"За ширмой веера"

За три дня до отъезда в Ланьлин Хуайсан перестал спать. Это не было бессонницей в обычном понимании — тело не требовало отдыха, разум не затуманивался. Просто каждый раз, когда он закрывал глаза, перед внутренним взором вставало лицо брата. Не такое, каким он запомнил его в гробу — искажённое яростью, с остановившимся взглядом, — а другое, из детства. Живое. Суровое, но с теплотой в глубине глаз. «Хватит бездельничать, Хуайсан», — говорил этот голос. И Хуайсан просыпался. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о том, что всё, к чему он шёл тринадцать лет, теперь сжалось до нескольких дней. Храм Гуаньинь был готов. Улики — разложены. Свидетели — ждали своего часа. Оставалось только одно: расставить фигуры на доске так, чтобы никто из них не догадался, что они — фигуры. Накануне отъезда он обошёл резиденцию — не потому, что нужно было что-то проверить, а потому, что хотел запомнить. Старые сосны в саду, чьи корни вросли в камень так же глубоко, как его месть вросла в сердце. Пруд с золотыми рыбками, которые тыкались в его пальцы прозрачными мордочками, ожидая корма. Кабинет с потайным шкафом за «Историей великих кланов», где хранилась его коллекция — рисунки, письма, шифрованные записи, — всё, что составляло его настоящую жизнь. Он взял с собой только один рисунок. Остальные оставил. Если всё пройдёт как задумано, он вернётся. Если нет — что ж, тайник был устроен так, что найти его сможет только тот, кто знает, что искать. Потом он оделся в дорожное платье — простое, без знаков отличия, — и вышел во двор, где уже ждали Тень Первая и Тень Вторая. — В Ланьлин, — сказал он коротко. — Пора. Дорога заняла два дня. Ехали быстро, без остановок; Хуайсан почти не говорил, и Тени, привыкшие к его молчанию, не тревожили его вопросами. Он думал. Прокручивал в голове сценарий — каждую сцену, каждую реплику, каждый жест. Всё должно было пройти идеально. Ни одной случайности. Ни одной ошибки. Храм Гуаньинь встретил его запахом сырости и старого ладана. Он стоял на отшибе, там, где когда-то дымились печи весёлого дома, — место, которое Цзинь Гуанъяо купил через подставных лиц и превратил в святилище для матери. Хуайсан знал эту историю до мельчайших подробностей. Знал, что под статуей богини, чьё лицо повторяло черты Мэн Ши, находится склеп. Знал, что в этом склепе должен был лежать гроб — пустой теперь, потому что Тени перенесли тело в другое место, а на его место положили голову Чифэн-цзуня и ловушку с ядом. Знал, что Цзинь Гуанъяо придёт сюда рано или поздно — потому что не сможет не прийти. Он вошёл внутрь через боковую дверь и остановился у алтаря, глядя на статую. Та смотрела на него чужими глазами — мягкими, печальными, совсем не божественными. — Прости, — сказал он негромко. — Ты не виновата. Но твой сын должен ответить. Он обошёл зал, проверяя детали. Колонны — достаточно прочные, чтобы выдержать удар. Пол — ровный, без трещин. Алтарь — низкий, с него удобно говорить. Тайный ход, о котором Цзинь Гуанъяо не упомянул в своих чертежах, был расчищен и укреплён. Никто не войдёт и не выйдет без его ведома. Он вызвал Тень Вторую и коротко переговорил с ней о размещении людей. Четверо — в нише за статуей, двое — на хорах, под крышей. Свидетели — в боковой комнате, ждут сигнала. Письма и прочие улики разложены так, чтобы их нашли в нужный момент, но не раньше. — Они не передумают? — спросил он, имея в виду свидетелей. — Им некуда отступать, господин. Хуайсан кивнул. Он не гордился тем, что использовал людей. Но и не стыдился. Стыд был роскошью. Месть — нет. Оставшись один, он подошёл к алтарю и положил ладонь на холодный камень. Где-то там, внизу, лежала голова брата — приманка, улика и последнее пристанище. — Я знаю, ты бы этого не одобрил, — прошептал он. — Но я сделаю это. Потому что иначе нельзя. Потому что ты был единственным, кто заботился обо мне, а я не смог защитить тебя. На следующее утро в Ланьлин начали съезжаться гости. Совет кланов был формальным предлогом; Хуайсан знал, что истинная причина — расследование, которое Вэй Усянь вёл уже несколько недель. Оно подходило к концу. Нити сходились здесь — в храме, построенном на крови и лжи. Лань Сичэнь, как всегда, источал спокойную доброжелательность. Лань Ванцзи был немногословен и напряжён — он чувствовал, что должно что-то случиться. Вэй Усянь смотрел на Хуайсана с тем самым выражением, которое появилось у него после визита в Цинхэ, — не угроза, но вопрос. А Цзян Чэн… Цзян Чэн не смотрел вообще. Проходил мимо, не замечая, и это было самым красноречивым признанием: он подозревал. Но не знал, кого именно. Хуайсана это устраивало. Вечером, накануне финального дня, он сидел у себя в комнате и смотрел на разложенные перед ним предметы. Старый веер с одинокой сосной. Рисунок трёх фигур под луной — тот самый, что он набросал по памяти после сна. Портрет Цзян Чэна — «Колющий взгляд». Его коллекция. Его прошлое. Его совесть. Он взял рисунок трёх фигур и долго вглядывался в него. Вэй Усянь с флейтой. Цзян Чэн с расслабленными плечами. И он сам — в тени, с веером, почти невидимый. — Завтра, — сказал он. — Завтра всё кончится. Он свернул рисунок и убрал в рукав. Потом подошёл к окну, раздвинул створки. Ночь была тихой и звёздной — такие ночи он любил когда-то, до того как мир превратился в шахматную доску. «Завтра я сниму маску, — подумал он. — Не перед всеми. Только перед теми, кто должен знать. Остальные пусть думают, что всё случилось само собой. Пусть гадают, кто дёргал за нити. Пусть никогда не узнают наверняка». Он закрыл окно и вернулся к столу. Завтра предстоял последний акт его пьесы. И он, режиссёр, должен был оставаться за кулисами до самого конца. Пьеса подходила к финалу.