Два квартала

"The change will do you good", I always knew it would.

2016

      — Да ты, блядь, был моим всем, Марк! — орал Саймон, держа в руке стеклянную бутылку из-под водки, половины содержимого которой уже не было.       Прошло почти двадцать лет, а Рентон решил объявиться в тот момент, когда Кайфолом и остальные ждали этого меньше всего. С их долей. С их сраными четырьмя тысячами фунтов.       — Ты был моим лучшим другом! Первым и единственным! Был самым близким мне человеком, самым заклятым врагом и… самым сексуальным любовником. — Саймон запнулся, задыхаясь. — В моих венах течет именно твоя кровь, сукин ты сын!       Марк отвел взгляд, чувствуя, как ком подступает к горлу, пока Кайфолом изливал душу за очередным перепоем. Уильямсон не слезал с иглы, да и бросать пить он тоже не собирался. Все эти двадцать лет были для него почти однообразными, явно не лучше, чем у Ренты. Кокаин, марихуана, героин и ЛСД вперемешку с водкой, виски и вином бурлило в крови Саймона всё это время. Он все ещё таил обиду. Тихую, почти глухую, но приевшуюся, как пиявку.

1996

      — Рентс. — Голос Саймона разнесся где-то сзади.       Марк сидел на диване, который давно пропах сыростью, мхом и пылью, но все равно был пригоден для того, чтобы уютно расположиться на нем за просмотром кассеты — заядлым наркоманам много роскоши было не нужно. Да и даже если бы она у них была, они бы все равно продали всё, чтобы ширнуться ещё хотя бы раз.       — Я хотел спросить… — Заводил свою шарманку Кайфолом, оказываясь за спиной у Марка. Его голос был почти тяжелым, совсем не таким как у Уильямсона, которого все эти годы знал Рентон. — А ты помнишь как мы… нам тогда лет по одиннадцать было? — он запнулся на полуслове, будто пытаясь вспомнить наверняка. — Мы с тобой в мячик гоняли, и я так сильно его пнул, что он через два квартала покатился.       Саймон улыбнулся, оперевшись поясницей о спинку дивана. Он не смотрел на Марка. «Много чести для такого ублюдка», — мелькнуло у него в голове.       — И? — с легким недоумением спросил Рента, подняв взгляд со своих изношенных кед на высветленные волосы лучшего друга. — Ты к чему это вообще?       — Ты тогда меня послал за ним, а сам не пошел. Сказал, подождешь на поле. Когда я вернулся, ты уже смылся.       В голосе Саймона явно чувствовалась гнилая, старая обида. Она прокалывала сердце, оставляя мелкие осколки глубоко внутри.       Юноша не поворачивал головы, не клал руки на чужое плечо. Он просто смотрел в пол, выдерживая паузу, чтобы собрать мысли в кучу.       — Мне все ещё обидно, Марк. — Почти шепотом говорил Уильямсон, словно пытаясь одновременно подавить то рвотный позыв, то желание разрыдаться прямо на месте. — Ты так и не извинился.       Рентон не знал, как реагировать. Действительно, стоит ли извиниться? Может обнять? Поддержать? Что, черт бы его побрал, Саймон вообще хотел от него? Не слишком ли поздно?       — Ты под кайфом что ли? — попытался перевести все в шутку Марк. — Хуйню несешь похлеще, чем после фена.       Но глубоко внутри он знал: Саймон неспроста стал рассказывать.       — Я ненавижу тебя, Рентон. Из-за тебя я торчок. Из-за тебя я по уши в дерьме. Из-за тебя я, блядь, не сплю по ночам и не могу сосредоточиться ни на чем!       Голос сорвался, ломаясь пополам. Пальцы Саймона нервно скручивались между собой, и Уильямсон чувствовал, как глаза предательски пощипывают. Только не это, только не сейчас…       — Всю жизнь мне испортил, сука. — Он был готов перерезать другу горло, лишь бы ему хоть немного стало легче.

2016

      — Я не знал, что тебя это так задело, я даже не думал, что…       — Ну конечно ты не думал! — перебил его мужчина, схватившись за воротник изношенной серо-зеленой футболки. — Ты всегда думаешь только о себе! Лживый ублюдок!       Злость закипает в жилах, ей нет предела. Годы самообмана наконец дают слабину и Марк понимает, что в Саймоне гораздо больше эмоций, чем просто глухая ненависть.       — Ты свалил с моей, сука, долей! Исчез, блядь, бесследно! А я искал. Я был просто уверен, что ты так не поступишь. Я надеялся, я ждал…       Кулаки разжимаются, и Кайфолом отпускает Ренту. Эмоции, будто циклозин, смешанный с метадоном, бурлили внутри него разочарованием, досадой и возмущением. Марк всегда знал, что был мудаком. Your kiss so sweet, your sweat so sour.

1996

      Дожди в Эдинбурге в это время года были нещадными. Казалось, что с неба падали капли химических отходов. Улицы блестели, будто их вымазали жиром и блевотой, и это, похоже, не было преувеличением. Марк шел по одной из таких — руки в карманах старой куртки, кеды промокли насквозь, джинсы мокрые по щиколотку, шея липкая от пота. Путь он держал в один из пабов, куда его позвал Саймон. Это было нетипично.       В заведении было жарко, будто в пасти у бродячего пса. Воняло мочой и алкоголем. Кто-то орал за барной стойкой, кто-то громко спорил о том, какая футбольная команда все же лучше. Безоговорочно, «Хибс», тут и без балагана можно обойтись.       Саймон сидел за небольшим круглым столиком, потягивая сигарету. Марк сел рядом, пожав ему руку.       — Какой-то ты помятый, Рентс. Все гуд? — после затяжки интересуется уж больно слащаво Кайфолом.       — Угу. — Сухо ответил юноша, почесав за ухом. Больно ему не хотелось проводить сегодняшний день на пару с этим доставучим ублюдком. — Ты себе уже что-то брал?       — Нет.       — Два светлых, пожалуйста! — Марк крикнул к бармену, и тот послушно кивнул, наливая напиток в пинты.       Саймон ухмылялся. Он знал, они с Рентом — созависимые. Как ещё один наркотик, с которого сложно слезть. Отрицать это было бы просто глупо. Для Саймона Рентон был тем, про кого хотелось рассказывать долго и бережно. Хоть это и казалось самому Уильямсону странным, о Марке думать он не переставал. Даже когда волна облегчения и сущего блаженства после укола накатывала, мысль где-то в недрах сознания о том самом лучшем друге все равно плавала четким изображением перед закатавшимися глазами.       Метнувшись туда-сюда, на липком столе уже стоял алкоголь. Перед тем как садиться, Марк лишь озадаченно окинул взглядом выражение лица своего закадычнейшего другалёчка — рожу его нормально так перекосило, улыбался он криво, но как же, сука, сексуально. Возбуждало не хуже какого-нибудь экстази.       — Ты Франко видел? Этот сукин сын мне двадцатку торчит уже неделю. — С явным недовольством спрашивал Уильямсон.       — Он вчера с каким-то поцом в «Маустрап» подрался, когда в очередной раз продул в пуле. Не знаю, где его черти носят.       Саймон глухо хохотнул, отпив своего нефильтрованного. Сегодня был хороший день. Кайфолом был чему-то несказанно рад.

1996

      — Ну же, давай! Тебе понравится, отвечаю!       Последние полчаса Саймон Уильямсон очень упорно старался уговорить Ренту вкинуться какими-то таблетками, содержание которых было известно только Богу и ему самому. Естественно, Марк был против, он ведь не настолько ебанат, верно?       Неверно.       Саймон сидел слишком близко — гораздо ближе, чем требовали приличия, гораздо ближе, чем позволяли границы их так называемой «просто дружбы». От него пахло этим мерзким, дешевым пабом, табачным дымом и тем самым нефильтрованным, который они распивали двумя часами ранее.       Саймон ухмыльнулся, и эта его кривая, блядская улыбка в полумраке комнаты выглядела до тошноты гипнотически. Он медленно раскрыл ладонь, демонстрируя три белые шайбочки.       — Не включай целку, Рентс, — закатив глаза прошептал Кайфолом, и в его расширенных зрачках блеснул этот сумасшедший, лихорадочный азарт.       Марк завороженно уставился на его пальцы — тонкие, с обкусанными кутикулами. Самоконтроль трещал по швам. Ему пиздец как хотелось хотелось этого кайфа, но еще больше хотелось заткнуть бесконечный поток мыслей в собственной голове, который Саймон будил в нем одним своим блядским присутствием. Рентон приоткрыл рот, собираясь в очередной раз послать друга нахер, но Саймон перехватил инициативу.       Он подался вперед, настойчиво коснулся пальцами подбородка Марка и уверенным жестом протолкнул таблетки ему за желтоватые зубы, прямо на корень языка. Подушечки пальцев Кайфолома были сухими и холодными, они на секунду мазнули по нижней губе Рентона, оставив на ней горьковатый привкус мела.       Марк сглотнул, давясь сухим порошком, и тут же перехватил со стола бутылку водки «Абсолют», делая пару добрых глотков прямо из горла. Саймон не отводил взгляда, продолжая удерживать его за подбородок, словно проверяя, точно ли Марк все проглотил.       Через полчаса оказалось, что экстази, виагра и алкоголь — не самые лучшие напарники. Особенно в ситуации Марка. Это и был коварный план Кайфолома?       Молодые люди сидят на излюбленном диване, чуть ли не живьем поедая друг друга. Марку охуительно хорошо: проблемы с потенцией как рукой сняло, и сейчас ему было просто жизненно необходимо с кем-то потрахаться. Как же всё-таки здорово, что у него есть лучший друг, который всегда выручит.       Саймон просовывает дрожащую руку между ног Ренте, почти заботливо поглаживая его выпирающий член. Он знает, что на подобных стимуляторах тело Марка сейчас чувствительнее любой девственницы. Это то ему и нужно.       Джинсы кажутся слишком узкими, и Марк хнычет и стонет Кайфолому в рот, будто приказывая освободить его от оков. И Саймон повинуется: отпрянув от чужих губ, он ловкими движениями пальцев расстегивает ремень, пуговицу, а затем и ширинку, сползая вместе с джинсами к грязному полу. Sometimes I’m thinking that I love you, But I know it’s only lust.

***

      Вся комната превратилась в сплошное марево из тяжелого дыхания, скрипа старых диванных пружин и липкого пота.       Экстази выкрутило восприятие Марка на максимум: каждый вздох Саймона казался оглушительным взрывом, каждая полоса света от уличного фонаря на обоях — неоновым лезвием. Но сильнее всего по мозгам била виагра. Кровь пульсировала в висках и паху с такой силой, что Марк едва соображал. Ему было мало. Чертовски, просто до опиздинения мало.       Когда всё закончилось, и Саймон, тяжело дыша, откинулся на спинку дивана, пытаясь поправить развороченную одежду, Рентон не отстранился. Вместо того чтобы, как обычно, врубить режим циника и отвернуться к стене, Марк, ведомый химическим голодом, снова полез вперед.       Его пальцы, все еще горячие, влажные и дрожащие, судорожно вцепились в плечи Саймона, дергая на себя. Марк ткнулся губами куда-то в район его уха, жарко, прерывисто дыша прямо в шею, и попытался снова навалиться сверху, слепо ища чужие губы.       — Ну же, Сай… ещё… давай ещё раз, — бормотал Марк, растеряв всю свою хваленую отстраненность. В этот момент он был похож на оголодавшего пса, который дорвался до кости и не соображал, что уже сыт.       Саймон дернулся, словно его прошибло током. Кайф кайфом, но сокрушительный напор Ренты, который обычно вел себя как холодная недотрога, вдруг до ужаса напугал его. Это было слишком искренне, уж слишком по-настоящему. Саймон уперся ладонями в худую грудь Марка и с силой оттолкнул его от себя.       — Да хорош, Рентс, блядь! Отвали! — прикрикнул Саймон, и его голос прозвучал на удивление трезво и резко в этой прокуренной тишине. — Ты себя со стороны видел? Тебя штырит как последнюю шлюху с Линкс-линк. Хорош, я сказал. Хватит с тебя.       Марк отлетел назад, больно стукнувшись затылком о деревянный подлокотник дивана, что аж в ушах зазвенело. На секунду в его расширенных, черных зрачках промелькнуло дикое недоумение, смешанное с тотальным унижением. Химическая эйфория дала осечку.       Он тяжело сглотнул, облизал пересохшие губы, на которых все еще оставался горький привкус мела и чужого пота, и молча отвернулся, натягивая на себя куртку прямо поверх голого тела. Саймон поднялся, нервно застегивая ремень.       — Пойду ещё водки принесу, — бросил он, даже не глядя на Марка, и поспешил скрыться на кухне, лишь бы сбежать от чужого взгляда.       У раковины Саймон включил ледяную воду и долго держал под ней руки, пытаясь унять дрожь. На кухне воняло тушеной капустой от соседей и сыростью. И именно здесь, глядя на облупившуюся краску на стене, Кайфолома накрыло.       «Ебанат, какой же ты ебанат», — застучало в голове.       Он ведь сам этого хотел. Сам выстроил этот гениальный план с таблетками, сам приручал Ренту, будто дикого зверя, привязывал к себе этой созависимостью. И теперь, когда Марк впервые за долгое время сам, добровольно, потянулся к нему — без ужимок, просто потому что Саймон был ему нужен — Саймон его отшил. Из-за ебучей гордости. Из-за страха, что если он позволит Марку взять верх хотя бы на минуту, то потеряет контроль окончательно. Кайфолом схватил бутылку, вернулся в комнату, готовый сказать какую-нибудь колкость, чтобы замять лажу, но диван был пуст.       Марк ушел. Входная дверь была приоткрыта, и оттуда сквозило эдинбургским сырым холодом. Обида, густая и гнилая, осела на дне желудка Саймона. Он остался один в пустой квартире со своим кайфом, который стремительно превращался в кумары.

***

      Вылетев из подъезда, Марк практически сразу захлебнулся отрезвляющим, ледяным, эдинбургским воздухом. Ливень, который еще пару часов назад казался просто мерзким, теперь ощущался как обстрел мелкими, острыми иглами.       Рентона колотило так, что зубы стучали друг о друга с пулеметной скоростью. Ткань дешевой ветровки промокла за секунды, липко прилегая к влажной от пота и недавней близости коже, но настоящий ад происходил внутри.       Виагра и экстази, смешанные с паленым «Абсолютом», устроили в его организме ебучий ядерный коллапс. Кровь с оглушительным гулом неслась по венам, сердцебиение зашкаливало где-то в районе двухсот ударов в минуту. Возбуждение, которое Саймон так грубо, так по-ублюдски обрубил на самом пике, никуда не делось — оно трансформировалось в тупую, пульсирующую боль по всему телу.       Это было не просто желание трахаться, это была животная физиологическая жажда, которую выкрутили на максимум и заперли внутри его тощей грудной клетки. Каждый шаг отдавался судорожнейшей волной в паху и ломотой в коленях. Каждая неоновая вывеска закрывающегося магазина резала зрачки, расширенные до самых краев радужки.       Марк завернул в темный переулок за мусорными баками, тяжело привалился спиной к сырой кирпичной стене и сполз по ней на корточки, задыхаясь.       Руки тряслись так сильно, что он едва смог засунуть пальцы в карман джинсов, чтобы проверить, остался ли там хотя бы обдолбанный четвертак на телефон-автомат. Пусто. Он был один, промокший до нитки, с костями, которые, казалось, плавились от химического жара, и с абсолютно диким, ненасытным голодом по человеку, который только что выставил его как нашкодившую псину.       Мысли о Саймоне, о его холодных пальцах на подбородке, о его кривой ухмылке крутились в голове на повторе, доводя до тошноты. Марк зажмурился, до крови прикусив и без того настрадавшуюся нижнюю губу, пытаясь подавить рвущийся наружу, полубезумный всхлип.       Кайфолом поимел его. Поимел ментально, растоптал его эго, подчинил своей химии, а потом просто нажал на тормоза, оставив подыхать на этих ебучих кумарах в одиночку.       На то он и Кайфолом, сука. Никогда ничего хорошего от него не светит.

***

      В это же самое время в пустой квартире Саймон Уильямсон стремительно сходил с ума.       Когда вид приоткрытой входной двери наконец долетел до его сознания через пелену амфетаминового отходняка, он замер посреди кухни с зажатой в руке бутылкой. Секунда. Две. До него дошло.       — Рентс? — хрипло позвал Саймон, но ответом ему был лишь свист ветра из приоткрытого окна.       Он рванул в комнату, едва не вписавшись плечом в дверной косяк. Диван был пуст. На засаленной обивке ещё сохранились вмятины от их тел, воздух все ещё был спертым, пахнущим сексом, дешевыми колесами и потом Марка, но самого Марка уже и след простыл. И эта пустота подействовала на Саймона как разряд дефибриллятора.       Его накрыла чистая, первобытная истерика. Лицо Кайфолома исказилось, вены на шее вздулись, а в глазах полыхнул такой панический ужас, какого он не испытывал с самого детства.       — Ублюдок! Сука! Гандон ебаный! — заорал Саймон в пустоту квартиры, и его голос сорвался на визг. — Твою же мать!       Со всей дури он швырнул бутылку водки в стену. Стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, прозрачная жидкость хлынула по обоям, смывая вековую пыль, но Саймону было мало.       Его трясло от бешеной, неконтролируемой ярости, направленной в первую очередь на самого себя. Он начал крушить все, до чего мог дотянуться. Перевернулся колченогий журнальный столик, с грохотом полетели на пол пустые пивные банки, пепельница перевернулась, усыпав пол серым пеплом и окурками.       Саймон хватал ртом воздух, словно ему перекрыли кислород.       Он упал на колени прямо посреди этого хаоса, тяжело дыша, и вцепился пальцами в собственные высветленные волосы, едва не выдирая их с корнем.       Кайфолом понимал, что сотворил. Он, блядь, своими же руками разрушил то единственное, что в его жизни было настоящим. Марк доверился ему, Марк приоткрыл эту свою вечно запертую на замок железную дверь, приполз к нему, отдался полностью, ведомый этой чертовой виагрой и экстази. А Саймон, испугавшись собственной слабости, испугавшись, что Рентон увидит, как сильно он в нем нуждается, просто ударил его наотмашь своим эгоизмом.       — Рентс… ну какой же ты мудак, Марк… — прошептал Саймон, утыкаясь лбом в грязный ковер.       Слезы злые, горячие, смешанные с потом, наконец прорвали плотину и потекли по его щекам, оставляя темные дорожки. Обида, которая должна была уйти после кайфа, разрослась до размеров вселенной.       Саймон знал, что Марк не вернется. Не сегодня. И, возможно, никогда больше не посмотрит на него так, как смотрел буквально пять минут назад — с этой голодной, кристально чистой страстью, в которой не было ни капли их привычного вранья. И от осознания этого Саймону хотелось просто вскрыть себе вены прямо здесь, на этом вонючем диване. The sins of the flesh Are simply sins of lust.

1996

      Когда ты на кумарах, единственное, чего ты хочешь — это вмазаться. Только укол спасет тебя от невыносимой головной боли, озноба, ломоты, судорог и ощущения, что твои кости рассыпаются в реальном времени прямо под твоей кожей.       Именно так Саймон ощущал себя, когда Рентон уходил куда-то без него. Конечно, они были просто друзьями, ничего особенного, но Кайфолому было почти физически плохо, когда он просыпался, выходил в прихожую, а Марка в квартире не оказывалось.       Уильямсону иногда хотелось просто приковать этого сукиного сына к себе наручниками, потеряв при этом ключ. Душа ныла, а сердце прожигало грудь от осознания, что тот сейчас может быть с Дианой или ещё какой-то девушкой, вместо него.       Хоть Рента и клялся, что пидором не является, он всё равно каждый раз мельком оглядывался, пытаясь не словить на себе хищный взгляд Кайфолома. Да и вообще, когда об этом заходила речь, парень всегда кривился и настоятельно пытался убедить окружающих, как это мерзко и против природы. Но вот только Саймон хорошо знал, что именно к нему Марк приползал ночью, когда чувствовал себя особенно хуево, и что это происходило не только в младшей школе, но и после выпуска из института. И особенно в те периоды, когда Рентон яро отстаивал свою гетеросексуальность.

2016

      — Я все ещё люблю тебя, Марк.       После всего, что случилось между ними, это было последнее, что малыш Рентс готов был услышать. Он столько лет обманывал и предавал Саймона, своего, казалось бы, лучшего друга, а тот все также смотрел на него с характерной туповатой ухмылкой и со своеобразной нежностью во взгляде, как и двадцать лет назад.       — Пиздишь как дышишь. — Марк окинул его недоверчивым взглядом исподлобья. — Или ты серьёзно?       Кайфолом промолчал, лишь осторожно опустив голову Рентону на плечо. Легкая улыбка тронула его потрескавшиеся от сухости губы, и он невольно хихикнул, зарывшись носом в угол чужой шеи.       И вот, молчали они уже на пару. Марк потупил взгляд в пол, прокручивая в голове почти тридцать пять лет жизни с и без своего закадычного дружка. Это ощущалось до опиздинения странно.       — Ну, скажи хоть что-нибудь. — Саймон устало усмехнулся, и голос его заметно дрогнул. Он все ещё сидел чересчур близко, впрочем, как и всегда. — Давай же, посмейся надо мной или пошли куда подальше. У тебя это всегда хорошо получалось.       Рентон тяжело выдохнул, проведя рукой по лицу.       — А что ты хочешь услышать?       — Не знаю.       В этот раз Кайфолом не лгал и даже не привирал. Он действительно сам не знал, что хотел услышать от Марка. Извинения этого ублюдка уже ничего не исправят, да и объяснения тоже. Двадцать лет — немаленький срок.

1996

      — Ты когда-нибудь думал завязать?       Саймон едва не подавился собственной слюной.       — Ну вот, прям насовсем?       — Смысле? — Кайфолом не мог понять, куда пойдет разговор: в голове у него была каша, так что улавливание информации шло ну очень туго.       — Завязать. Со всей этой хуйней.       Марк неопределенно махнул рукой. Пабы, иглы, порошки, таблетки, секс, кражи — вся их жизнь последние несколько лет помещалась в один ленивый жест и простое выражение «вся эта хуйня».       Саймон помолчал с минуту. Может молчал и больше, но Рента уже даже перестал замечать.       — Иногда.       — И?       — Потом розовые очки трескаются, и я снова в квартире, со своим кентом-торчком, ширяю по вене.       Ответ его оказался настолько честным, что Марк невольно рассмеялся. Кайфолом улыбнулся ему в ответ. Даже немного обидно, что их перспективы на жизнь до этого докатились.       — А ты?       — Нет.       — Пиздишь. Раз спрашиваешь, значит по любому думаешь.       — Нет, реально. Мне уже даже как-то похуй стало. — Повел плечами Марк, нелепо улыбнувшись уголками губ на свой собственный ответ.       — Значит ты ещё тупее, чем я предполагал.       Они снова рассмеялись, теперь уже вдвоем. И на секунду, кажется, все стало просто, прямо как в детстве. До всех краж, предательств, четырёх тысяч фунтов и признания в необратимом. До ебучих двадцати лет горького молчания.       — А ещё знаешь, что меня заебало? — После нескольких минут тишины, внезапно спросил Уильямсон.       — Ты постоянно это спрашиваешь, а потом все равно сам отвечаешь.       — Потому что ты, тупиздень, ни черта не умеешь разговор поддержать. — Саймон закурил, пока Рентон рассматривал свои кеды, продолжая улыбаться себе под нос. — Заебало то, что я нихуя не знаю, как из этого дерьма выбираться.       Честность Кайфолома немного пошатнула хорошее настроения Марка. Он привык врать по любому, даже самому маленькому поводу, а тут его друг вываливает на него такие откровения.       — Порешаем. Две головы лучше, чем ни одной.       И он говорил правду. Говоря правду, Рентон чувствовал себя очень странно, поскольку лгать ему было гораздо привычнее. Говоря правду, он чувствовал себя гораздо более уязвимым, но с Саймоном страх быть настоящим будто пропадал.       — Обещаешь? — Недоверчиво переспросил Саймон, выдохнув сигаретный дым.       — Клянусь.

2016

      — Прости меня, Сай.       Услышать извинения из уст Марка было ещё более непривычно, чем правду.       — Знаю, что извиняться уже поздно, и что это вообще нихуя не изменит. Просто хочу, чтобы ты знал… Я думал о тебе.       — Даже не начинай. — Саймону хотелось перевести все в шутку, лишь бы не слушать эти слащавые разговоры. — Ты что, в Амстердаме праведником заделался?       — Я серьёзно. Когда мимо проходил кто-то, такого же роста и телосложения, или с такими же выжженными волосами… Мне всегда на секунду казалось, что это ты.       — Все, заткнись. Я не хочу это слушать.       Кайфолом нервно засмеялся — смех вышел жалким, каким-то уж очень наигранным.       Марк посмотрел на него впервые за весь разговор. По-настоящему посмотрел не на бывшего друга или на человека, которого бросил. А просто на Саймона. На того самого мальчишку, которого двадцать лет назад послал за мячом через два квартала. И ему стало по-настоящему понятно, почему Уильямсон все никак его не простит. Give me the change you said would do me good.