Вне зоны идеального порядка

Дождь за окном хлестал по панорамному остеклению, превращая вековые сосны на границе участка в размытые темные силуэты. Этот дом, спрятанный в лесной глуши в паре часов езды от цивилизации, не был убежищем. Он был изощренной, высокотехнологичной клеткой. Здесь не было заборов, но Рико прекрасно знал: периметр просматривается, камеры пишут каждый его шаг. Он стоял посреди огромной, стерильно чистой гостиной, баюкая левую руку. Гипс сняли всего три дня назад. Кожа под ним казалась мертвенно-бледной, истонченной, а мышцы отзывались тупой, ноющей болью на любое движение. Пальцы еще плохо слушались. Трагедия была в том, что его тело, его идеальный инструмент, больше не принадлежало Королю Эвермора. Короля похоронили. Остался лишь Морияма, чья жизнь висела на тончайшей нити чужой милости. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. Последние месяцы Рико жил в липком, удушающем кошмаре. Он засыпал и просыпался с одной мыслью: придут ли люди Ичиро сегодня, чтобы закончить начатое, или подарят ему еще один день? Ответ приехал на черном бронированном внедорожнике ровно в полдень. Дверь открылась без стука. На пороге стоял один из личных исполнителей Ичиро — безликий, массивный мужчина в дорогом костюме, от которого веяло холодом уличного дождя. Рико инстинктивно сделал шаг назад, его дыхание перехватило, а сердце забилось в горле. Он приготовился к худшему. К пуле или ножу. Но в руках исполнителя была пластиковая автолюлька, накрытая плотным флисовым покрывалом. — Ваш новый контракт вступил в силу, — сухо произнес мужчина, проходя внутрь и с глухим стуком опуская люльку на полированный паркет. — Лорд Морияма напоминает: мальчик должен расти в идеальных условиях. Любое физическое повреждение, любой психологический срыв с твоей стороны — и контракт аннулируется вместе с вашим сердцем. Документы и снабжение в сумке. Будут привозить продукты и смеси раз в неделю. Мужчина развернулся и ушел, даже не взглянув на Рико. Щелкнул тяжелый замок. Заурчал, удаляясь, двигатель внедорожника. В доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным шумом дождя и едва слышным, ровным сопением из пластиковой корзины. Рико не двигался несколько минут. Он смотрел на люльку так, словно в ней лежала активированная бомба с часовым механизмом. Медленно, борясь с дрожью в коленях, он подошел ближе. Пальцы левой руки судорожно сжались в кулак, ногти впились в ладони. Он потянул за край флисового одеяла. Там, свернувшись калачиком под теплым слоем ткани, спал Юичи. Ему было четыре месяца, как узнал Рико из документов. Крошечное существо с едва заметным пушком темных волос на круглой голове. Он ожидал увидеть в нем черты Ичиро — ту же холодную, хищную складку у губ, тот же надменный разлет бровей. Но малыш был слишком мал, чтобы нести на себе проклятие клана. Он был просто младенцем. Беззащитным и нелепым. «Воспитать его. Сделать из него человека, достойного фамилии Морияма. Без насилия. Без переломов», — пункты контракта, который Рико подписывал дрожащей рукой под дулом пистолета, выжглись на внутренней стороне его век. Страх за собственную жизнь, въевшийся в подкорку за время изоляции, сковал его по рукам и ногам. Рико до ужаса боялся сделать что-то не так. Что, если ребенок проснется и заплачет? Что, если он заболеет? Ичиро решит, что Рико не справляется, и прикажет нажать на курок. Юичи зашевелился. Его крошечные кулачки взметнулись вверх, личико сморщилось, превращаясь в пунцовую маску, и из маленького рта вырвался первый, еще несмелый, но уже требовательный писк. Рико отпрянул, едва не задев журнальный столик. — Нет, нет, нет, — прошептал он, чувствуя, как лоб покрывается холодной испариной. — Только не кричи. Писк перерос в полноценный, оглушительный плач. В этой огромной, пустой гостиной звук казался оглушительным, бьющим по натянутым нервам Рико. Он привык управлять толпой на стадионе, привык ломать волю взрослых, сильных парней. Но этот крик парализовал его. Ребенок не подчинялся приказам. На него нельзя было рявкнуть. Его нельзя было ударить. Бросившись на кухню, Рико обнаружил там ровные ряды коробок с детским питанием, стерилизаторы, бутылочки и... стопку тяжелых, пахнущих типографской краской книг. Ичиро обо всем позаботился. Это был его личный, извращенный эксперимент. Японец схватил верхнюю книгу: «Первый год жизни. Руководство для сознательных родителей». Его пальцы яростно перелистывали страницы, едва не разрывая плотную бумагу. Оглавление. Кормление. Сон. Причины плача. — Причины плача, причины плача... — лихорадочно бормотал Рико, вчитываясь в строчки, словно это был тактический разбор игры соперников перед финалом чемпионата. — Голод, мокрый подгузник, колики, страх. Он вернулся в гостиную. Юичи уже заходился от крика, его крошечные ножки в трикотажных ползунках хаотично сучили по воздуху. Рико опустился на колени перед люлькой. Дыхание перехватывало от первобытного ужаса. Он протянул руки — правую, сильную, и левую, все еще слабую и ноющую. — Тише, — сипло произнес Рико. — Пожалуйста, тише. Он взял ребенка на руки так, словно держал тончайшее, хрупкое стекло, готовое треснуть от малейшего нажима. Юичи был удивительно легким, мягким и теплым. От него пахло детским мылом и молоком — запахами, которые никогда раньше не переступали порог его личного пространства. Действуя строго по инструкции из первой главы, Рико прижал малыша к своей груди, поддерживая головку неокрепшей левой рукой. Мышцы предплечья тут же свело судорогой, но он стиснул зубы. Физическая боль была ничем по сравнению со страхом облажаться перед невидимыми объективами камер. Он начал медленно, механически покачиваться из стороны в сторону, как было написано в подразделе «Укачивание и тактильный контакт». К его изумлению, Юичи постепенно начал затихать. Крик сменился прерывистым хныканьем, а затем мальчик уткнулся мокрым носом в черную толстовку. Его маленькие, цепкие пальцы судорожно схватились за ткань на плече дяди. Рико замер, боясь даже вздохнуть. Сердце в его груди колотилось как сумасшедшее, но малыш, убаюканный этим ровным, сильным ритмом, постепенно расслабился. Его веки потяжелели, и через несколько минут он снова заснул, крепко удерживая пальцами край одежды своего нового временного опекуна. Японец так и остался сидеть на полу, прислонившись спиной к дивану. Рука горела от напряжения, в ушах все еще звенело от недавнего крика, а на коленях лежал его единственный билет на выживание. Он перевел взгляд на оставленную на столе книгу по психологии младенцев. Король Эвермора привык побеждать, изучая тактику врага до мельчайших деталей. Что ж, если Ичиро хочет, чтобы он вырастил этого ребенка по правилам, Рико выучит эти правила наизусть. Он станет идеальным воспитателем. Не ради мальчика — ради себя. Но, глядя на то, как крошечный ребёнок доверчиво сопит у него на груди, не зная, какой монстр его держит, Рико впервые за долгие месяцы почувствовал, как ледяная корка страха внутри него дает едва заметную, крошечную трещину. Ночь опустилась на лес удушливым, глухим саваном. Дождь прекратился, оставив после себя лишь тяжелую сырость и монотонный стук капель, падающих с крыши на каменный отлив. В доме горел только тусклый свет кухонной подсветки. Для него время потеряло привычные ориентиры: больше не было расписания тренировок, утреннего льда и вечерних видеоразборов. Теперь его тайм-менеджмент определялся исключительно по часам, нарисованным в третьей главе методического пособия по уходу за младенцами. Ровно в два часа ночи Юичи проснулся. Он не закричал сразу — сначала послышалось настойчивое кряхтение, шуршание пеленок в кроватке, которую Рико с трудом перетащил поближе к своей постели, а затем раздался требовательный, нарастающий плач. Рико подорвался с кровати мгновенно. Сердце привычно сделало кульбит от адреналинового всплеска. За месяцы ожидания казни он привык, что резкие звуки ночью означают только одно — за ним пришли. Но, сфокусировав взгляд в темноте, он увидел лишь шевелящийся сверток. — Время кормления, — хрипло констатировал он, глядя на светящийся циферблат электронных часов. Два ночи. Всё строго по графику, который он составил на листке и прикрепил магнитом к холодильнику. На кухне его ждал личный ад, состоящий из стерилизаторов, мерных ложек и банок с сухой смесью. Рико всегда ненавидел хаос. В «Эверморе» всё подчинялось идеальной дисциплине: если Ворон совершал ошибку во время паса, он отрабатывал это до кровавых мозолей. Ошибки были недопустимы. Ошибки вели к поражению. И сейчас, стоя перед кухонным островом, Морияма относился к приготовлению детского питания как к высшей математике, где малейший просчет карался смертью. Открыв книгу на странице сорок два, он впился глазами в текст: «Температура воды для разведения смеси должна составлять строго 37 градусов Цельсия. Превышение температуры разрушает полезные бактерии, а слишком холодная вода вызовет колики». — Тридцать семь градусов, — повторил японец сквозь зубы. Он включил подогреватель бутылочек. Его левая рука, все еще слабая после гипса, заметно дрожала, когда он наливал фильтрованную воду в мерную шкалу. Сто двадцать миллилитров. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Вода поднялась чуть выше отметки. Рико раздраженно цыкнул, взял шприц без иглы и аккуратно, по миллиграмму, забрал лишнюю жидкость, пока вода не сравнялась с идеальной чертой. «Будь идеальным. Ты должен быть безупречен», — стучало в висках. Он взял банку со смесью. В инструкции было четко сказано: «Четыре мерные ложки без горки». Рико зачерпнул порошок. Ложка вышла с верхом. Он попытался стряхнуть лишнее легким щелчком пальца, но из-за плохой чувствительности левой кисти рука дернулась слишком сильно. Половина смеси просыпалась на чистейшую мраморную столешницу. Мелкий белый порошок мгновенно испачкал темный камень. Его идеальный порядок был нарушен. Он совершил ошибку. Глупую, грязную ошибку из-за собственной немощной руки. Ему хотелось разбить эту банку о стену, разнести к чертям всю высокотехнологичную кухню и выплеснуть скопившийся за месяцы страх в разрушение. Ломать он умел виртуозно. Японец глубоко, судорожно вдохнул через нос, закрывая глаза. «Контроль. Верни контроль». Он открыл глаза, взял тряпку и одним точным, резким движением смахнул просыпанный порошок в раковину. Затем взял чистую салфетку, протер столешницу до идеального блеска. Никаких следов слабости. Он повторил процедуру. Первая ложка — кухонным ножом аккуратно снял горку, сделав поверхность порошка идеально ровной. Сбросил в бутылочку. Вторая ложка. Третья. Четвертая. Когда бутылочка была закручена, он потряс её ровно столько раз, сколько рекомендовало пособие — до полного растворения комочков. Затем капнул каплю смеси себе на запястье, как учили «сознательных родителей» авторы книги. Жидкость была приятной, едва теплой. Ровно тридцать семь градусов. Он вернулся в гостиную, где Юичи уже лежал, обессиленный, с мокрыми от слез щеками и покрасневшим носиком. Стоило Рико приблизиться, как ребенок инстинктивно повернул голову на звук шагов, ловя ртом воздух. Морияма опустился на край кресла, аккуратно приподнял головку племянника, удерживая её на сгибе своего локтя. Левая рука ныла от статического напряжения, но он проигнорировал эту боль. Он вставил силиконовую соску в рот малыша. Младенец мгновенно ухватился за неё, шумно и жадно засасывая теплую смесь. В комнате установилась относительная тишина, нарушаемая лишь мерным чмоканьем и глубокими, редкими вздохами успокаивающегося ребенка. Рико смотрел на него сверху вниз. Его нетерпимость к ошибкам, его перфекционизм, который раньше калечил людей, здесь столкнулся с абсолютной хаотичностью жизни. Ребенку было плевать на его статус Короля. Ребенку было плевать на его ярость. Ему нужна была просто бутылочка с точной температурой воды. Маленькие пальцы, испачканные в слезах, снова потянулись вверх и уперлись в большую ладонь со шрамами Крошечное тепло контрастировало с ледяным страхом, который все еще жил внутри Мориямы. Рико не убрал руку. Он продолжал держать бутылочку с хирургической точностью, следя за углом наклона, чтобы Юичи не наглотался воздуха. Он выполнял эту задачу идеально. Потому что теперь это была его единственная игра, в которой проигрыш означал смерть. Когда на дне пластиковой бутылочки исчезли последние капли смеси, Юичи удовлетворенно выплюнул соску. Его глазки уже полуприкрылись, а дыхание стало тяжелым и сонным. Рико вздохнул с облегчением, собираясь переложить племянника обратно в кроватку, но вовремя вспомнил жирный, выделенный красным маркером абзац из третьей главы. «Внимание: после каждого кормления младенца необходимо подержать вертикально („столбиком“) в течение 10–15 минут. Ребенок заглатывает воздух вместе с пищей. Если не дать воздуху выйти, это приведет к мучительным коликам, срыгиванию в положении лежа и риску асфиксии». Слово «асфиксия» отозвалось в сознании эхом ледяного ужаса. Задохнется. На его часах. Под камерами Ичиро. — Черта с два, — пробормотал он, подавляя волну подступающей паники. Он осторожно завел правую ладонь под крошечную спину, а пальцами левой, все еще плохо слушающейся руки, придержал хрупкую шею и затылок. Подъем нужно было совершить плавно, без резких рывков. Рико действовал так, словно поднимал хрустальный кубок, наполненный ядом: одно неверное движение — и всё кончено. Японец прижал четырехмесячного малыша к своему плечу. Юичи, размякший от теплого молока, безвольно обмяк на его груди, уткнувшись носом прямо в шею. Его горячее дыхание щекотало кожу. Рико выпрямился, чувствуя, как от статического напряжения снова начинает ныть недолеченное предплечье. В руководстве было четко сказано: «Слегка похлопывайте ребенка по спине или делайте мягкие круговые движения ладонью от поясницы к шее». Рико начал осторожно водить ладонью по крошечной, обтянутой мягким хлопком спине. Его движения были деревянными, излишне механическими. Он привык применять силу, привык бить наотмашь или жестко фиксировать клюшку. Сдерживать собственную мощь, превращая её в едва ощутимые, баюкающие прикосновения, было настоящей пыткой для его природы. Прошло пять минут. Ничего не происходило. Юичи просто сопел. Он нахмурился. Его перфекционизм требовал немедленного результата. В книге было написано «10-15 минут», но почему воздух не выходит? Может, он держит его неправильно? Или угол наклона не тот? Рико бросил быстрый, полный контролируемой злости взгляд на кухонный стол, где лежало раскрытое пособие. Ему казалось, что эта дурацкая книга издевается над ним. — Ну же, — тихо, сквозь зубы сказал он. — Сделай это. Не заставляй меня ждать. В этот момент Юичи на его плече дернулся, издал громкий, отчетливый и совершенно неэлегантный звук выходящего воздуха, а вслед за этим на черную толстовку вылилась добрая порция теплой, полупереваренной молочной смеси. Жидкость мгновенно пропитала ткань, обжигая кожу шеи липкой, кисловатой сыростью. Глубоко вдохнув через нос, Рико посмотрел на Юичи. Малыш, избавившись от лишнего воздуха и давления в желудке, выглядел абсолютно счастливым. Он блаженно улыбнулся и окончательно обмяк на плече дяди, полностью доверяя ему свой вес. Ярость внутри, не найдя выхода, медленно перегорела, оставив после себя лишь глухое, изнуряющее бессилие. Этот четырехмесячный кусок хаоса только что победил его самые жесткие внутренние барьеры. Действуя строго по инструкции, он аккуратно переложил заснувшего малыша в кроватку, повернув его голову набок, как требовали правила безопасности. Убедившись, что дыхание мальчика ровное, Рико отошел к зеркалу в прихожей. Из отражения на него смотрел бледный, измотанный парень с огромным белым пятном на плече. Японец потянул за ворот толстовки, стягивая её через голову, и швырнул в корзину для белья. Завтра ему придется изучить еще одну главу — ту, что касалась стирки детским гипоаллергенным порошком на деликатном режиме. Запах ударил в нос в ту самую секунду, когда Рико бережно опускал Юичи на пеленальный столик. Кисловато-горчичный, резкий, абсолютно чужеродный для этой стерильной, пахнущей дорогим деревом и кондиционером гостиной. Рико замер, удерживая руки на весу. Его лицо мгновенно исказилось от инстинктивного отвращения. «Вторая глава. Гигиена младенца», — вспыхнуло в голове, как тактическая схема на табло. Ичиро проверяет его. Ичиро ждет, когда он сорвется. Брезгливость — это слабость. А слабость для Мориямы равна смерти. — Контроль, — процедил он себе сквозь зубы, успокаивая бешеный пульс. Он потянулся к пачке с подгузниками, дернул липучки на старом и... заставил себя не отворачиваться. Юичи, почувствовав прохладу, довольно засучил ножками, едва не вляпавшись в собственную катастрофу. Сжав челюсти так, что заболели скулы, Рико взял влажную детскую салфетку. Действуя с хирургической точностью, стараясь дышать исключительно ртом, он шаг за шагом ликвидировал последствия младенческой жизнедеятельности. Левая рука, все еще слабая, протестующе заныла, когда пришлось приподнимать крошечные ножки за щиколотки, но Рико проигнорировал эту боль. Он завернул грязный подгузник в тугой узел, словно это была использованная дымовая шашка, и швырнул в специальный утилизатор. Новый подгузник лег идеально ровно. Японец застегнул липучки симметрично, проверив пальцем зазор у животика — строго по инструкции, чтобы не перетянуть кожу. Оставался последний штрих. На пухлой щеке и возле губ все еще размазались остатки срыгнутой смеси. Рико взял чистую, сухую салфетку и наклонился над мальчиком. — Не вертись, — уже тише, но все еще суховато попросил он. Он начал аккуратно, промокающими движениями стирать липкий след с детского лица. Кожа была невероятно мягкой, тонкой, как лепесток. Рико действовал так осторожно, словно стирал пыль со старинного холста. Его грубая ладонь со шрамами, привыкшая ломать других, сейчас была воплощением неестественной для него бережности. Юичи, вместо того чтобы заплакать от навязчивого ухода, вдруг замер. Его темно-карие, почти черные глаза Мориямы сфокусировались прямо на лице Рико. На сытом, чистом лице малыша отразилось глубокое, детское любопытство. Он издал короткий, довольный звук — что-то среднее между гулением и писком — и внезапно широко, беззубо улыбнулся. Рико замер с салфеткой в руке. Внутри него произошел настоящий когнитивный диссонанс. Его всю жизнь учили, что улыбку нужно заслужить подчинением, страхом или победой. Но этот ребенок улыбался ему просто так. Просто потому, что его помыли и вытерли ему щеку. Пособие по воспитанию безжалостно утверждало: «В четыре месяца период бодрствования после кормления составляет около одного-полутора часов. Ребенок нуждается в эмоциональном контакте и изучении пространства». — Значит, ты не собираешься спать, — констатировал он, выпрямляясь и бросая взгляд на часы. Предстоял целый час бодрствования. Час, который нужно было как-то заполнить, чтобы не нарушить режим. Морияма перенес малыша на большой диван в гостиной, обложив его со всех сторон подушками, чтобы тот не скатился. Сам он сел напротив, на ковер, чувствуя себя абсолютно нелепо. Что делать с четырехмесячным человеком целую главу времени? Малыш не скучал. Он активно крутил головой, разглядывая блики света на панорамном стекле, пытался дотянуться до собственного носка и издавал странные, булькающие звуки. Рико наблюдал за ним с дотошностью аналитика. Каждое движение, каждый его взмах ручкой регистрировался в памяти бывшего Короля. В какой-то момент Юичи зафиксировал взгляд на левой руке дяди — той самой, бледной, со шрамами после перелома. Малыш потянулся к ней, смешно подавшись всем телом вперед, и ухватился крошечными пальцами за чужой большой палец. Хватка была на удивление цепкой. Рико не шевелился. Он смотрел на то, как его шрамы, полученные в мире жестокости и насилия, безбоязненно сжимает это маленькое существо. Время потянулось медленно, теряя свою зловещую окраску. Постепенно движения Юичи стали более вялыми. Он начал тереть кулачками глаза, а его зевки стали глубокими и частыми. Час бодрствования истек минута в минуту как по графику. Морияма бережно взял обмякшего, сонного мальчика на руки и перенес в кроватку. Стоило опустить ребёнка на матрас, как тот перевернул голову набок и мгновенно погрузился в глубокий, спокойный сон. Японец стоял над кроваткой еще несколько минут, слушая ровное, безмятежное дыхание. В доме по-прежнему пахло детским мылом.