Я всё думаю об этом, но всё равно не могу вспомнить / i keep thinking about this and i still can't remember

Миранда — весь мир для Энди Это, конечно, естественно: она прекрасна, знаменита, и то, насколько особенным и захватывающим для неё является брак именно с той, за кого она могла бы выйти замуж. Энди любит её; ей нравится, как она всегда находит для неё время по утрам, когда они сидят за столом, едят и разговаривают, и кажется, что мир вокруг них замедляется. Или то, как она всегда заботится о том, чтобы у Энди было всё необходимое, и подарки, и покупки на показе мод. Миранда — весь мир для Энди, и она никогда не делала вид, что это не так. Поэтому, когда Миранда начинает забывать вещи, поначалу это довольно легко игнорировать; настолько легко, что Энди намеренно так и делает, убеждая себя, что эти мимолетные моменты замешательства вызваны усталостью или плохим настроением Миранды. Все бы немного запутались после двенадцати часов работы подряд. Но Миранда этого никогда не делала. Энди не позволяет этой мысли задерживаться. Она запихивает её в дальний уголок своего сознания, достаточно беспорядочно, чтобы она оставалась немного заметной даже после того, как ящик захлопывается, поворачиваясь к Миранде с улыбкой на лице и целуя в губы, любит её, как будто простой акт любви может всё исправить. На мгновение это действительно так, и Энди хранит это воспоминание в тайне, лелея его изо всех сил, пока однажды Миранда не спрашивает: «Куда я положила газету со вчерашнего утра?» Энди едва заметно улыбается, вспоминая начало своей работы в Runway, единственное требование, которое заставляло её обращать внимание на всё, что Миранда держала в руках, к чему прикасалась или что делала с тех пор, навсегда. Почти, потому что у Миранды не было в руках никаких бумаг, когда она приходила в Runway с Энди накануне. Единственное, что это напоминало, — это записка, которую Энди оставила ей, пока Миранда готовила, но она осталась на кухонном столе. «Никаких бумаг не было», — осторожно говорит Энди, внимательно разглядывая лицо Миранды в поисках признаков того, что она что-то не понимает. Миранда хмурится. «Вчерашняя газета», — настойчиво повторяет она. «От тебя. Я взяла ее с собой. Ту, где…» Она машет рукой, словно это могло бы дать Энди подробности о чем-то, что существует только в ее воображении. «Она была у меня». Энди украдкой бросает взгляд за дверь, где сидит Чарли, полностью погруженный в свой компьютер, совершенно не подозревая, что что-то не так — пока что, потому что если Миранда со своими документами обратится к нему, одному Богу только известно, что он поймет. «Бумага», — повторяет Энди, облизывая губы. «Да, я знаю, где она». Через несколько минут в протянутую руку Миранды попадает новая записка, вырванная из блокнота Энди, с нацарапанным « Я люблю тебя – А». Миранда целует её, и кризис предотвращен — но на следующие 24 часа, потому что на следующий день Миранду сбивает с толку что-то ещё. А потом ещё на следующий день — ещё одно. И когда месяц спустя Энди засыпает в слезах, прижавшись к Миранде, а слёзы Энди пачкают её волосы, она понимает, что больше не может притворяться, что всё в порядке.   Дело в том, что врачи поначалу не хотят давать конкретный ответ, а Миранда предпочитает неопровержимые факты. «Так что же это такое?» — спрашивает Андреа, глядя на доктора Миррен через его стол. Миррен, в отличие от сотрудников Runway, не кажется слишком запуганным ледяным взглядом Миранды; это заставляет Энди задуматься, насколько же толстая кожа образуется у человека, работающего с пациентами. «До проведения надлежащего обследования с помощью методов визуализации ничего сказать не можем…» Миранда перебивает его, бросив на него взгляд поверх очков. «Вы, должно быть, что-то подозреваете». Энди сжимает её руку, лежащую у неё на коленях, прохладную на ощупь и хрупкую, как стекло. «Да, но…» «Тогда что же это?» Взгляд Миррен скользит к Энди; она сохраняет бесстрастное выражение лица, слегка наклонив голову набок. Это решение Миранды, хочет ли она знать, и если Миранда будет настаивать на ответе, Энди поддержит её в этом. Даже если её собственную душу охватывает тревога. «Проявленные вами симптомы могут указывать на раннюю стадию болезни Альцгеймера, госпожа Пристли». Энди наблюдает, как Миранда на мгновение закрывает глаза и сглатывает, оставаясь неподвижной, как статуя, за исключением одного небольшого движения горла. Тело самой Энди кажется подозрительно пустым, лишь оболочкой человека с бешено бьющимся сердцем, слова доктора кружатся в ее голове, превращаясь в тошнотворное размытое пятно. «И это всё?» — наконец спрашивает Миранда, открывая глаза. Зазвучал её тихий голос, с удивительной сдержанностью, хотя после многих лет, проведённых вместе, Энди слышит в нём едва заметную дрожь, ощущение напряжения, из-за которого голос начинает изгибаться в другую сторону. Слишком сдержанный.. «Без надлежащих методов визуализации мы не можем сказать ничего определенного», — осторожно отвечает Миррен. Миранда медленно кивает, как будто диагноз — неофициальный, Энди сразу думает, что это ошибка, у Миранды нет деменции, её не может быть, у кого угодно, кроме Миранды. Она отодвигает стул от стола и неспеша встаёт. «На этом всё», — сообщает Миррен. На этот раз его голос слегка дрожит. «Мы свяжемся по поводу КТ, МРТ и…» — Миранда машет рукой, — «…всё это». Энди следует за ней из кабинета, бросив один извиняющийся взгляд на Миррена.   Несмотря ни на что — всё начинается медленно. Не как лавина, а просто мелкие капли воды, падающие на камень, почти незаметные, пока однажды не оглянешься назад и не задумаешься, всегда ли он был таким изборожденным. Для Миранды эти мелочи — мельчайшие детали, которые она забывает. Куда положила ручку. Что ела на завтрак. Прогноз погоды. Мелочи, незначительные вещи, ничто, что не мешает ей работать или жить, но достаточно, чтобы сердце Энди сжималось в груди всякий раз, когда ей приходится объяснять Миранде то, что та и так должна знать. Но это всё её личная жизнь, её личные проблемы, и легко просто списать всё на усталость и возраст, не вникая глубже. Пока это не перестанет быть правдой. Она забывает, что книгу доставят позже. Забывает, что у нее уже забронирован фотограф, и пытается найти другого для той же фотосессии. Забывает о встречах, планах и собственных идеях, и все это вместе создает проблемы, пока ей не приходится уйти с поста глобального руководителя контент-отдела. Энди проводит с ней вечер, слушая ее рассказы, споры и заявления о несправедливости всей ситуации, потому что, если Миранде что-то и нужно, так это поддержка Энди. В ту ночь ни один из них не спал как следует. Энди лежала в темноте, позволяя рукам Миранды — голым и нежным, словно вода, — ласкать свою кожу. Они слегка дрожали, по их телу пробегали мелкие мурашки, но Энди просто закрывала глаза и наслаждалась этим, ее грудь была так тяжела, что она едва могла дышать. Они не разговаривали; только их дыхание смешивалось под мягким покровом темноты: медленное и размеренное дыхание Миранды, прерывистое дыхание Энди, и лавина, грозящая поглотить их целиком.     «Я больше не могу нормально писать», — шепчет Миранда Энди однажды вечером, когда та, свернувшись калачиком, сидит рядом с ней на диване с бокалом вина в руке, отчаянно пытаясь обрести хоть какое-то подобие нормальной жизни. «Просто... у меня нет слов». Энди с трудом сглатывает ком в горле, глядя на нее. В мягком свете она кажется почти неземной, ее белые волосы похожи на нимб, а слезы блестят на щеках, словно драгоценные камни. «Ты можешь…» — начинает она, но затем заставляет себя остановиться, потому что нет ничего хуже, чем солгать Миранде. «Есть ли что-нибудь… что ты хочешь сделать?» Миранда медленно моргает, словно этот вопрос для нее в новинку, и она, вероятно, не размышляла над ним с момента официального диагноза. Она пожимает плечами, хотя, судя по тому, что она все еще плачет, это больше похоже на поражение. «У меня был долгий путь», — говорит она приглушенным голосом. «Да, наверное это… ты бы хорошо подошла на эту должность». У Энди открылся рот. Закрылся, беззвучно, затем снова открылся, и она яростно качает головой, Миранда расплывается перед ее глазами. «Не говори так», — инстинктивно протестует она, хотя и понимает, что спорить бесполезно. И все же: мысль о том, чтобы заменить Миранду на ее месте, невыносима. «Ты не... я не могу...» «Андреа», — тихо перебивает её Миранда. Она кладёт руку поверх руки Энди, которая лежит на диване, всё ещё держа бокал с вином. Вино немного пролилось; Энди это ничуть не волнует. «Я приняла решение». Энди открывает рот, чтобы возразить, но Миранда смотрит на нее заплаканными глазами и дрожащими губами, выглядя такой хрупкой, что все, что может сделать Энди, это отставить стакан в сторону и притянуть Миранду к себе. Она идеально прижалась к ее телу, положив голову на грудь Энди, и она просто обнимает ее, позволяя ей дрожать в своих объятиях, так сильно кусая губы, что чувствует вкус крови. «Хорошо», — шепчет она, чувствуя слезы на языке. — «Если ты этого хочешь». У Миранды перехватывает дыхание, настолько незаметно, что Энди бы этого не заметила, если бы Миранда не прижалась к ней вплотную. Энди закрывает глаза и, несмотря на то, что никогда ни во что не верила, молится о чуде.     Миранда спускается по лестнице и выходит в коридор как раз в тот момент, когда Энди надевает пальто. Она все еще в ночной рубашке, волосы растрепаны, лицо без макияжа, такое нежное, что Энди хочется поцеловать каждый его сантиметр. «Андреа, — говорит она, нахмурившись. — Почему ты меня не разбудила?» Энди сжимает губы, изо всех сил моргая, чтобы сдержать слезы, готовые наполнить глаза. Миранда в последнее время все больше и больше путается, но не настолько, чтобы забыть о своей отставке. «Сегодня у тебя выходной», — тихо отвечает она, подходя ближе к Миранде и кладя руку ей на плечо. «Ты говорила, что хочешь отдохнуть. Согласилась, что я возьму на себя твои обязанности на сегодня». Миранда медленно кивает, слегка улыбаясь. «Выходной», — повторяет она. «Это здорово». Энди улыбается, изображая энтузиазм, несмотря на боль в груди. «Я провожу тебя до спальни», — предлагает она, провожая Миранду к лифту. «Я вернусь после обеда, хорошо?» Миранда кивает. Лифт поднимает их наверх и открывает двери на их этаж, где их общая кровать не заправлена, одеяло еще теплое после сна. Когда они входят, Энди мельком видит их в зеркале: Миранда, бледная и хрупкая, уже словно призрак, и Энди, высокая, в темном костюме, с обеспокоенным выражением лица. «Знаешь, ты можешь позвонить мне, если тебе что-нибудь понадобится?» — тихо спрашивает она. «У меня выходной, а не смерть», — усмехнулась Миранда. «Не беспокойся обо мне». И вот Энди оставляет её там, завернутую в одеяло, полагая, что она просто отдыхает, и надеясь, что это всего лишь минутная потеря памяти. Она не может представить себе, что будет лгать Миранде ещё раз.     Она лжет Миранде все чаще. О том, почему она больше не работает в Runway (просто перерыв, просто выходной, эй, смотрите, у нас обеих выходной, и мы можем провести его вместе). О том, что да, близняшки обещали навестить её, а потом позвонили им позже, объяснили ситуацию и пригласили их приехать, так чтобы Миранда ничего не узнала. О том, что всё в порядке. А затем следует большая ложь. Они находятся в ресторане, потому что публика не знает о болезни Миранды, ничего не знает, кроме того факта, что она уволилась с работы и передала должность своей жене, Андреа Сакс-Пристли, и Энди намерена сохранить это положение дел, а это значит, что ей предстоят публичные выходы и тщательный контроль за поведением Миранды, пока ситуация не выйдет из-под контроля. Они смеются над рассказом Миранды, впервые за, кажется, целую вечность, когда Миранда смотрит на Энди с внезапной серьезностью, от которой у нее сжимается сердце. «Я люблю тебя», — внезапно говорит она, наклоняя голову. «Иногда у тебя бывает такое…» — она машет рукой, как всегда, когда слова подводят ее, — «когда я говорю что-то, что тебе не нравится, но я люблю тебя. Даже когда тебе кажется, что я забываю». Сердце Энди, временно исцеленное теплом и смехом их ужина, снова разрывается на части. «Миранда…» — тихо начинает она, но Миранда перебивает ее, словно не слыша. «У меня же не деменция, правда?» — спрашивает она, на первый взгляд спокойная, но с характерной дрожью внутри. «Нет. Верно?» Энди смотрит на неё, сидящую напротив за столом, с испугом в глазах, прекрасную и хрупкую, и не может заставить себя сказать ей правду. Не тогда, когда ей придётся всё объяснять Миранде, не тогда, когда это будет означать, что Миранда может расплакаться прямо здесь и сейчас, как она часто делает сейчас, когда думает, что Энди этого не замечает. Не тогда, когда это разрушит один из немногих счастливых моментов, которые у них ещё остались. «Нет», — слышит она собственный голос, улыбаясь Миранде и игнорируя ощущение, будто смотрит на них сверху. «Нет, конечно же». Лицо Миранды озаряется лучезарной улыбкой, и Энди думает, что она не против лгать Миранде, если это делает её счастливой. Совсем нет.     Два года спустя таунхаус Энди пустует. Дом Энди, а не Энди и Миранды, потому что Миранда там больше не живет. Она не может продолжать там жить из-за прогрессирующей болезни Альцгеймера, из-за того, что она больше не помнит подробностей о себе и своей жизни, и постоянно пытается позвать Роя, чтобы тот отвез ее в Runway. Она не может продолжать там жить, пока Энди работает, потому что кто-то должен сохранять память о Миранде, даже если Миранда сама ничего о себе не помнит. Таунхаус Энди, потому что Миранда теперь живет в доме престарелых. Энди навещает её каждый день, по несколько часов в день, и все выходные. Кэролайн и Кэссиди тоже навещают, хотя Энди видит, как сильно их это задевает, когда Миранда путает их имена. Раньше навещал Найджел, но потом Миранда начала забывать его и нервничать из-за случайного мужчины в своей комнате, поэтому Найджел больше не навещает её. Но Энди всё ещё любит её. Как она может не любить её, даже когда это кажется ей самым трудным поступком в жизни? Миранда — её единственная настоящая любовь, даже слабая, старая и больная, так что большую часть времени она помнит об Энди только то, что любит её. Даже когда большую часть времени они просто сидят вместе на диване, голова Миранды лежит на плече Энди, а Энди рассказывает ей истории, пытаясь сдержать слёзы, пока она не вернётся в машину к Рою, и наконец-то сможет поплакать. Комната Миранды находится в конце коридора на третьем этаже; на тот момент это была самая большая из доступных комнат, с окнами, выходящими на реку, окруженную деревьями, в ветвях которых летом щебечут птицы. Дверная ручка, холодная под пальцами Энди, когда она поворачивает ее, осторожно входя в комнату. Миранда не любит лишний шум, даже сейчас. Одна из немногих вещей, которые остались неизменными. Миранда сидит у окна, глядя в него на воду снизу. Солнце светит прямо на нее, слегка согревая ее бледную кожу, и на мгновение Энди просто смотрит. На мгновение они становятся просто Энди и Мирандой, и все прекрасно. «Миранда?» — тихо спрашивает она, когда ком в горле стихает настолько, что она может заговорить. «Я здесь». Миранда никак не реагирует. Она просто сидит, смотрит в окно, ни на что не обращая внимания, кроме деревьев и воды, неподвижная, как статуя. Энди думает, не плачет ли она. «Миранда?» — повторяет она. Ее грудь сдавлена ​​со всех сторон, кончики пальцев холодные, несмотря на то, что в комнате Миранды поддерживается комфортная температура в семьдесят пять градусов. Миранда медленно поворачивается в кресле, и Энди мысленно отмечает, что нужно попросить медсестер проверить, не испытывает ли она боли. Она хмурится, словно пытается вспомнить что-то, что постоянно ускользает от ее внимания. «Миранда?» — спрашивает Миранда, слегка качая головой. «Простите, вы, должно быть, перепутали меня с кем-то. Я Мириам. А вы кто?»