает, даже если умереть придётся. Он готовит для него завтрак, обед, ужин. Кормит сам, потому что чужие синие одервеневшие пальцы не могут даже коснуться его тёплой щеки. Панталоне заметно тлеет и избегает любого зрительного контакта. Один лишь взгляд в родные глаза, которые покраснели от сильных переживаний, и, возможно, от слёз, которые Зандик само собой не показывает, стынет в груди. Там и так пропасть, но.. Нет, это другое. Феофан кормит себя ложными суждениями и надеждами, отказывается принимать как на самом деле развивается эта никчёмная ситуация: он экзорцист, причём лучший, и так посмел попасться. — Кушай, - Дотторе говорит тихо, поднося ложку к синим губам, — Кушай, Феша. И молчи. Обязательно молчи, тебе пока нельзя, - заметно, насколько тяжело говорить эти слова. За-мет-но.

***

Плёнка пятая.

Возрождение.. существует?

      Через несколько дней Феофан начинает спокойно дышать и уже с привычной любовью смотреть на Зандика, исключая болезненность и усталость. Даже небо за окном становится заметно ярче, а звёзды, словно увидев необычное возрождение из пепла, подняли головы из пыльных мантий, чтобы увидеть это чудо. Действительно же чудо, ведь с каждым мгновением становилось всё меньше надежд на то, что экзорцист взаправду сможет выжить. Но выжил. Молитвы Дотторе помогли или жалость самого Христа - непонятно.       Феофан заправляет прядь за ухо, а следом перелистывает пожелтевшую страницу книги, которая когда-то досталась ему от матери. Обыкновенная драма, не несущая за собой какую-то смысловую нагрузку. Обычно экзорцист называл это самым глупым способом расслабиться, но с возрастом оно и вправду начало приходить к нему всё чаще. Дотторе сегодня ночью не вернётся: утром Панталоне заметил, как тот пытался найти хоть какие-то вещи, чтобы.. Чтобы что? Он схватил парочку колец Феофана и свой нагрудный крест, наспех выходя из дома. К вечеру стало понятно, почему. Понятно, зачем.       Дотторе держит в руках ржавый кувшин и, совсем не торопясь, поливает святой водой кольца Панталоне, с них смывая всю нечистую силу. Потому что его Феофанушка не должен был ощущать ту боль, которая душила его несколько дней, заставляя желать о скорейшей смерти. Его Феофанушка должен жить. Улыбаться. Щурить по-лисьи глаза, демонстрируя вечную мудрость.       Он омывает каждое кольцо, иногда задерживается неприлично долго, позволяя себе представить тонкие холодные пальцы, которые он так привык прижимать к своим губам с намерением согреть. И согревал. Всегда. И только потом прикасается к своей цепочке с крестом, потому что знает, что в первую очередь - он. Он. Он. Он. В голове только мысли о нём: это безумие, самая ужасная созависимость. Зандик не шепчет над своей цепью то, что шептал над кольцами возлюбленного - не видел в этом смысла.

***

Плёнка.. шестая.

И когда Иуда остаётся без поцелуя.

      Потому что Иуда хотя бы обнял близких перед смертью, перед тем, как уйти. Но Дотторе не обнял. Он не обнял даже себя.       Очередное убийство случается через месяц, когда что-то глухо щемит в груди. Зандик понимает, что не может, что не имеет права, что обещал. Клялся. Молился. Но.. нет. Ритуальный кинжал с последнего убийства продолжал находиться в кармане излюбленной повседневной рубахи. Не убирал же, оставлял на всякий случай. Неужели в надежде на то, что этим кинжалом ему придётся постоять за себя в переулке с каким-нибудь пьяницей? Да, именно так. Отросшие светлые волосы лезут точно в глаза, намереваясь скрыть этот ужас: окровавленный кинжал, мёртвое тело, привязанное потрёпанной верёвкой к стулу, разбитое зеркало на стене, на которое Дотторе продолжает поглядывать, отмечая свой внешний вид. Капли крови попали на его белоснежную рубашку. Именно в этом одеянии он клялся больше не влезать в судьбу, которой имеет право распоряжаться только сам Бог. Он опускает глаза, роняет из рук оружие и медленно втягивает носом стоящий смрад. Странно только то, что он не вспоминает невинных детей, которые смотрели на него с гордостью. Странно то, что он вспоминает родные янтарные глаза, которые даже спустя всю грязную работу продолжают смотреть на него как на самое драгоценное в жизни.       Да. Пора вернуться. Пора вернуться к своему Феофанушке, потому что.. иначе нельзя. Иначе никак. Зандик шумно сглатывает и тихо скулит в окровавленные ладони. Он не может вернуться в таком виде, Феофан не должен видеть его настолько униженным. Тем более он обещал. Дождь. Серое небо. Во рту вкус крови. Под ногтями грязь.       Он идёт медленно, позволяя дождю смывать с него всю эту грязь, которой Дотторе облил себя пару часов назад. Дом. Молчание. Феофан. Дом - Феофан.       Обладатель светлых волос входит в дом вместе с громом. Панталоне вздрагивает и оборачивается, сразу поправляя очки. Только Дотторе ничего не говорит: молча поднимается в их комнату. Экзорцист же медленно провожает его взглядом и хмурит брови, ведь сразу же подметил красные разводы на его теле и одежде. Он не ждёт больше и поднимается следом, не оставляя тому больше выбора. — Зандик. — Ради всего святого, выйди, Феофан, - его голос слишком хриплый для здорового человека. Дотторе сидит на стуле спиной к Панталоне, да ещё и с опущенной головой. — У тебя кровь. — Феофан! - грохот. Оба вздрагивают. — Кого ты убил сегодня? - он не уходит, садится на край кровати и покачивает головой без осуждения в глазах. — Это тело, данное Богом, оно не должно было убивать. Что за отчаянное своеволие? - спрашивает он сам себя, зажмурив глаза ещё сильнее. В комнате повисает странное ощущение чего-то незавершённого. И это начинает напрягать. — Нет. Твоё тело - моё, - стальной голос. Феофан поднимает голову чуть выше, пронзая острым взглядом сгорбленную спину, — Потому что Бог тебя уже бросил, Зандик, - это не было ударом, не было неожиданностью. Напротив, то, что сказал Панталоне, было чистой правдой. Если бы Всевышний и вправду не отказался от своего последователя, то с самой высокой вероятностью не заставлял бы так страдать и каяться в своих грехах. Но он это делает. Душит, давит, загоняет в угол, подкидывает загадки с комнатой метр на метр.       Обладатель тёмных волос всё же выходит из комнаты, давая некоторое время, чтобы снова осознать содеянное. А затем и вовсе уходит из дома. Старый знакомый занимался украшениями, не настоящие, конечно же, камни, но не отличишь совсем! Может быть, хоть это сможет немного поднять Зандику настроение, и тот обратит внимание на что-то вокруг себя, помимо давно покинувшего его Бога. — Феофан? Здравствуй. Зачем пожаловал? — Здравствуй, - улыбается он приветливо краями губ, — На прошлой неделе мы договаривались с тобой кое о чём. Ты сделал? — Новая игрушка для Зандика? - с усмешкой говорит мужчина, разворачиваясь к шкафу, — Сделал. Даже в нескольких экземплярах с разными стекляшками для дорогого друга. — Не знаю, как могу отблагодарить тебя, - Феофан берёт в руки аккуратную брошь ручной работы, прокручивая пальцами. Красивая. Цвета крови. Его передёргивает. Панталоне качает головой, — Эту, синюю. Я возьму её. — Под цвет глаз Зандика? Вы удивительные, - с иронией говорит мужчина, собирая украшение в более аккуратную коробку. — Да, видимо, ты прав.       Путь до дома кажется ему тревожным. Сердце отбивало непривычный ритм и словно отговаривало возвращаться обратно. Не зря. Не зря путь казался тревожным. — Ангел мой, ты всё ещё переживаешь? На твоём месте я бы задумался о здоровье. Давай я сделаю успокаивающий отвар, и ляжем спать.. Зандик? - Феофан замечает опрокинутый табурет и хлопает глазами. Кончики пальцев становятся непослушными, — Зандик, ну что за детские игры? - закатывает он глаза, заходя в комнату с опрокинутой мебелью. И зря. Вот она - истинная дорога к Всевышнему. Дрожащие пальцы поднимаются к губам, прижимаются с такой силой. Сам Феофан делает несколько шагов назад, широко раскрыв глаза. Закрывает. Открывает. До последнего надеется, что это необыкновенная шутка или сон. Но нет. Висящий на петле Зандик выглядит очень даже настоящим. Мёртвый. Холодный. Уже.. не родной.

***

      Панталоне зажигает свечу на столе и спокойно сглатывает, прикрывая глаза. Он пришёл домой сразу после кладбища и не задерживался ни на секунду. Феофан по-прежнему верен лишь одному Зандику, даже когда уже гнилое тело находится под сырой землёй. На груди висит зандиковский крест, тот самый, который он старательно освящал их вещи в церкви. Шесть плёнок. На столе перед догоравшей свечой шесть плёнок: Зандик улыбается на пшеничном поле, Зандик молча смотрит на вино - Христову кровь, подаренный Зандиком букет белых лилий, переживающий Зандик в ночь после обряда, сосредоточенное лицо Зандика, когда тот уходит в церковь, и.. висящее тело Зандика. Губы Феофана грустно дёргаются. Он опускает голову на стол, наблюдая, как догорает свеча. И собственная жизнь. Он будет жить, пока горит свеча - хорошо сказано, очень хорошо. А затем экзорцист начинает поджигать фотографию за фотографией, избавляясь от.. него. — Я люблю тебя, Зандик, - всё в пепле. Панталоне «случайным» образом сталкивает свечу на пол, она катится к занавескам, и.. поджигается всё с невероятной скоростью. Дом горит. Горит вместе с Феофаном, — Я - пустой сосуд. Влей в меня что угодно. Только не уходи. Потому что без тебя моя вера в ничто становится окончательной. А с тобой.. с тобой я почти понимаю, почему люди молятся, - это были последние его слова. Он сгорает в оглушительном треске огня и звуке падающих колец с исхудавших пальцев. Теперь-то они встретятся, снимки не понадобятся, чтобы восполнить ушедшую память.

Спасибо, Всевышний, что не оставил Феофанушку страдать в одиночестве. Спасибо.