И вспоминаю я тебя как в первый раз, как в первый раз

Война кончилась. Несомненно радостная новость для всех. Чу Ваньнин стоял на пригорке за околицей родной деревни и смотрел вниз. Осень в этом году выдалась на удивление теплой. Бабье лето. Ласковое солнце золотило пожухлую траву, небо было высоким и прозрачно-синим, как фарфор, и даже ветер, пролетающий над полями, не казался холодным, а лишь приносил запах прелой листвы и горьковатой полыни. Все хорошо. Так говорят, когда война заканчивается. Так говорят, когда ты остаешься жив. Чу Ваньнин поправил лямку вещевого мешка. Гимнастерка, выцветшая за месяцы службы, сидела на нем ладно, но казалась чужой после долгой дороги. Он шел пешком от самой станции, не стал ждать попутку. Хотелось пройтись, вдохнуть этот мирный воздух, почувствовать под ногами не раскисшую от крови грязь окопов, а твердую, укатанную дорогу, ведущую к дому. К их дому. Он думал о Мо Жане. Думал всю дорогу. Представлял, как откроет калитку, как скрипнут старые петли. Мо Жань наверняка возится в палисаднике или сидит на крыльце, щурясь на солнце. Он всегда говорил, что у Чу Ваньнина глаза цвета осеннего неба. Глупости, конечно, но сейчас Чу Ваньнин поймал себя на том, что смотрит на это небо и видит в нем отражение чужого взгляда. Сердце Мо Жаня... Чу Ваньнин сжал губы. Это было единственной причиной, по которой они расстались. Врачи сказали — ни нагрузок, ни волнений, ни тем более войны. Мо Жань рвался следом, кричал, что без него не уедет, что его сердце выдержит, лишь бы быть рядом. Пришлось быть жестким. Пришлось оставить его здесь, в этом тихом месте, под присмотром соседей. "Я вернусь к зиме", — сказал тогда Чу Ваньнин, хотя оба знали, что война может затянуться. Она затянулась. Но теперь все позади. Чем ближе он подходил к околице, тем быстрее становился шаг. Сердце, не знавшее страха в бою, сейчас глухо и сильно билось где-то в горле. Он представил, как Мо Жань бросится к нему, как обхватит руками за шею, уткнется носом в ключицу, зарывшись в холодную ткань шинели. Как будет ругать за то, что так долго не писал. Как скажет: "Я же говорил, что дождусь. Я всегда тебя жду". Улица, на которой стоял их дом, встретила его тишиной. Слишком тихой. Чу Ваньнин нахмурился. Раньше здесь всегда бегала детвора, слышались голоса. Сейчас — ни души. Вот и знакомая калитка. Краска на ней облупилась сильнее, чем была. Петли заскрипели протяжно и жалобно, когда он толкнул створку. Чу Ваньнин замер. Палисадник зарос бурьяном выше колена. Тропинки, которую так любовно выкладывал камнями Мо Жань, не было видно совсем. Ставни на окнах были наглухо закрыты и кое-где покосились. На крыльце, где он представлял себе улыбающегося мужа, лежал толстый слой пожухлых листьев, никем не метенных. — Не ждет... — одними губами прошептал Чу Ваньнин. — Уехал, наверное... к родственникам... или... Он не верил своим глазам. Он обошел дом, заглянул в пустой сарай. Всюду была пыль, запустение и холод. Не тот ласковый осенний холод, а настоящий, могильный, который, казалось, пропитал каждую доску. — Чу... Чу-лаоши? Голос был тихим, робким. Чу Ваньнин резко обернулся. У покосившегося забора стоял соседский парень, Ши Мэй. Он был бледен, кутался в старый ватник и смотрел на Чу Ваньнина со странным выражением — смесью испуга, сочувствия и какой-то вины. — Ши Мэй... — голос Чу Ваньнина сел, пришлось откашляться. — Где Мо Жань? Он... уехал? Ши Мэй опустил голову, втянул ее в плечи, словно ожидая удара. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. — Он здесь? В деревне? — Чу Ваньнин шагнул к нему. — Чу-лаоши... — голос Ши Мэя дрогнул. — Мо-гэ... его нет. — Как нет? Уехал? Куда? — не понимал Чу Ваньнин. Мысль отказывалась работать, цеплялась за самое простое объяснение. Ши Мэй поднял на него глаза. В них стояли слезы. — Он не уехал, Чу-лаоши. Он... он умер. Зимой еще. Холодная была зима, очень холодная. Сердце... не выдержало. Слова падали в звенящую осеннюю тишину, как камни в глубокий колодец. Чу Ваньнин смотрел на Ши Мэя и не видел его. Перед глазами плыло. — Мы ему и дрова носили, и еду... — торопливо, словно оправдываясь, заговорил Ши Мэй. — Он все на крыльцо выходил, смотрел на дорогу. Все ждал вас. Говорил, что вы обещали к зиме, что вы придете. А потом ударили морозы, метель началась. Мы к нему через день ходили, а в тот день пробиться не смогли, сугробы по пояс были. А когда пришли... он на крыльце сидел. В той же шинели, в которой вы его оставили. Замерз. Врач сказал — сердце остановилось во сне. Или просто замерз. Не знаем... Чу Ваньнин стоял, не шелохнувшись. Солнце по-прежнему светило ласково, обманчиво-тепло. Птица где-то запела. Все было хорошо. Бабье лето. Тишина. — Где он? — спросил Чу Ваньнин. Голос прозвучал сухо, будто не его. — Мы его на деревенском кладбище похоронили, — тихо ответил Ши Мэй. — Там, где вы за полем ходили. Холмик есть, мы за ним приглядывали... Я провожу. Чу Ваньнин покачал головой. Он сам знал дорогу. Он повернулся и пошел прочь от пустого дома, мимо заросшего палисадника, мимо калитки, которая так и осталась открытой. Он шел через поле, по которому всего час назад шел сюда, полный надежды и радости. Трава шелестела под ногами, мягко, успокаивающе. Небо было все таким же синим, как глаза, которые больше никогда не посмотрят на него. Он шел к маленькому холмику на краю кладбища. И думал о том, что Мо Жань все-таки дождался его. Просто дождался по-своему. Замерз на крыльце, глядя на пустую дорогу, в свою последнюю холодную зиму. А сейчас бабье лето. Все хорошо. Война кончилась. И сердце Чу Ваньнина, которое всегда считалось бесстрастным и твердым, сейчас, глядя на этот холмик, разрывалось от беззвучной, ледяной боли, которой не было конца. Он сел прямо на землю, рядом с холмиком, даже не постелив ничего. Форма — ладно, он привык к грязи, к холоду, к смерти. Но к этой смерти — к этой, маленькой, тихой, случившейся не от пули, а от холода и разбитого сердца — привыкнуть было нельзя. Из вещмешка Чу Ваньнин достал бутылку. Обычное дешевое вино, которое в деревне гнали все кому не лень. Мо Жань купил его впервые год назад, на местном празднике урожая. Притащил домой, довольно улыбаясь, и сказал: «Ваньнин, попробуй! Оно пахнет солнцем!» Чу Ваньнин тогда поморщился. Терпкое, обжигающее, слишком крепкое для изысканного вкуса, к которому он привык в городе. Но Мо Жань смотрел на него с такой надеждой, что пришлось сделать глоток. Потом еще один. А потом он поймал себя на том, что это вино и правда пахло солнцем — тем самым, бабьим летом, полями, домом. Чу Ваньнин откупорил бутылку. Плеснул немного на землю. — Прости, что не принес ничего лучше, — сказал он вслух. Голос звучал хрипло, незнакомо. — Твое любимое. Помнишь? Ты говорил, что оно пахнет цветами, я тоже это чувствую. Тишина. Только ветер шелестел в высокой траве за оградой. Он сделал большой глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом в груди. Пахло солнцем. Пахло домом. Пахло Мо Жанем, который должен был сейчас сидеть рядом, тереться плечом и ворчать, что Ваньнин пьет слишком быстро и ничего не чувствует вкуса. — Я обещал тебе... — Чу Ваньнин замолчал, сжимая бутылку так, что побелели костяшки. — Когда уходил, ты плакал. А я сказал: «Не плачь. Я вернусь, и мы будем пить это вино вместе. И я не буду плакать, даже если будет больно. Обещаю». Он снова поднес бутылку к губам. Глотнул еще. Вино уже не казалось теплым. Внутри разрастался холод. — Я не плакал, — продолжил он, глядя на холмик. — Знаешь, сколько я не плакал? Всю войну. Когда рядом убивали товарищей, когда сам был ранен, когда видел, как горят деревни. Ни слезинки. Я думал: я же обещал. Я сильный. Я командир. Я вернусь и скажу ему: «Смотри, я сдержал слово». Ветер стих. Стало очень тихо. Только где-то далеко, в деревне, залаяла собака. — А ты... — голос Чу Ваньнина дрогнул, сорвался. — Ты не сдержал. Ты обещал ждать. Ты сказал: «Я буду сидеть на крыльце каждый день и смотреть на дорогу, пока ты не придешь». Ты смотрел. Я знаю. Ши Мэй сказал. Он провел рукой по лицу. Ладонь стала мокрой. Он удивленно посмотрел на нее — откуда? Он же не плакал. Он не умел плакать. Он обещал. — Глупо, да? — прошептал он, и слезы уже текли по щекам, падали на сухую осеннюю землю. — Я прошел всю войну, чтобы вернуться и плакать здесь, как ребенок. Ты бы надо мной смеялся, да? Сказал бы: «Ваньнин, какой же ты смешной, когда плачешь. Иди сюда, я вытру». Он закрыл лицо руками. Плечи тряслись, но он не издавал ни звука — только тяжелое, рваное дыхание выдавало его. Вино стояло рядом, наполовину пустое. Вкус солнца смешивался со вкусом слез — соленых, горьких, бесконечных. — Я не должен был уезжать, — выдохнул он в ладони. — Надо было остаться. Пусть бы сердце... пусть бы мы вместе. А теперь... теперь я здесь, а ты... ты даже не знаешь, что я вернулся. Чу Ваньнин поднял голову, посмотрел на небо. Все то же бабье лето. Все то же ласковое солнце. Глаза Мо Жаня. Он взял бутылку, допил остатки залпом, обжигаясь, кашляя. Потом поставил пустую бутылку у холмика, рядом с камнем, который служил памятником. — Это тебе, — сказал он. — Я принесу еще. Завтра принесу. И послезавтра. И каждый день. Потому что я вернулся, Мо Жань. Я вернулся навсегда. Он сидел у могилы, пока солнце не начало клониться к закату. Сидел и смотрел на холмик, и слезы все текли и текли, и он не вытирал их больше. Пусть. Мо Жань их не видел. А если бы видел — обнял бы и сказал, что все хорошо. Что война кончилась. Что теперь они вместе.