последнее лето

Ленты с надписью «Выпускник» колыхались на ветру — белые шелковистые полосы с крупными чёрными буквами, приколотые булавками к груди. Они то и дело норовили оторваться и улететь в голубое майское небо, и кто-то из девчонок то и дело вскрикивал, придерживая свою ладонью. Руслан стоял на школьном дворе, щурился от солнца, которое впервые за эту затяжную холодную весну припекало по-настоящему, и чувствовал, как внутри распирает от огромного, почти болезненного счастья. Его лента съехала набок, и он поправил её, не глядя. Белая рубашка, которую мама купила специально к последнему звонку, была ему чуть великовата — воротник топорщился, рукава прикрывали костяшки пальцев. Он выглядел в ней как-то по-детски, несмотря на свои почти восемнадцать. Данила говорил, что это мило, и Руслан не спорил. Данила стоял рядом. Лента висела ровно, потому что он был педантичным в таких мелочах. Рыжие волосы торчали во все стороны — отрос за полгода, и теперь они падали на лоб, закрывали уши, вились на затылке непослушными кольцами. Ветром их трепало, и Руслан в сотый раз за сегодня поймал себя на мысли, что хочет пригладить их ладонью, ощутить мягкость и тепло. Не пригладил — рядом стояли учителя, родители, одноклассники, нельзя. Данила был выше его на полголовы. Широкие плечи, длинные руки с выпирающими венами, пальцы, вечно в чёрных чернилах или пепле от сигарет — никогда чистыми. Его белая рубашка сидела отлично, как по заказу сшитая, и Руслан иногда завидовал этой способности — выглядеть хорошо в любой одежде, даже в той, которую надел впервые. — Ну что, — сказал Данила, толкнув его плечом, от чего Руслан чуть пошатнулся. — Поздравляю, выпускник, ты теперь почти взрослый. Голос у Данилы был низкий, с хрипотцой — от долгого курения и от того, что вчера они до двух ночи разговаривали по телефону, и Данила сорвал связки, шёпотом ругаясь на соседей, которые стучали по батарее. Сейчас голос звучал тепло, чуть насмешливо, и Руслан чувствовал эту насмешку — мягкую, беззлобную, от которой хотелось улыбаться. — Сам такой, — усмехнулся Руслан. — Ещё экзамены сдать надо. — А, ерунда, — Данила махнул рукой, кисть была широкой, с длинными пальцами, на указательном — шрам от горячей сигареты — Сдадим, главное — после. — Что после? Данила посмотрел на него. Глаза голубые, прозрачные, как вода в горных озёрах, которые Руслан видел только на картинках. В них отражалось небо — белое от облаков, и ленты, и лица одноклассников. И Руслан — тоже отражался, маленький, в зрачках, в самой глубине. — После — лето, — он сделал паузу, усмехнулся уголком рта. — Я тут подумал над этим. Данила начал загибать пальцы — медленно, задумчиво, как будто сам ещё не до конца верил в то, что говорил. Голос стал тише, только для Руслана, чтобы никто вокруг не слышал. — Во-первых, другой город. Раз уж мы оба никуда не поступаем в этом году, надо свалить отсюда. Он говорил, а Руслан смотрел на его профиль — острый нос с лёгкой горбинкой, которую Данила ненавидел, а Руслан считал самой красивой деталью его лица. Скулы высокие, губы — чуть сухие, обветренные, вчера они целовались в подъезде, и Руслан помнил их вкус: табак, мята из жвачки, немного горечи. Руслан любил его так сильно, что иногда становилось страшно. Будто если отпустить — всё рухнет. Будто само его существование держится на том, что Данила рядом, дышит, говорит, смотрит. — Во-вторых, — продолжал Данила, — мы каждый день будем просыпаться вместе, пить пиво и смотреть на закаты. Руслан засмеялся. Данила улыбнулся — широко, по-детски, обнажая ровные белые зубы. В улыбке его было что-то солнечное, тёплое, даже в самый жаркий день, когда тепла было предостаточно. Данила продолжал загибать пальцы, проговаривая планы на лето, ярко улыбаясь и бросая взгляд на шатена. — И ещё, — Данила замолчал на секунду, посмотрел на свои пальцы, потом поднял глаза. — Мы будем целоваться целыми днями. Пункт обязательный, обсуждению не подлежит. Сердце Руслана пропустило удар. Он знал, что Данила шутит — наполовину, но всё равно внутри разлилось тепло, от которого захотелось обнять его прямо здесь, при всех учителях и родителях. — Это самый важный пункт, — сказал Руслан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я знаю. Они засмеялись. Вокруг играла музыка — школьные колонки издавали неприятные громкие звуки. Кто-то читал стихи, девчонки плакали, обнимались, обещали писать и звонить после выпуска. Руслан не слушал их. Он смотрел на Данилу и думал, что это, наверное, и есть счастье. Просто стоять рядом, дышать одним воздухом, знать, что у них есть целое лето впереди.

***

После линейки они сбежали. Бежали за руку мимо курящих учителей, не прощаясь ни с кем. Руслан зацепился рубашкой за острый край сетки и оставил на ней маленький клочок белой ткани. Крыша была их местом. Старая пятиэтажка на окраине, с ржавой дверью на входе, которая скрипела, когда её открывали, и с облупившейся краской на парапете. Туда вела узкая лестница с грязными стенами, разрисованными чужими именами и нецензурными словами. На последнем пролёте пахло табаком и сыростью. Но сверху открывался вид на весь район — на серые панельки с тёмными окнами, на зелёные дворы с качелями и песочницами, на полоску реки, которая блестела на солнце, как смятая фольга. Данила достал из рюкзака две стеклянные бутылки пива, сладкого, почти приторного. Бутылки были тёплыми, он нёс их в рюкзаке с утра, и они нагрелись от палящего солнца. Он протянул одну Руслану и пальцы их встретились на влажном стекле, и кареглазый почувствовал привычный электрический разряд — от этого прикосновения у него всегда бежали мурашки по рукам, от локтей до плеч. Они чокнулись. Пиво было тёплым и противным, но Руслан пил и не чувствовал вкуса, потому что рядом сидел рыжеволосый, закинув ногу на ногу, с бутылкой в руке, щурился на солнце, и это было важнее любого пива. Руслан смотрел, как Данила курит. Он делал это красиво — затягивался глубоко, держал дым в лёгких несколько секунд, потом выпускал медленно, через губы, сложенные трубочкой. Дым поднимался вверх, растворялся в голубом небе, и Тушенцов иногда ловил себя на мысли, что завидует этому дыму — он касается губ Данилы, а шатен нет. Сигарета была дешёвой, «Винстон», в синей пачке. Данила всегда курил их. — Ты правда думаешь, что у нас всё получится? — спросил Руслан. Он сам не знал, зачем спросил. Просто внутри сидело что-то, что грызло. Кашин повернулся. Посмотрел внимательно, серьёзно, без привычной улыбки. Глаза его стали тёмными, почти серыми — так бывало, когда он волновался или злился. Сейчас не злился, просто смотрел. — А ты думаешь, нет? — Я боюсь, — признался Руслан. Боялся признаваться, но сказал, потому что Даниле можно всё. — Боюсь, что что-то пойдёт не так. Что ты передумаешь, что я сделаю что-то не то. Он замолчал. Ветер трепал его волосы — тёмные, отросшие за весну, они падали на лоб, и Руслан откидывал их назад, но они снова падали. Данила молчал. Потом отставил бутылку в сторону, пальцами придавил окурок о парапет, оставив чёрное пятно на старом сером бетоне. Потом взял Руслана за руку. Просто взял — широкой ладонью накрыл его пальцы, переплёл их, сжал. Ладонь у Данилы была горячей, чуть влажной от пива, и Руслан почувствовал, как тепло перетекает от него к нему — по венам, по костям, по самым кончикам нервов. — Слушай, — сказал Данила тихо. — Я не передумаю. Ни завтра, ни через год, ни через десять лет. Ты — это лучшее, что было в моей жизни, и если у нас что-то не получится — это будет не потому, что я перестал тебя любить. — А почему? Данила не ответил. Просто посмотрел на горизонт, где солнце уже клонилось к закату — медленно, почти нехотя, будто тоже не хотело уходить. Небо окрасилось в розово-оранжевый, облака стали лиловыми, и тени от домов вытянулись. Данила закурил новую сигарету. Молчал. Руслан не торопил. Он тоже молчал, смотрел, как тлеет табак, как пепел становится серым и падает на бетон. Потом Данила поднёс руку к его лицу. Провёл пальцами по щеке — от скулы до подбородка, легко, почти невесомо. Кожа на руках у рыжего была шершавой — от табака обжигающего, от холода прошедшего. Руслан закрыл глаза, чувствовал каждую линию, каждую трещинку на чужой коже. — Я никуда не денусь, — сказал Данила. — Даже если ты захочешь меня прогнать, то приду обратно. Ты понял? — Понял, — прошептал шатен. Он открыл глаза. Данила был близко — очень близко. Тушенцов видел каждую веснушку на его переносице — их было семнадцать, он считал когда-то. Видел маленький шрам над бровью — от драки в седьмом классе, Кашин рассказывал, гордился. Видел родинку на мочке уха — туда он всегда целовал на прощание. — Не бойся, — сказал Данила. — Со мной ничего не страшно. Кареглазый поверил. Потому что хотел верить, потому что без этой веры внутри была только темнота. Они сидели на крыше до тех пор, пока солнце не ушло совсем, оставив за собой полосу тёмно-красного, почти бордового света на горизонте. Выпили ещё по бутылке — последние, которые Данила припрятал на дне рюкзака. Курили. Молчали. Иногда Данила брал его за руку — просто так, без слов.

***

Вниз спускались медленно. Держались за руки, потому что на лестнице никого не было. Ступеньки скрипели, где-то на нижних этажах играла музыка — глухо, через стены. Данила шёл впереди, тянул Руслана за собой, и Руслан смотрел на его спину — на широкие плечи, обтянутые белой рубашкой, на рыжие волосы, которые на свету из лампочек казались медными, на то, как играют мышцы под тканью, когда он перешагивает через ступеньку. Футболка под рубашкой выбилась сзади, и Руслан заправил её обратно, не спрашивая. Кашин не обернулся. Только сжал его руку чуть сильнее. У подъезда Руслана остановились. Фонари ещё не зажглись, но уже темнело, и двор был почти пустым. Где-то лаяла собака — на верхнем этаже, за закрытой дверью, где-то хлопала дверь подъезда — соседний дом, кто-то вышел курить. Горела одна лампочка над подъездом — тусклая, жёлтая, освещала только домофон на железной двери. — Ну что, — сказал Данила. — До завтра? Руслан кивнул. Он не хотел, чтобы парень уходил. Внутри всё сжималось от мысли, что сейчас он останется один, что придёт домой, ляжет на кровать и будет смотреть в потолок, пока не уснёт. Что завтра — экзамен, стресс, нервы, и Кашин будет рядом, но не совсем, не так, как сейчас — когда можно дышать одним воздухом и чувствовать чужое тепло через тонкую ткань рубашки. Данила шагнул ближе. Тушенцов смотрел, как он приближается, как его лицо становится крупнее, как пропадают детали — шрам, веснушки, трещинки на губах — остаются только глаза–голубые, прозрачные. Данила коснулся губами его лба. Медленно, невесомо, будто боялся сделать больно. Потом щеки — левой, правой, задержался на секунду у уголка губ. Потом поцеловал в губы. Это был не тот поцелуй, как в туалете школьном между уроками, жадный и быстрый. Это был медленный, глубокий, такой, когда время останавливается. Руслан чувствовал его дыхание — тёплое, с табачным привкусом. Чувствовал, как дрожат ресницы рыжеволосого — он всегда закрывал глаза, когда целовал, и шатен поддразнивал его за это, а сейчас сам закрыл. Руслан обнял его за шею, чувствовал под пальцами позвонки — выступающие, твёрдые. Чувствовал, как бьётся пульс — ровно, спокойно, чувствовал, как чужие руки обхватывают его талию, притягивают ближе, сжимают грубыми пальцами. — Не уходи, — прошептал Руслан в губы. — Не могу, — ответил Данила. — Экзамены завтра, выспаться надо. — А если я не хочу без тебя спать? Данила усмехнулся. Его усмешка была мягкой, чуть грустной. — Потерпи немного. Скоро всё лето впереди, будем спать вместе каждую ночь. — Обещаешь? — Обещаю. Руслан знал, что Данила не любил обещать. Он говорил «обещаю» только тогда, когда был уверен, когда знал, что выполнит. Поэтому Тушенцов верил. Он отпустил его. Данила отстранился, посмотрел в глаза — долго, внимательно, будто запоминал каждую чёрточку. Улыбнулся — уголком рта, той самой улыбкой, от которой парень таял. — Завтра, — сказал Данила. Шатен кивнул в ответ. Кашин отошёл, шаг, другой, третий. Помахал рукой, но света в подъезде было мало, и Руслан видел только силуэт — высокий, чуть сутулый, с рыжей копной волос. Потом Данила развернулся и пошёл, быстро, не оглядываясь. Его шаги затихали, смешивались с шумом улицы. Руслан постоял ещё минуту, вглядывался в темноту, туда, где исчез рыжий. Потом зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж. Лифт не работал уже месяц, и он шёл пешком, считая ступеньки, чтобы не думать ни о чём. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Мама была на работе — вторая смена, до утра. Руслан прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом, посмотрел на пустой холодильник, на часы, которые тикали слишком громко. Он зашёл в свою комнату, не включал свет. Прошёл к кровати, упал лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чуть-чуть — Данилой, потому что он спал на этой подушке в прошлую субботу, когда родители Руслана уезжали за город. Кареглазый закрыл глаза. Внутри всё ещё гудело — от счастья, от пива, от поцелуя у подъезда. Он думал о лете, о том, как они будут лежать на крыше и смотреть на звёзды. Думал о том, как они будут целоваться целыми днями. Он улыбался в темноте. Засыпал с этой улыбкой, подушка пахла Данилой, и Руслан прижимался к ней щекой, вдыхал этот запах — табак, сладкое пиво, что-то неуловимо родное. Он не знал, что это в последний раз. Что запах на подушке выветрится через неделю, а его не будет. Что мама, придя с работы в четыре утра, найдёт его в ванной, на кафельном полу. Он не знал. Потому что, когда планировал лето, когда строил планы на лето — он врал. Не Даниле. Себе. Потому что внутри уже давно было пусто. Потому что улыбка была маской, потому что, когда он говорил «я боюсь», он боялся не того, что Кашин уйдёт. Он боялся, что сам не сможет остаться. Но Данила не знал, он верил в улыбку, в смех, в «я хочу, чтобы так было всегда». Рыжеволосый думал, что они будут жить долго и счастливо — или хотя бы просто долго.

***

Утром Данила пришёл к его подъезду в девять. В руках — шоколадка на экзамен для любимого. Он был взволнован. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали — от недосыпа, от кофе, от мысли, что через час они будут сидеть в аудитории и писать этот чёртов ЕГЭ. Но он был спокоен — они готовились, был уверен, что сдадут. У подъезда было тихо. Данила нажал на домофон. Никто не ответил. Нажал ещё раз — тишина. Он достал телефон, написал Руслану: «Выходи, я внизу». Сообщение ушло, прочитано не было. На улице пахло свежестью утра, солнце только-только встало, но грело уже сильно. Данила подождал минуту. Позвонил. Гудки — долгие, пустые, потом автоответчик–голос Руслана, записанный когда-то для забавы: «Я не могу ответить, оставьте сообщение». Данила сбросил, позвонил снова — ситуация не поменялась. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не паника, просто холод — медленный, тягучий, который поднимался откуда-то из живота и расходился по всему телу. Холод, который он чувствовал только раз в жизни — когда узнал, что отец умер. Он собирался нажать на домофон в третий раз, когда дверь подъезда открылась сама. На пороге стояла женщина. Невысокая, с тёмными волосами, которые она собрала в небрежный пучок. На ней был старый халат — синий, в цветочек. Её лицо было опухшим, красным — от слёз, от бессонницы. Глаза — карие, Руслановы глаза — смотрели на Данилу и не видели его. Видели что-то другое — пустоту, конец, то, что нельзя исправить. Мама Руслана. — Доброе утро, — сказал рыжеволосый. Голос дрожал, но он не мог этого контролировать. — Я за Русланом, мы на экзамен. Мама смотрела на него. Долго, будто не узнавала. Будто видела сквозь — через него, через подъезд, через весь этот майский день. Потом она покачала головой. Медленно, страшно, губы её дрожали. — Руслана нет, — сказала она. Голос сухой, безжизненный, как старая бумага. — Руслан умер. Данила не понял сначала. Слово «умер» не влезало в голову, оно было чужим, неправильным, оно не могло относиться к Руслану. Руслан был вчера, смеялся, пил пиво, держал его за руку, говорил про лето, про то, как они будут спать вместе каждую ночь. Он не мог умереть. Данила смотрел на его маму. Ждал, что она скажет: «Это шутка», или «Я ошиблась», или «Руслан в больнице, но он жив». Ждал, но она молчала. Только плакала — без звука, без всхлипов, просто слёзы текли по её щекам, падали на халат, на бетонный пол подъезда. — Как? — спросил Данила. — Как он… Он не мог договорить. Слово «умер» застряло в горле. Он знал это слово — читал в новостях, слышал от знакомых. Но чтобы Руслан — нет. Не могло быть. Мама закрыла лицо руками, плечи её затряслись — мелко, судорожно. — Ночью, — сказала она сквозь пальцы. — Я пришла с работы под утро, а он уже… в ванной. Он всё написал. Записку оставил. На столе. — Что в записке? — Что он устал. Что он не может больше, что он любит нас, просит прощения. Данила стоял и не мог дышать. Воздух стал тяжёлым, как вода. Он пытался вдохнуть — не получалось. Мимо шли люди. Кто-то оглядывался, кто-то нет. Случайная женщина обошла их стороной, покосилась на маму Руслана с красными глазами, на Кашина с белым лицом. Где-то залаяла собака, где-то заиграла музыка — из открытого окна, бодрая, летняя. Солнце светило ярко, по-летнему. Вчера они обсуждали как пойдут купаться на речку, Руслан сказал: «Ты сгоришь». Сегодня Данила думал, что лучше бы сгореть. Лучше бы облезть кожей, чем стоять здесь и слушать, как мир продолжает жить, а внутри всё кончилось. — Не может быть, — прошептал парень. — Мы же вчера… мы планы строили. Он смеялся. Мама не ответила. Она уже ничего не могла ответить. Она стояла на пороге собственного подъезда, который стал гробом, и смотрела на парня, которого её сын любил — и которому ничего не сказал. Ни слова. Ни намёка. — Ты не знал? — спросила она. — Он тебе ничего не говорил? Данила покачал головой. Он не мог говорить, слова застряли в горле — острые, колючие, как комок из стекла. Он их проглатывал, но они не проходили, только резали изнутри. Он развернулся и пошёл. Не знал куда. Прочь от этого подъезда, от этой двери, от этой женщины с карими Руслановыми глазами. Шёл, пока ноги несли. Двор, другой двор, лавочка у песочницы. Он сел. Смотрел на землю. На окурок, закатившийся под лавочку, на свои руки — пустые, дрожащие, в которых минуту назад был телефон и диалог с Русланом. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — огромная, давящая, как будто из него вынули всё, что было внутри. Как будто кто-то взял и выключил свет. А потом потекли, тихо сначала, потом громче. Он не вытирал их, они капали на футболку, на руки, на телефон, который он снова сжимал в пальцах. Он открыл диалог с Русланом ещё раз. Последнее сообщение — «Выходи, я внизу». Синяя галочка — отправлено, но навсегда не прочитано. Данила смотрел на эти галочки и не мог понять. Как можно было вчера смеяться, пить пиво, целоваться у подъезда — и сегодня не проснуться? Как можно было планировать лето, когда уже знал, что его не будет? Он закрыл глаза. В темноте увидел его — улыбающегося, с лентой «выпускник», с бутылкой сладкого пива в руке. Увидел его тёмные волосы, которые вечно падали на лоб, его карие глаза, в которых отражался весь мир, его губы, которые шептали «я боюсь». «Я боюсь, что ты передумаешь, — сказал Руслан вчера. — Я боюсь, что я сделаю что-то не то». А Данила не заметил намёка. Данила поверил в улыбку, подумал, что если Руслан смеётся — значит, всё хорошо. Он сидел на лавочке, сжимал телефон, смотрел на небо — голубое, чистое, бесконечное. Ветер дул — тёплый, майский, тот самый, который вчера гладил их лица на крыше. Солнце припекало — обещало лето, которого не будет. Тёплый ветер гладил его лицо — и это было похоже на прикосновение Руслана. Такое же лёгкое, такое же нежное, такое же — последнее. Кашин закрыл глаза. Растворился в этом ветре, в этой пустоте, в этом небе, в котором когда-то утонул Руслан — а теперь утопал и он. Это был их последний восход, и последний закат. И последнее лето. Данила не пошёл на экзамен. Сидел на лавочке, пока не стемнело. Потом встал, зашёл в магазин, купил пачку сигарет и сладкого пива. Тёплого, противного. Руслан любил такое. Вернулся на лавочку. Курил, запивая пивом, смотрел на звёзды, которые зажигались одна за другой. Искал среди них Руслана. Не нашёл. Звёзды были просто звёздами. Холодными, далёкими, мёртвыми. Как и всё, что обещал Руслан.