Теория малых отклонений

Inter actum et perceptionem nulla est distantia pura.

Металл приятно холодит ладонь: есть в этом притягательное ощущение прикосновения к чему-то нечеловеческому. Статика…довольно скучно, поэтому барабан пистолета начал вращаться. Сегментированные каморы проходили одна за другой под фиксатором, щёлкая с ровным металлическим ритмом, пружина внутри механизма задавала движение, поддерживая равномерное сопротивление до момента свободного хода, каморы были пустыми, кроме одной, где находился патрон, зафиксированный в латунной гильзе. Барабан продолжал движение, пока не начал терять скорость. Каждое следующее положение фиксировалось чуть дольше предыдущего; металл о металл давал короткие, сухие контакты; внутренний фиксатор с каждым оборотом проходил по зубцам храповика, постепенно снижая инерцию. Скорость падала до момента, когда вращение стало прерывистым. Последние доли оборота проходили с заметным сопротивлением оси. Затем барабан остановился. Камора с патроном оказалась смещена относительно линии ствола. Лейтенант Андерсон питает особую симпатию к металлам разного рода. Ну, почти ко всем — кроме андроидов. Лейтенант боится смотреть андроидам в глаза ( вернее в точную имитацию человеческой роговицы, вероятно, состоящей из высокопрочного поликарбоната, герметизирующих слоев из силиконовых эластомеров, корпус сенсора из титана и матрицы из кремния). Если вглядываться чуть дольше, чем обычно, и чуть внимательнее, чем беглый анализ — в эти искусственные глаза — можно заметить едва уловимую разницу: блеск с некоторой матовостью и отражение, намного чище человеческого. Световые лучи по различным кривым, параллельным, перпендикулярным и просто прямым линиям собирались и выстраивались в роговице глаза андроида, формируя отражение, и ставили перед Андерсоном зеркало. Ассоциативные связи не дают покоя лейтенанту, возвращая его каждый раз в воспоминания к тому, что он потерял и чему не находил замены. Он и сам считал занятием бессмысленным —искать замену того, что было, в сущности, самородком. С тем же мужчина не мог не ощущать в себе подступавшие низости: крамольные мысли, расхристанные чувства и первородные импульсы. Он не хотел кувырком лететь вниз по лестнице и приземляться снова и снова на грязный порог, который он давно зарёкся переступать, но. Лейтенант назвал это ненавистью. В самом же деле, это не совсем было ненавистью и походило больше на кружево — неоднозначное, обманчивое. Поэтому Андерсон избегал встречи взглядом, по крайней мере, он и вправду старался. Раздался тихий щелчок ( удивительно, не из пистолета). Входная дверь. “Какого …? — пронеслась мысль у Хэнка. — я точно помню, что закрывал её.” Нетрезвость работает против него с профессиональной честностью, все ещё бережёт от иррациональных действий; особенно в такие скверные моменты, когда Нечто или Некто вырывает с корнем привычные мысли, упорные игры в барабан с одним патроном…с некоторой горечью и почти привычной грацией пистолет лёг в руку и занял положение, для которого был создан; алкогольная тяжесть слетела с него быстрее, чем хотелось бы…он поднялся с кресла и направил оружие в сторону коридора. В дверном проёме показался Коннор: он был молод и благообразен, идеальная вертикаль спины, механическая стать, и ни капли смущения, ни грамма спеси, которую Лейтенант имел бы право презирать. Пришлось опустить пистолет ровно настолько, чтобы не пристрелить его сразу. — Господи… Какого хера ты делаешь?! — Дверной замок был неисправен. — Это не ответ на вопрос! — Вы не отвечали на звонки уже восемь часов. — Нормальные люди для этого сначала стучат… — Я стучал. — И? — Вы меня проигнорировали. — Потому что я не хотел никого видеть. Коннор слегка наклонил голову, будто обрабатывал эту информацию. — Судя по пистолету, вы были заняты. Андерсон медленно посмотрел на оружие в своей руке - однажды, вероятно в скором будущем, он действительно его пристрелит. — Наше следующее задание подразумевает внедрение в закрытый круг лиц. Учитывая социальный статус целей, ваш текущий облик может вызвать... статистически значимое недоверие. — Ближе к делу, Коннор. Что не так с моим обликом? — Всё. Вам необходимо побриться, сделать аккуратную стрижку и восстановить естественный пигмент волос. Седина воспринимается как признак пренебрежения к себе, что нехарактерно для элиты, с которой нам предстоит контактировать. — Да пошёл ты. Не хватало ещё, чтобы какой-то...сраный андроид… указывал мне, как выглядеть. Я не собираюсь ничего менять, уж тем более ради кучки зажравшихся снобов. Действительно, из глубины амальгамы на него смотрело Нечто, обороздившееся за несколько лет, подобно старику; правда в том, что у старика угасание становится неизбежным продолжением жизни, а у Андерсона следствием. Впрочем, физика отражения была проста: свет проникал сквозь кварцевый слой, ударялся о тончайшее напыление серебра и возвращался, но возвращение ему не нравилось. Седина…не была цветом; она была отсутствием пигмента, пустотой в структуре волоса. Взгляд задерживался на этих полых трубках волос чуть дольше, чем обычно. Обычно Лейтенант и не смотрит, то есть не считает нужным смотреть в бездну: она непременно смотрит на него; но элемент, который он предпочел бы исключить из периферии жизни — Коннор — снова опрокидывает его ничком. Мужчина вообще предпочёл бы сидеть в своей каморке, медленно покрываясь пылью, как и все остальные предметы дома: они никому не мешают, и Андерсон с особым пристрастием мимикрировал бы под них. Но по опыту, по усталости, по какому-то тупому внутреннему чутью он знает, что проще согласиться, чем объяснять, почему нет. — Понимаю…но сам я этой чушью заниматься не стану. — Я принёс с собой всё необходимое, Лейтенант. — Что, неужели в твою программу ещё и навыки парикмахера загружали? — Нет, у меня нет специального модуля для стилистов, но я просмотрел триста сорок восемь обучающих видео за последние семь секунд. Я быстро учусь. Коннор тем временем обошёл обветшалое кресло, диод на его виске мигнул жёлтым — признак того, что андроид обрабатывал информацию вроде технических параметров стрижки, точности микродвижений рук в предстоящей работе, налаживания сложных отношений с Лейтенантом. Вероятно, одновременно. Потому что андроиды так умеют. Андерсон не смотрел, точнее, смотрел в стену, что в данном случае было принципиально разными вещами. Довольно вдумчивое занятие: смотришь на обои, вот и подмечаешь первую трещину, плывёшь по ней взглядом, и уже тянется за ней целая вереница витиеватых линий. Так и Андерсон представил, как идёт по узкой, утоптанной тропинке, что вилась между высоких, изломанных сорняков. В прежние времена здесь росли цветы скромные, мелкие колокольчики, бледно-лиловые васильки, да жёлтые, как потускневшее золото, лютики, но со временем от них не осталось ничего. Когда человек смотрит на тропу, для него она предстаёт как очевидная линия. Видит её изгиб, плотность, утоптанность, и в нем рождается уверенность: вот она, дорога, ею ходили, ею идти. Лейтенант задумался, что форму этой тропе, этой линии, которая кажется внешней, задаём мы сами. У неё есть своя история… там хранятся следы, мельчайшие крупицы каждого, кто шагал по ней. Его тропа привела бы на паперть. Он знал это, он и шёл. За спиной снова переступил Коннор. — Я подготовил специальный состав на основе синтетических полимеров. Мои сенсоры позволяют мне точно определить ваш исходный оттенок до потери пигментации. Кожа Коннора на кончиках пальцев на мгновение деактивировалась, обнажив белый пластик - Лейтенант не сразу понял, успел ли он это увидеть или только вообразить, хоть он и не раз наблюдал, как сползает имитация кожи, словно отделяют зерна от плевел, хотя он не был уверен, что именно отделяется. Коннор касался почти бережно, если допустить, что андроид вообще способен на бережность, проходя прядь за прядью кончиками пальцев, за которыми скрывалась работа куда более тонкая, чем можно себе представить. Микроинъекции вкупе с тепловым воздействием восстанавливали прежний естественный пигмент волос - теплый светло-каштановый оттенок, где золото мешается с тенью орехового. Оказалось, вернуть годы можно касанием. — Думаю, результат вам понравится. Что-то в периферии зрения уже зацепило Лейтенанта, и он стоял в этом промежутке между “не хочу” и “не могу не”, в знакомом промежутке, нехорошем. Нечто тёплое и тревожное, нежное и страшное смешались в единое целое. Ностальгия. Волосы именно того оттенка, что был у него до… а лицо без лишней щетины, как будто с него сняли что-то, чем он имел обыкновение укрываться, казалось строже и гораздо моложе. — Ну и урод. — Я сделал из вас человека, которого пустят на мероприятие. А теперь одежда. — О нет. Даже не думай. — Это темно-синий костюм-тройка, лейтенант Андерсон. Шерсть, ручная работа. Я взял его напрокат под залог вашего служебного удостоверения. — Под залог моего...Ох.. Андерсон не знал наверняка, который час уже идёт, хотя внутренние часы отбивали ровно столько, сколько нужно для нарастающего раздражения; очевидно, дом наполнился отборной руганью, которую соседи приняли бы за допрос с пристрастием. Запонки мелкие, холодные, с каким-то дьявольским самодовольством выскальзывающие из пальцев, не поддавались. — Да чтоб их... Коннор, у меня пальцы не для этого дерьма заточены! Подумалось, что пальцы Коннора слишком утонченны для того, чье ремесло - сломанные шеи, пули, летящие без промаха, и траектория падения человеческого тела, просчитанная раньше, чем кто-либо другой об этом догадается. Фарфоровые, с отчётливо проступающей под кожей сетью лазурных жил, по которым струился тириум; в них было нечто от старинных гравюр, изображающих молодых аристократов за клавесином и нечто от хирургов прежних эпох...искусство преобладало над технологией. Большой палец придержал манжету; указательный развернул запонку под нужным углом; средний поддержал ткань…Хэнк смотрел на это и думал о том, что есть вещи, которым лучше не давать имён. И всё же имя само нашлось, которое он предпочёл бы не называть завистью. — Коннор. Андроид поднял взгляд. — Ты давно так делаешь? — Что именно, Лейтенант? Андерсон не ответил. Он и сам не знал, что именно. Готово. — Теперь вы выглядите убедительно. — Пошли уже. Сумо, не скучай.

***

Хриплый ветер бьётся о лицо мазками размашисто, добротно, обволакивая выбритые щёки со скверным скольжением; неспешно скользит по плечам костюма, как кисть по чистому холсту, проходится по рукавам, попробовал волосы, и отступил, не нашёл ничего знакомого. Наглухо застегнутый воротник тройки, шерсть, пытавшаяся вжиться в кожу, предвосхищали эфемерный жар, холодный изнутри и плотный снаружи, как воздух в запаянной комнате; Андерсон подумал, что ветер был бы лучше его отсутствия. Ветер различий не знает, в своей необузданной переменчивости ложится на синтетику; звук обегает чертоги этой системы ловко, не желая укладываться в отведённое: он искал в порывах что-то, что почти складывалось в паттерн, рассыпалось и снова собиралось на полпути к чему-то целому; спрятался в смежную категорию, да не захотел выходить — мелодический техно, неполная структура — и Коннор не стал его отклонять, потому что принципиальных различий между ветром и флейтой он, если честно, не обнаружил. Вообще-то говоря, курить хотелось жутко, хотелось смотреть на догорающий табак, на опадающий пепел, разносимый ветром; нашлась уже и помятая пачка сигарет, но, взглянув на свой рукав, пачка вернулась обратно. Лейтенант не сразу сличил внутреннее ощущение несоответствия (лёгкий зуд, напоминающий ему жужжание насекомых) с действительностью; лощёный, холодный, со всей своей строгостью тёмный седан — не его — почти что возник перед врасплох застигнутым взором. — Это ты тоже взял под залог моего удостоверения? — Нет, Лейтенант. — А чья она тогда? — Она принадлежит Генри Андерсону, логистики из Женевы. — Значит, у меня теперь есть ещё одна машина… — И фонд. И налоговые декларации с 2018 года. Хэнк смотрит на Коннора. — Ты мне целую жизнь придумал, пока я пил? — За одиннадцать минут и сорок две секунды, Лейтенант.