Наследие твоих глаз

And I don’t wanna learn another scent.

I don’t want the children of another man

To have the eyes of girl I won’t forget…

undressed — sombr.

      Тобирама Сенджу никогда не строил иллюзий относительно собственной природы. Он не умел сглаживать углы, презирал пустые компромиссы и раскладывал жизнь на сухие составляющие: формулы техник, расход кунаев, логистику снабжения клана.       Его старший брат, Хаширама, обладал роскошью быть идеалистом. Возможно потому, что за спиной всегда стоял Тобирама — тот, кто выполнял грязную, расчетливую работу.       Но даже в самой точной и выверенной системе наступает момент, когда больше уже некуда. Смещение на миллиметр, микротрещина в металле — и лезвие лопается под собственным весом.       Как и вся жизнь.       Для Тобирамы такой точкой взрыва, точкой невозврата, стал день на пожелтевшем от зноя холме, когда его клинок, напитанный чакрой Ветра, пробил встречный выпад и с влажным, глухим хрустом вошел чуть ниже левой ключицы Изуны Учихи.       Враги.       Это слово вбивалось в них с первыми каплями материнского молока. Они сталкивались на каменистых берегах безымянных рек с самого детства, когда пальцы едва удерживали утяжеленное тренировочное оружие. Они росли, забирая жизни сородичей друг друга, обменивались сокрушительными ударами, от которых плавилась скальная порода, а кровь мгновенно вскипала на раскаленной стали.       То, что он должен был убить и всё таки убил Учиху, уже было давно ожидаемым.       Но стоило Тобираме закрыть глаза в редкие, вырванные у бессонницы часы затишья между битвами, как сознание упрямо возвращало его не к триумфу победы, а к глубоким нишам в корнях вековых дубов на нейтральной полосе. Там, где оружие оставалось в ножнах, связанных строгим пактом молчания.       Тобирама до мельчайших нюансов помнил резкий, дразнящий запах, который исходил от кожи Изуны, когда тот садился слишком близко, намеренно нарушая личные границы шиноби. Это была едкая, бьющая в нос дикая перечная мята, смешанная с сухим, горьким ароматом оружейного пороха и едва уловимым, почти интимным теплом нагретого на солнце дорогого шелка. Изуна любил роскошь, даже идя в разведку. Он смеялся тихо, с едва заметной хрипотцой, обнажая ровные зубы, и щурил свои проклятые, невероятно глубокие темные глаза, в которых Тобирама, к собственному ужасу, раз за разом тонул.       «Я не хочу учить другой запах», – эта мысль, зафиксированная мертвой хваткой в сознании, жгла Тобираму годами позже, когда он уже сидел в просторном, но леденящем кабинете Второго Хокаге.       Деревня строилась с пугающей быстротой. Хаширама буквально сиял, возводя квартал за кварталом, Мадара с каждым месяцем становился все мрачнее, запертый в собственном одиночестве, а кланы, еще вчера резавшие друг другу глотки, теперь делили общие тренировочные площадки. Старейшины Сенджу, обеспокоенные отсутствием у Хокаге наследников, действовали прагматично. Раз за разом они устраивали «случайные» встречи, приводили в резиденцию лучших женщин клана: статных, здоровых куноичи с мягкими манерами и безупречной родословной.       Тобирама едва поднимал на них взгляд от бесконечных отчетов. Но стоило какой-нибудь из них подойти ближе, чтобы передать свиток или предложить чай, как до него доносился их аромат: приторно-сладкий, цветочный, пудровый. Чужой. Этот запах вызывал у Тобирамы резкий спазм в желудке, перерастающий в глухую, изнуряющую тошноту. Его тело физически отвергало любую попытку заменить то, что было выжжено на изнанке его памяти.       Он не мог.       Его сердце осталось запечатанным в тот самый миг, когда Изуна упал перед ним на колени, судорожно зажимая хлещущую из груди кровь пальцами, а из его рта вырвался тяжелый, свистящий выдох, пахнущий железом и той самой угасающей мятой.       Они не Изуна. Никто из них не заменит его.       Его брат отлично справляется с этой работой, а ему тогда оставьте остальное. Зачем заводить детей, если потомки уже имеются? Даже если не его собственные.       После похорон брата Мадара окончательно переступил черту, отделяющую скорбь от безумия, а Тобирама... Тобирама просто покрылся внутренним льдом. Он завершил свою земную жизнь абсолютным одиночкой, эффективным инструментом государства, блеклой тенью за спиной великого брата. Он умер на поле боя, окруженный врагами, не оставив после себя ни продолжателей рода, ни записей о том, что грызло его изнутри. Он унес эту постыдную, невозможную для создателя военной машины любовь в могилу.       Но самое страшное случилось после.       Оказавшись в Чистом мире, среди бесконечного безмолвия и покоя, Тобирама так и не встретил Изуну. Душа младшего Учихи словно полностью растворилась в небытии, не оставив ни следа, ни отголоска чакры. Сенджу остался один на один с вечным, абсолютным холодом.

𐙚 ̊✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦𐙚 ̊

      Резкий рывок. Ощущение, будто душу протащили сквозь узкое горлышко песочных часов. Знак змеи, зафиксированный чужими, бледными пальцами. Хруст ломающихся досок, шорох осыпающейся сухой грязи и вековой пыли.       Запретная техника. Его собственное детище, созданное в моменты глубочайшего отчаяния и цинизма – Эдо Тенсей – жестко выдернуло его сознание обратно, в плотную, несовершенную реальность мира живых.       Тобирама тяжело открыл глаза.       Первым, что вернулось, было осязание: неестественная, свинцовая тяжесть мертвого тела, скрепленного чужой волей. Справа от него недовольно и хрипло ворчал Хирузен, пытаясь расправить затекшие плечи. Чуть дальше испуганно косился по сторонам Четвертый Хокаге, чьи светлые волосы казались слишком ярким пятном в этом полумраке. Хаширама же, едва зафиксировав свое положение в пространстве, уже вовсю сокрушался, всплескивая руками и грохоча на весь зал о том, как же сильно запутался мир шиноби, если их снова призывают на землю.       Они находились в полуразрушенном, заброшенном храме Нака. Под ногами крошились старые плиты, покрытые копотью. Бледный, похожий на восставшего мертвеца Орочимару что-то вещал своим змеиным, вкрадчивым голосом, представляя им стоящих рядом шиноби. Но Тобирама не слушал. Его сенсорное восприятие, обострившееся до предела благодаря специфике Эдо Тенсей, сработало автономно.       Взгляд намертво зафиксировался на юноше, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и опираясь спиной на полуразрушенную колонну.       Внутри мертвого, созданного из праха и жертвенного мяса тела Сенджу что-то с оглушительным, металлическим треском переломилось пополам.       У этого мальчишки были иссиня-черные волосы, непослушные пряди, ложащиеся на лоб и шею – точно такая же растрепанная, знакомая до последнего изгиба прическа. Гордая, безупречно прямая осанка человека, который привык смотреть на мир сверху вниз, даже находясь на краю пропасти. На его плечах сидел глубокий синий плащ с едва заметным, но безошибочно узнаваемым веером Учиха на спине.       Но страшнее всего были его движения. То, как юноша едва заметно наклонил голову влево, слушая Орочимару, как замерли его пальцы на рукояти меча. Это был тот самый холодный, слегка презрительный прищур темных глаз. Секунда, и в них, словно капли свежей крови на углях, вспыхнул трехточечный багровый Шаринган, мгновенно перешедший в сложнейший узор Мангёкё.       — Изуна... — едва слышный, сиплый шепот сорвался с серых губ Второго Хокаге.       Голос Тобирамы, всегда напоминавший удары гранитных плит, дрогнул настолько явно, что Хаширама моментально оборвал свою тираду на полуслове. Первый Хокаге резко развернулся к брату, его широкие брови взлетели вверх от удивления.       — Тобирама? Что с тобой? — Хаширама нахмурился, шагнув ближе и всматриваясь в лицо младшего.       Лицо Второго Хокаге стало землисто-серым, покрывшись мелкими трещинами от внутреннего напряжения чакры. Тобирама смотрел в одну точку, не мигая. Его чакра, обычно ледяная, идеально структурированная и неподвижная, как замерзшее озеро, сорвалась с цепи. Она начала хаотично, яростными толчками пульсировать во все стороны. По каменному полу храма поползли глубокие трещины, а со сводов Нака посыпалась вековая крошка.       Тяжелое, удушливое давление его присутствия заставило Суйгетсу, стоявшего за спиной Саске, испуганно пискнуть и наполовину превратиться в воду, прячась за Джуго.       Юноша медленно, с явной неохотой перевел свой тяжелый, пронизывающий взгляд с Орочимару на Второго Хокаге.       — Я Саске, — резко, словно отсекая клинком лишние звуки, произнес он. Его глаза сузились, впиваясь в лицо Сенджу. — Саске Учиха. А ты, как я понимаю, тот самый Второй Хокаге. Тот, кто создал это ничтожество, — он коротко мотнул головой в сторону Орочимару, — и технику, которая в итоге уничтожила мой клан руками моего брата.       Саске сделал шаг вперед. Левая нога чуть развернута, правая рука расслаблена, но готова к мгновенному извлечению оружия. Тот же шаг. Та же ширина плеч. Тот же голос, разве что чуть более хриплый, надломленный долгими скитаниями и злостью, но с абсолютно теми же интонациями упрямой, железобетонной гордости.       Тобирама смотрел на него, и перед его мысленным взором сплошным, неуправляемым потоком понеслись картины из прошлого.       Вот Изуна, весело смеющийся на берегу реки после того, как ему удалось увернуться от сложнейшего водяного канона. Вот Изуна, тяжело дышащий в ночной темноте пещеры, судорожно зажимающий глубокую рану на бедре после стычки с Хагоромо. Вот Изуна, смотрящий на него в их последнюю секундную встречу с дикой, отчаянной ненавистью и... чем-то еще. Тем невысказанным, глубоким чувством, которое они так и не рискнули назвать вслух, побоявшись предать свои кланы.       «Я не хочу, чтобы дети другого мужчины имели глаза того, кого я никогда не забуду...» – строчки старой баллады, когда-то услышанной в придорожном трактире, всплыли в памяти Тобирамы, принося с собой почти физическое удушье.       Фантомная, судорожная боль сжала его мертвое горло. Этот мальчишка, этот Саске – прямой потомок его людей. Он был физическим продолжением той самой крови, которую Тобирама всю свою жизнь пытался контролировать, изолировать и уничтожать ради безопасности Конохи.       И теперь видеть эти глаза – точную копию глаз Изуны – на лице парня, родившегося спустя десятилетия после того, как прах младшего Учихи развеялся по ветру, было самой изощренной, садистской пыткой, которую только могла выдумать судьба.       — Эй-эй, парень, поаккуратнее с выражениями в присутствии основателей, — Минато Намикадзе сделал робкий шаг вперед, примиряюще подняв ладони. Его теплая, мягкая чакра попыталась сгладить ту ледяную бурю, которую генерировал Тобирама, но эффект был минимальным. Атмосфера в храме накалилась до такой степени, что воздух казался сухим и горьким. — Мы здесь не для того, чтобы сражаться друг с другом.       Но Тобирама не слышал Четвертого. Он вообще больше ничего не воспринимал вокруг себя. Против воли, повинуясь какому-то древнему, похороненному инстинкту, он сделал неровный шаг по направлению к Саске. Его движения, всегда выверенные и плавные, сейчас выглядели ломаными, потерянными.       Великий тактик, гроза клана Учиха, шиноби, перед чьим холодным разумом трепетали целые страны, сейчас стоял перед подростком, словно бродяга, внезапно увидевший призрака, способного стереть его в порошок одним лишь воспоминанием.       — Ты... — Тобирама медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, протянул вперед правую руку.       Его бледные пальцы с синеватыми ногтями дрожали. Он хотел коснуться бледной щеки Саске, провести по линии челюсти, чтобы проверить реален ли этот мальчик. Или это морок, созданный затянувшимся кошмаром Эдо Тенсей? Но в последний момент остатки жесткого самоконтроля заставили его остановиться. Тобирама резко согнул пальцы, сжимая руку в кулак так сильно, что из-под ногтей посыпалась сухая грязь призыва.       — Твой взгляд... Твоя чакра, — выдохнул Второй Хокаге, всматриваясь в багровые диски Шарингана. — Это невозможно.       — Моя чакра принадлежит только мне, Сенджу, — Саске даже не моргнул, когда тяжелая аура Второго Хокаге сковала пространство вокруг него. С сухим, металлическим щелчком он на треть выдвинул Кусанаги из ножен, и холодный блеск стали отразился в его глазах. — И если ты сделаешь еще хоть один шаг, я проверю, насколько быстро восстанавливается тело Эдо Тенсей после прямого удара Чидори. Мне плевать, кто ты такой. Не смей на меня так смотреть.

𐙚 ̊✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦𐙚 ̊

      Земля содрогалась. Обугленная почва Четвертой кузницы мировой войны стонала под тяжестью сталкивающихся потоков чакры, пока Десятихвостый вдалеке крушил скалы. Грохот взрывов, крики Альянса шиноби, едкий дым, застилавший кроваво-красное небо – всё это сливалось в сплошной, оглушительный гул. Но на отдельном куске растрескавшегося плато время словно замедлило свой ход, закручиваясь в удушливую воронку. Безумие достигло своего пика, когда к ним, сокрушая остатки оборонительных рубежей, присоединился истинный виновник этого хаоса.       Мадара Учиха стоял на самой вершине острого утеса, скрестив руки на груди. Его длинные, жесткие волосы развивались на ветру, а в глазах горел вечный, голодный огонь Риннегана. Он оглядывал поле битвы свысока, как хищник оглядывает угасающую добычу.       — Мадара! — Хаширама выскочил вперед, тяжело приземлившись на колени прямо на острые камни. На его лице, скованном трещинами Эдо Тенсей, отражалось почти детское, отчаянное упорство. — Останови это! Мы ведь можем все исправить! Деревня, которую мы построили... мы все еще можем вернуть те дни у реки! Хватит проливать кровь, друг мой!       — Друг? — Мадара издал резкий, лающий смешок, от которого шиноби Альянса, стоявшие в низине, инстинктивно попятились. Он прыгнул вниз, с глухим заземлением опускаясь на растрескавшуюся платформу. — Ты до сих пор грезишь сказками, Хаширама. Ты предал меня в тот день, когда выбрал благополучие чужаков, а не мою верность.       Их отношения всегда были сотканы из этой болезненной, непрекращающейся связи.       Они любили друг друга с той первобытной силой, которая ломает хребты эпохам – как братья, как соратники, как две половины единого целого, которые неумолимо тянуло друг к другу сквозь десятилетия предательств. Но эта же чудовищная сила заставляла их уничтожать все, чего касались их руки.       Мадара ненавидел Хашираму за то, что тот оставил его одного в Конохе, предпочтя политический долг. Хаширама до сих пор разрывался от фантомной, выжигающей грудь боли, помня влажный толчок клинка, которым он пронзил спину Мадары в Долине Завершения. Это была их общая, вечная рана, которая продолжала кровоточить даже после смерти.       Но стоило Мадаре сделать шаг к Первому Хокаге, как его взгляд зацепился за фигуру, стоявшую чуть поодаль.       Его внимание резко переключилось. Риннеган Мадары сузился, фиксируя странную, неестественную сцену. Саске Учиха стоял, тяжело опираясь на Кусанаги, а прямо перед ним находился Тобирама. Второй Хокаге, гроза и палач его клана, не обращал никакого внимания на беснующуюся вокруг войну. Он застыл, не сводя широко раскрытых, лихорадочно блестящих красных глаз с лица молодого шиноби. В его позе не было боевой готовности – только глухая, ломающая кости потерянность.       — Что с тобой, Тобирама? — насмешливо бросил Мадара, медленно приближаясь, и его шаги отзывались зловещим хрустом камней. — Обычно ты исходишь неприкрытой желчью при одном только упоминании моего клана. Готов истребить нас до третьего колена. А сейчас ты смотришь на этого мальчишку так, словно…       Мадара осекся на полуслове. Воздух в его легких застрял раскаленным комком.       Будучи главой клана и старшим братом, он знал каждую черту, каждую тень и каждый изгиб лица Изуны. Он помнил его до малейшего капилляра в глазах. И сейчас, посмотрев на Саске – на его гордую посадку головы, на то, как пряди волос падали на бледный лоб, а затем переведя взгляд на безумную, мертвенную бледность Тобирамы, Мадара почувствовал, как в его разуме с оглушительным грохотом сложились кусочки мозаики. Мозаики, которую он, ослепленный горем, не смог собрать при жизни.       — Нет... — лицо Мадары исказилось, превращаясь в маску ярости и дикого, неверящего озарения. Шаринган бешено завращался, сменяя Риннеган. — Только не говори мне... Ты…       Хаширама, заметив, как резко изменился тон его друга, сделал несколько шагов назад, переводя встревоженный взгляд с брата на Учиху.       — Мадара? Тобирама? О чем вы вообще говорите? Сейчас не время для старых обид, нам нужно запечатать…       — Заткнись, Хаширама! — взревел Мадара, и вокруг его тела с сухим треском вспыхнули колоссальные ребра багрового Сусаноо, заставив землю просесть на метр вниз. Пыль взметнулась столбом, скрывая солнце. — Спроси своего хваленого, чистоплюя-брата! Спроси его, почему великий Второй Хокаге, радеющий за чистоту крови Сенджу, так и не женился? Почему он отказал всем кланам? Почему он уничтожал моих людей сотнями, но когда дело доходило до поединков с Изуной, их бои длились часами на дальних полигонах, и они возвращались без единой смертельной раны?! До того проклятого дня…       Саске стоял в самом центре этого назревающего урагана чакры. Он переводил холодный взгляд с одного предка на другого, крепче сжимая рукоять меча.       Саске чувствовал на себе этот взгляд Второго Хокаге. В нём не было ненависти к Учиха, не было политического расчета, который он ожидал увидеть. Там была изломанная, запретная, пугающая своей глубиной нежность, от которой Саске, привыкшему к вечной настороженности мира, становилось не по себе. Но эта же глубинная тоска странным, почти мистическим образом притягивала его. Саске, всю жизнь проживший в абсолютном одиночестве и непонимании своего выбора, впервые видел человека, который смотрел на него так, словно видел его насквозь. До самой изнанки души.       — Тобирама... — тихо, почти беззвучно произнес Хаширама. В его голосе не было осуждения, только бесконечная, черная скорбь. Он вспомнил все: пустой дом брата, его ночные бдения над картами, его ледяной отказ от любой попытки сближения с кем-либо. — Это... правда?       Тобирама молчал. Он полностью игнорировал беснующееся Сусаноо Мадары и тяжелую руку брата, которая легла на его плечо. Для него мир сузился до одного человека. До Саске. До парня, который стоял перед ним. Живое, дышащее воплощение его вечного, неискупимого греха и его единственной, похороненной любви.       — Да, — наконец произнес Тобирама. Его голос был тихим, сухим, но в наступившей внезапно тишине поля боя он прозвучал как удар погребального колокола. — Я любил его, Мадара. Больше, чем свой собственный клан. Больше, чем свою никчемную жизнь.       Мадара не выдержал. С диким звериным рыком он сорвался с места, мгновенно преодолевая разделявшее их расстояние.       Его кулак, укрепленный чакрой, с сокрушительной силой врезался прямо в челюсть Тобирамы. Голова Второго Хокаге с сухим треском разлетелась на сотни кусков из серой грязи, праха и обрывков бумаги, тело отлетело назад, врезаясь в каменную породу. Но Эдо Тенсей уже работало и бумажные хлопья со свистом потянулись обратно, заново формируя кости и бледную кожу.       — Ты убил его! — Мадара тяжело дышал, его Сусаноо замахнулось огромным клинком над головой Сенджу. — Ты забрал его у меня! Твой брат скулил о мире, пока ты резал мою семью! Ты лгал мне в лицо!       — Я не хотел его убивать! — впервые в истории шиноби кто-то видел, как Второй Хокаге, символ абсолютного хладнокровия, закричал от разрывающей легкие, настоящей человеческой боли. Бумажные клочья еще не успели стянуть кожу на его лице, обнажая кричащий рот. — Тот удар... техника «Летящего Бога Грома»... я целился в плечо, чтобы обездвижить его и заставить тебя пойти на мирные переговоры! Он сместился в последний миг, Мадара! Он сам подставился под клинок, потому что презирал эту войну так же, как и я!       Тобирама поднялся на ноги, его чакра рванула вверх, заставляя обломки скал парить в воздухе.       — Ты думаешь, ты один подыхал от горя в своих пещерах?! Я умирал каждый чертов день после этого! Я засыпал и просыпался с его теплой кровью на своих руках! И я не смог посмотреть ни на одну женщину, не смог продолжить свой род, потому что никто... слышишь, Мадара?! Никто в этом проклятом мире не мог заменить его!       Никто не пах так, как он. Никто не вёл себя так же, не разговаривал, не пробуждал в Тобираме все те чувства, что пробуждал он. Это было невозможно, чтобы какая-либо другая женщина могла сравниться с ним или заменить.       Хаширама медленно опустил руки, закрывая ими лицо. Его плечи судорожно вздрагивали. Вся эта грандиозная трагедия, вся эта столетняя война кланов, Коноха, Долина Завершения – все это оказалось переплетено в один сплошной, удушающий узел человеческих страданий, который они сами завязали своими руками в далеком прошлом у берегов реки.       Хаширама сделал шаг вперед и сзади обнял Мадару за плечи, силой удерживая его от нового броска. Мадара яростно дернулся, его Сусаноо заискрилось, но он не сбросил руки Сенджу. Их собственная боль – боль недосказанности, вынужденных браков ради политики и разрушенных детских мечтаний – отозвалась в их мертвых сердцах сокрушительным эхом. Они были зеркалами друг друга, запертыми в бесконечном круге взаимных потерь.       Саске молча наблюдал за этой сценой.       Наруто вдалеке что-то кричал ему, призывая вернуться к бою с Десятихвостым, Сакура испуганно прижимала руки к груди, глядя на безумие основателей, но Саске не двигался. В его глазах отражалось пламя войны, но где-то в самой глубине его существа, там, где спали остатки души Изуны, что-то с тихим звоном треснуло. Этот грозный, безжалостный правитель, которого он считал главным архитектором уничтожения Учиха, сейчас стоял перед ним, абсолютно обнаженный в своем вековом горе.       Тобирама медленно повернулся к Саске. Ему было плевать на ревущего Мадару, плевать на удерживающего его Хашираму, плевать на рушащийся мир шиноби. В этот момент для него существовал только этот человек.       — Ты так похож на него... — тихо, почти ласково сказал Тобирама, делая медленный, осторожный шаг к Саске, словно боялся спугнуть дикую птицу. — Тот же упрямый, режущий взгляд. Та же гордая, негнущаяся осанка.       Саске не отступил ни на сантиметр.       Медленно, с сухим шорохом, он опустил Кусанаги, позволяя Второму Хокаге подойти вплотную, так, что между ними оставалось меньше шага. Между ними возникло странное, почти осязаемое гравитационное поле. Притяжение прошлого, которое захлебывалось в поисках искупления, и настоящего, которое отчаянно искало ответы на свои вопросы.       — Я не он, Сенджу, — тихо, но уже без былой ядовитой злости произнес Саске. Его взгляд намертво сцепился с красными глазами Хокаге. — Изуна мертв. Его нет.       — Знаю, — Тобирама горько, изломанно усмехнулся, и в этой улыбке было столько концентрированной тоски, что Мадара в руках Хаширамы внезапно затих и отвернулся, не в силах на это смотреть. — Знаю, мальчик. Но твои глаза... Это глаза того, кого я не смогу и не захочу забыть, даже когда моя душа окончательно рассыплется в небытие.       На поле боя медленно опускались тяжелые сумерки, окрашивая чад и пепел в багровые тона. Четыре великих шиноби прошлого и настоящего стояли посреди хаоса, намертво связанные узами любви, боли и общих воспоминаний, которые оказались намного сильнее, живучее и страшнее самой смерти.

𐙚 ̊✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦𐙚

      Грохот битвы на мгновение отступил на задний план, когда тяжелая чакра основателей Конохи сковала плато.       Наруто, тяжело дышащий в своем золотом режиме чакры Курамы, резко обернулся. Его сердце пропустило удар. Он привык, что Саске всегда держится особняком, всегда готов к броску, словно дикий зверь, загнанный в угол. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось в голове.       Саске опустил Кусанаги. Он позволил Тобираме Сенджу – человеку, чья аура заставляла шиноби Альянса седеть от страха – подойти к себе почти вплотную.       — Саске!.. — Наруто рванулся было вперед, но Какаши, внезапно появившийся рядом, жестко перехватил его за плечо.       — Стой, Наруто. Не вмешивайся, — голос сенсея из-под маски звучал непривычно глухо и серьезно. Своего единственного обнаженного глаза Хатаке не сводил с лица Второго Хокаге. Как бывший капитан АНБУ, он знал историю деревни по секретным архивам, но то, что разворачивалось перед ними, перечеркивало все официальные хроники.       Он должно быть спит. Вся эта война, хвостатый зверь, живые мертвецы.. так ещё и их странные, очень запутанные, истории любви!       — Там происходит то, что решит судьбу Саске быстрее, чем наш бой с Десятихвостым.       — Но Какаши-сенсей! — Наруто яростно дернул плечом, пытаясь высвободиться.       Внутри его груди, где-то рядом с запечатанным Лисом, зашевелилось странное, удушливое чувство. Это была глухая, обжигающая ревность, природу которой он сам не мог до конца осознать.       Наруто привык быть единственным, кто мог подойти к Саске так близко без риска получить Чидори в грудь. Он был тем, кто выбивал из Саске право на диалог кулаками, кто знал изнанку его одиночества. А теперь этот грозный, мертвый Второй Хокаге смотрел на Саске так, словно... словно Саске принадлежал не этому времени. Не Наруто, а ему! И то, как Саске принимал этот взгляд, не пытаясь атаковать, выжигало Наруто изнутри. Саске не смотрел на Наруто. Он смотрел на Тобираму.       Сакура стояла чуть позади Какаши, прижав дрожащие ладони к губам. Ее изумрудные глаза были широко распахнуты от полного, дезориентирующего шока. Она годами бегала за Саске, ловила каждую тень его улыбки, терпела холод и безразличие, теша себя надеждой, что когда-нибудь он оттает. Ей казалось, что Саске в принципе не способен на близость – физическую или эмоциональную. Он был неприкасаемым кумиром, ледяной статуей.       И теперь эта статуя трещала по швам на ее глазах. От слов Тобирамы о любви к Изуне, от горькой, ломающей нежности в голосе Второго Хокаге Сакуру обдало волной липкой, женской ревности. Саске позволял чужому мужчине, древнему предку, говорить себе вещи, от которых у нее самой кружилась голова. О их прошлом. О глазах, которые невозможно забыть.       — Почему... — прошептала Сакура, и из ее глаз брызнули слезы, смешиваясь с грязью на щеках. — Какаши-сенсей, почему Саске его не бьет? Это же Второй Хокаге! Он ведь ненавидит Учиха! Он создал систему, которая... почему Саске просто стоит?!       — Потому что Саске сейчас видит не врага, Сакура, — тихо отозвался Какаши, прижимая Наруто к земле сильнее, так как золотая чакра Лиса начала яростно искриться. — Саске ищет ответы. И, кажется, Второй Хокаге дает ему то, чего не смогли дать мы. Понимание его проклятия.       Он и сам, возможно, не до конца понимает всю историю, то прошлое, связывающее Хокаге и Учиха, но он может понять слова Второго, особенно когда у него такой взгляд. Это просто становится очевидным, даже не имея при себе полную, более подробную историю.       Тем временем на плато Мадара, все еще удерживаемый широкими руками Хаширамы, глухо зарычал. Багровые ребра Сусаноо медленно таяли, подчиняясь воле хозяина, который внезапно растерял всю свою боевую ярость.       — Хватит, Хаширама, отпусти, — процедил Мадара, не глядя на друга. Его взгляд был прикован к Саске. — Я не трону твоего брата. Прошлое уже не переписать. Но этот мальчишка…       Хаширама медленно разжал руки, но остался стоять рядом, готовый в любую секунду перехватить Мадару. На лице Первого Хокаге отражалась глубокая усталость. Он посмотрел на Наруто, который тяжело дышал в своей золотой форме, и в глазах Бога Шиноби промелькнуло горькое узнавание. Он видел эту ревность. Он сам чувствовал ее, когда Мадара в прошлом закрывался от него, уходя в дела своего клана.       — Наруто, — негромко позвал Хаширама, повернув голову к парню. — Не злись на него. Саске сейчас несет на своих плечах не только свою боль. В нем отзывается то, что мы похоронили сто лет назад.       — Да мне плевать на сто лет назад! — не выдержал Наруто, и его голос сорвался на крик, перекрывая гул ветра. — Саске! Эй, Саске! Чего ты слушаешь этих мертвецов?! Мы здесь, живые! Я здесь! Нам нужно остановить Мадару и Обито!       И когда только его команда оказалась так близко? Они всё слышали? Всё видели?       Саске даже не повернул головы на крик Наруто. Не мог. Не хотел.       Его Мангекё Шаринган оставался сфокусирован на красных глазах Тобирамы. Между ними, на расстоянии полушага, воздух казался густым, как патока. Намек на странное, запретное притяжение между Вторым Хокаге и последним Учихой стал настолько явным, что Какаши невольно натянул протектор на левый глаз, словно пытаясь закрыться от этой удушающей атмосферы. Неподходящее время и место они выбрали.       — Ты слышишь его? — тихо спросил Саске, едва заметно мотнув головой в сторону орущего Наруто. В его хриплом голосе проскользнула странная, несвойственная ему мягкость. — Он кричит так же громко, как твой брат.       — Знаю, — Тобирама сделал еще полшага вперед. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Второй Хокаге был выше, шире в плечах, его мертвая, холодная чакра обволакивала Саске, словно кокон, защищая от внешнего мира. — Сенджу всегда кричат, когда не могут контролировать то, что им дорого. Хаширама был таким же. Наруто... он ведь дорог тебе, верно?       Саске промолчал, но его пальцы на рукояти Кусанаги побелели от напряжения. Внутри него, в самых темных глубинах сознания, где спала суть Изуны, все сильнее разгорался фантомный аромат мяты и пороха. Это было безумие. Саске понимал Тобираму. Понимал его одиночество, понимал его отказ от женщин, от продолжения рода. Потому что сам Саске, глядя на Наруто, чувствовал ту же самую, выжигающую дотла невозможность быть рядом. Наруто принадлежал Конохе, его ждало светлое будущее, а Саске... Саске был тенью.       — Я не хочу учить чужие запахи, — одними губами повторил Саске строчки, которые словно прочла его проснувшаяся память Изуны.       Тобирама вздрогнул. На его лице, покрытом трещинами Эдо Тенсей, отразился такой силы катарсис, что Сакура в низине тихо охнула, не веря, что великий Второй Хокаге способен на такое выражение лица. Остальные тоже резко замолчали и замерли, смотря на него не верящими глазами.       — Значит, ты помнишь, — выдохнул Тобирама, и его рука снова потянулась к лицу Саске, останавливаясь в миллиметре от его бледной кожи. — Твои глаза... Это наследие. И это наследие теперь уничтожает тебя так же, как оно уничтожило меня.       «Помнит.. что? Как Саске вообще может помнить что-то, связанное с предками!» – эти мысли явно крутились в головах и были видны на лицах присутствующих друзей-или-кто-они-для-Саске, но в слух ребята не решались спрашивать. Этот момент казался таким.. важным, что прерывать его не было сил.       Мадара отвернулся окончательно, его плечи опустились. Хаширама тихо вздохнул, мягко увлекая друга назад, к границам основного поля боя. Им обоим здесь больше не было места. Их история закончилась в Долине Завершения, а здесь, посреди пепла и дыма, две израненные души из разных эпох нашли друг друга в неверном свете умирающего мира.

𐙚 ̊✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦𐙚

      Когда Тобирама, преодолевая сопротивление собственного разума, признается в своей любви к Изуне прямо посреди поля боя, Саске чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Дело было не только в пробудившейся памяти Изуны. Дело было в том, что Саске понимал эту боль слишком хорошо.       Он переводит взгляд на Наруто, который стоит чуть поодаль, тяжело дыша после очередной атаки. Наруто смотрит на него как всегда, с этой невыносимой, всепрощающей надеждой, готовый отдать жизнь, лишь бы вернуть Саске в деревню. В груди Саске разливается привычная, до боли знакомая горечь. Он любит Наруто. Любит так сильно, что эта любовь пугает его самого, душит, заставляя совершать безумные поступки, уходить во тьму, резать по живому.       Он знает, что они никогда не будут вместе.       Миру нужен герой Наруто, Конохе нужен будущий Хокаге, которому придется продолжить род, завести семью, стать символом. А Саске... Саске останется в тени. Изломанный, проклятый, одинокий. Даже эта «любовь» не помешает ему в конце исполнить задуманное. Нет, наоборот, все эти годы только эта их связь с Наруто заставляла его продолжать. Сражаться, двигаться вперёд и жить.       И он уверен, вообще-то сейчас уже сомневается, что даже эти чувства, проклятие, чтобы то ни было, не помешают ему в итоге столкнуться лицом к лицу с Наруто в очередной, уже решающей, схватке. Не помешают ему направить острие лезвия или убийственные техники на Наруто. Так ведь было всегда? Он оглянулся на предков, чьи проблемы не были решены даже спустя десятилетия.       Мадара, чей гнев на секунду утих после крика Тобирамы, внезапно горько и тихо усмехается. Он смотрит на Хашираму, который до сих пор держит руку на его плече.       — Посмотри на них, Хаширама, — хрипло говорит Мадара, кивая в сторону Саске и Наруто. — История не учит нас. Она просто издевается.       Хаширама вздрагивает.       Он помнит. Помнит, как когда-то, построив Коноху, он был вынужден жениться на Мито Узумаки, чтобы укрепить союз и запечатать Девятихвостого. Он помнит ту ночь перед свадьбой, когда Мадара стоял на скале Хокаге, спиной к деревне, а Хаширама умолял его остаться.       Хаширама любил Мадару больше жизни, но долг перед деревней, перед кланом, перед созданным ими миром требовал другого. Хаширама завел детей, продолжил род Сенджу, обрекая Мадару на абсолютное, выжигающее одиночество, которое в итоге и столкнуло Учиху в безумие. И он до сих пор чувствует вину и сожаление. За всё, что сделал и не сделал тоже. Но теперь уже менять нечего.       Остается лишь надеяться, что их потомки, вот это нынешнее поколение сможет найти свой путь, не совершая тех же ошибок, что и они, но..       Повторилась та же история. Сенджу и те, кто несут их волю, выбирают свет и долг, созидая мир, а Учиха остаются одни, сгорая в своем персональном аду.       Саске смотрит на Мадару, затем на Тобираму, и пазл окончательно складывается. Тобирама любил Изуну, но убил его ради клана. Мадара любил Хашираму, но был предан его выбором. Саске любит Наруто, но обречен отпустить его.       «Мы прокляты», — думает Саске, и в его глазах, где горит Вечный Мангёкё Шаринган, отражается вековая скорбь его предков.       Битва завершена. Мадара и Хаширама уходят первыми, их души наконец находят покой друг в друге там, где больше нет кланов и долга.       Настает черед Тобирамы.       Его тело Эдо Тенсей начинает светиться, распадаясь на светящиеся хлопья. Саске подходит к нему вплотную. Наруто хочет пойти за ним, но Саске останавливает его коротким, жестким жестом руки: «Не надо. Останься там».       Тобирама смотрит на Саске. В этих красных глазах нет и намёка на холод. Только бесконечная нежность. Чакра Саске вибрирует, и в этот последний миг барьер между прошлым и настоящим истончается. Саске чувствует, как внутри него просыпается Изуна. Душа Изуны, спавшая внутри реинкарнации, тянется навстречу своему убийце и своему единственному возлюбленному.       Он не знает, позволять ли Изуне брать над собой верх или наконец покончить с неясными, неправильными чувствами к Сенджу, прекратить их это. Это странно и точно не должно иметь смысла, ведь их первая встреча состоялась буквально несколько часов назад! Какого, спрашивается, чёрта он теперь должен чувствовать себя так?       Тобирама протягивает руку. Его ладонь, уже наполовину состоящая из чистого света, касается щеки Саске. И в этот момент Саске отчетливо, вопреки всей логике, чувствует резкий, пронзительный запах – смесь перечной мяты и тепла.       — В этой жизни я снова опоздал, — тихо шепчет Тобирама, глядя в глаза Саске, в которых сейчас отражается и Изуна, и сам Саске. — Но теперь ты свободен от нашей ненависти. Живи, Изуна... Саске. Живи за двоих.       Пальцы Тобирамы рассыпаются искрами, оставляя на коже Саске фантомное ощущение тепла. Свет уносится в небо. Похожее он видел когда прощался с братом во второй раз. Это ужасное чувство в груди..       Саске стоит неподвижно, его рука медленно поднимается к щеке, туда, где только что было прикосновение. Он потерял его. Снова. Спустя эпохи.

𐙚 ̊✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈•✦𐙚

      Проходят годы. Война осталась позади.       Наруто, как и предсказывалось, стал Хокаге. У него яркая, шумная семья, красавица-жена, дети. Он счастлив, он построил тот мир, о котором они мечтали.       Но каждый раз, когда Наруто смотрит на пустующее кресло Хокаге или на закат над Конохой, в его глазах проскальзывает тень той самой, недожитой, похороненной любви к своему лучшему другу. К своему Учихе, которого он так и не смог удержать рядом.       Саске странствует. Он стал тенью, защищающей деревню изнутри лесов и чужих измерений. Конечно он проиграл Наруто. Не смог довести дело до конца, но даже так.. возможно часть его всегда знала, что этим всё обернётся.       Саске понимает Тобираму так, словно сам прожил его жизнь. Тобирама не смог прикоснуться к другой женщине после Изуны. Сам Изуна предпочёл умереть от руки возлюбленного, вместо того чтобы продолжать ту вражду или страдать от одиночества. Мадара остался один, до конца дней храня в сердце Хашираму.        Саске выбирает тот же путь. Он не хочет, чтобы его дети имели глаза Наруто или глаза Изуны, которые он сам носит как проклятие. Он не хочет учить чужие запахи.       В одной из версий реальности, уступая долгу перед возрождением клана, Саске все же оставляет Сакуре ребенка – Сараду. Но этот брак – лишь фикция, холодное соглашение шиноби. Саске почти не бывает дома. И когда он смотрит на маленькую Сараду, в чьих глазах вспыхивает Шаринган, его сердце сжимается от невыносимой, цикличной боли. Эти глаза – наследие Учиха. Невыносимо родные и болезненные. Глаза Изуны. Глаза, которые когда-то так отчаянно и безнадежно любил Второй Хокаге.       Глаза, которые сам Саске выплакал по Наруто.       Саске уходит в ночь, натягивая капюшон плаща. Вокруг него шумит ветер, пахнущий лесной свежестью и дикой мятой. Он улыбается – впервые за много лет – горькой, умиротворенной улыбкой, похожей на последнюю улыбку Тобирамы.       Они все проиграли этой жизни. Но в своем одиночестве они остались абсолютно, до конца верны тем, кого так и не смогли забыть.