Куда уходят облака

«Иногда мне снится сон. Я лежу на бетонном полу в месте, похожем на заброшенном стройку. По животу расходится тёплая влага, а тело холодеет. Пальцы немеют, начиная от кончиков, и грудь тяжело вздымается: воздух такой густой, что сложно дышать. А с ночного неба спускаются белые хлопья снега, касаются тёмной лужи, расходящейся от моего тела, и растворяются в ней. Никого нет. Тихо. Я не чувствую боли. Не слышу своего дыхания, только далёкий вой ветра. Странный сон, да? Мне снится, как я умираю. Но… Я ощущаю умиротворение.

Всякий раз, видя этот сон, я думаю о тебе, Оборо. Было ли тебе спокойно умирать? Чувствовал ли ты то же самое?

Когда умираешь, всё важное теряет свою ценность, да? Приходит понимание, что не существует ничего, что было бы важно. Больше не нужно ничего успеть сделать, больше нечего оставить после себя, кроме пустой оболочки. Нечего сказать, нечего думать, нечего бояться. Ничего. Опьяняющее ничего... Нет ничего важнее смерти...»

***

      До будильника осталось не меньше часа. Сон таял в сизых предрассветных сумерках, заполонивших собой всю комнату — среди пустых стен им было не за что цепляться, оставалось лишь сходить на пол серыми лужицами света. Шота обнаружил себя лежащим в постели с умиротворением, растекающимся по груди. В последнее время с этим особенно тяжело. Со сном.       Пора на работу.       Ни тепло кофе из фильтра, ни жидкая горечь утренней сигареты не помогли Айзаве привести мысли в порядок.       Стоя на балконе в одной пижаме да сланцах, он методично выпускал из лёгких табачный дым и сбивал его привкус глотком переслащенного чёрного кофе. Ночная прохлада, знаменуя свой уход, на прощание ущипнула голые щиколотки, пуская по ним гусиную кожу.       Просыпаться от таких снов всегда сложно. Осадок, что остаётся от них наутро, не смыть под ледяным душем, не перебить ни сигаретами, ни алкоголем — ни любой прочей отравой — всё это бесполезная трата времени. Последнее, что остаётся — жить с этим так же, как вчера.       «Это всего лишь сон», такой же, как тысячи других снов, увиденных человеком за жизнь. К чему, для кого это «всего лишь»? Ни разу от него не становилось легче.       «Это сон», такой же, как тысячи других снов, что видит человек за жизнь. Такой же — реальный, неотвратимый, данность, которую придётся нести в себе по пробуждении.       «Ничего страшного, это повторится» — вот, что означают эти слова «утешения». И кого вообще этим можно обнадёжить…       Шота вдавил тлеющий бычок в перила и бросил на дно банки, выполняющей функцию пепельницы. От бесконечных мыслительных процессов толку столько же, сколько от тушения пожара с помощью бензина. Нет смысла носиться с проблемой, не имеющей решения.       Утренняя рутина, довольно бедная, миновала быстро. Будильник затрещал перед самым выходом. Пришлось стягивать обувь, чтобы добраться до него и выключить. Лишь тогда Айзава смог покинуть квартиру.

***

      — Йоууу… Дружище, да ты вообще спал сегодня? — Ямада по-птичьи склонил голову на бок, разглядывая помятое лицо Айзавы, разлёгшегося за учительским столом.       Шота не ответил. Вместо этого переложил голову на другой бок в надежде, что Хизаши поймёт намёк и не станет трясти коллегу, не расположенного к диалогу.       — Ай, ц-ц-ц…       Удаляющиеся шаги ознаменовали победу. В учительской снова воцарилась тишина.       Айзава всегда приходит на работу раньше других учителей вне зависимости от того, есть у него первый урок или нет. Пунктуальный и дотошный больше, чем требуется. Строгий учитель, целиком посвящающий себя призванию в педагогике. На деле, ничем иным он не может занять себя во время бессонницы. А приходя в учительскую раньше остальных, он позволяет себе подремать лишний час в уединении. Полноценный сон это не заменит, но внесёт хоть каплю спокойствия в неспокойную жизнь учителя. Цены бы не было дневной дрёме в кабинете, если бы её не прерывали по несущественным вопросам каждые пятнадцать минут. Но над ухом снова заверещал знакомый голос. «Шота! Шота!» — как в детском садике. Ямада, ему бесконечно нужно внимание. Нужно посмотреть на него, ответить, отреагировать. Без этого он будет беспокойным.       — Шота!       Ответом послужило невнятное мычание. Айзава не поднял голову, надеясь, что и этого хватит. Хизаши нужно было с кем-то поговорить, но так, чтобы говорил преимущественно он, а его собеседник показывал присутствие в диалоге. Пусть хоть пальцем шевельнёт, хоть скульнёт — в общем, покажет, что ответная реакция есть. Так, во всяком случае, его воспринимал Айзава. Вероятно, потому что сам не понимал надобности говорить с другими целями, помимо устной передачи необходимой информации, будь то объяснение тестового задания ученикам или обсуждение наиболее эффективного распределения обязанностей с другими учителями. По той причине, что Айзава имеет настолько скудное воззрение на общение, с Ямадой ему приходится непросто. И это наверняка взаимно.       Тем не менее, на стол опустился бумажный стаканчик, от которого неторопливо поднимался пар.       — Что с тебя взять, соня, вот, возьми волшебное зелье, — Хизаши подвинул кофе ближе к голове Айзавы, чтобы тот точно уловил знакомый запах. Набрав побольше воздуха в грудь, он без запинки затараторил, — Вчера по новостям показывали выпускников ЮЭЙ, там были наши старшекурсники, двое таких, один высокий и тощий как щука, а второй пониже, но такой… Ух! Их назвали только геройскими псевдонимами, супергерой Солнечные Очки и… Не помнишь, как звали второго? Что-то про молнии… Хэй, ты меня слушаешь? Да? Так вот, тот, что с молниями...       Хизаши щебетал без перебоя, периодически стол трясло от крепких хлопков ладонью по его поверхности, и стакан кофе опасно потряхивало, пока Айзава наконец не взялся за него, как за спасательный круг. Насколько бы упорно он ни пытался изолироваться от мира, Ямада никак не позволял этому случиться. Как назло, тянул обратно в утомительную реальность пустыми диалогами о погоде, о новостях, о бытовых проблемах и встреченном на улице общем знакомом. Это ужасно раздражало, как обрезанный край бирки на воротнике, который всё чешется и колется, сколько ни пытайся его вспороть. Всякий раз, как Айзава пытался исчезнуть, возникал Ямада и выдавал миру его присутствие. Будто делал это специально.       Угрожающе зацокали каблуки.       — Флэшбэнг, Ямада! Ты забыл? Его геройское имя — Флэшбэнг. А столько шуму было… — Каяма доцокала до стола Сотриголовы и, оперевшись на него с противоположного края от Ямады, продолжила говорить с ним прямо через Айзаву, — Доброе утро!       Окружён со всех сторон. Айзава с протяжным вздохом зарылся лицом в локоть, надеясь провалиться под пол, стакан из руки так и не выпустил — уронят ещё, тогда придётся вставать и всё убирать. Если притаится и не будет шевелиться, быть может, они забудут о его существовании и уйдут по своим делам, а может, найдут новую жертву, более разговорчивую. Айзава питал практически пустую надежду.       — Мы так давно не встречались с ребятами наших годов обучения! И старше, и младше… С одноклассниками куда ни шло, а ребята на курс старше и младше? Я вот много с кем дружила оттуда, — мурлыкала Немури, будто намеренно растягивала эту пытку, проверяя, сколько выдержит Сотриголова, — Шо-кун, тебе точно стоит познакомиться с Каей и Рё, вы бы неплохо сработались в команде, их агентство наверняка тебе знакомо. Ты случайно не свободен в это воскресенье? Мы хотели собраться с ребятами, если у тебя нет планов, тогда…       Не помогло. Против этого дуэта в принципе мало что работает. Айзава собрал себя в одну кучу и заодно прибрал к рукам кофе, — раз принесли, не будет же зря напиток пропадать — оставаться за рабочим местом он более не планировал. Придётся экстренно сменить геопозицию, иначе не бывать его покою. Шота молча поднялся с места и направился прочь из учительской. Уходя, он даже не поднял глаз на Хизаши и Немури. Бывшие одноклассники не стали его останавливать, казалось, никак не отркагировали, но Айзава спиной ощущал на себе их взгляды.       Его единственные друзья, шумные и надоедливые. Прилипчивые, совершенно не понимающие намёков и не имеющие понятия о чужих личных границах. Айзаву они раздражали. Хоть он и понимал, что это неправильно.       Будь на его месте кто-то другой, то точно смог бы оценить по достоинству такую компанию: с ними не бывает скучно, любое слово они помножат на десяток, о любой новости жадно расспросят во всех подробностях, окажись то даже мелочь вроде покупки нового пылесоса. Кто угодно другой ценил бы их куда больше, чем Айзава, так, как они того и заслуживают. Но эти двое предпочли остаться с ним, даже зная, что услышать от него скупое «спасибо» сродни дождаться дня рождения — чаще раза в год не произойдёт. Даже хуже. День рождения хотя бы раз в год обязательно будет.       На крыше академии ветренно и пусто. Айзава прислонился спиной к бетонной стене лестничного выхода чуть поодаль от двери. Твёрдо и холодно. Теплом покалывает пальцы, сжимающие бумажный стаканчик с кофе. Он мог взять с собой спальный мешок, но так торопился покинуть учительскую, что даже не задумался об этом. Холод зарылся глубоко за ворот костюма. Шота выпустил из груди весь воздух. Он слетел с губ едва заметным паром, ветер бесцеремонно забрал его с собой и разодрал на остуженные невидимые нити.       Айзава смежил веки.

«Порой меня одолевает страх, что однажды мне станет настолько хорошо во снах, что я приму решение больше не просыпаться»

      К моменту, когда его вырвало из забвения, кофе уже остыл, так и не тронутый. Айзава зажмурился от ярких ранних лучей — такие ослепительные, успели напитаться силами от вставшего из-за горизонта солнца, — он успел пожалеть, что решил задремать на этой стороне крыши, даже не удосужился переместиться в её теневую часть. Утренний пейзаж размыло, и где-то посреди этой сверкающей бело-голубой мыльной картины Шота различил высокий силуэт, обрамлённый позолотой солнца. В памяти промелькнуло нечто знакомое и неясно далёкое, хотя, вот же он, силуэт, в жалких метрах от Айзавы. Он мог бы дойти до него всего за пять или шесть шагов. Но его не отпускало чувство, что стоит протянуть руку к тёмной фигуре, как она тут же рассеется. Пытаясь уловить её очертания, Айзава спрятал глаза от солнца козырьком ладони. Всё, что ему удалось различить — высокий вихрь волос, подрагивающий под порывами ветра.       — Что ты здесь делаешь? — его голос охрип после дрёмы под ветрами.       По каким-то причинам, Шота совершенно не рассчитывал услышать ответ. Ему казалось, вопрос должен повиснуть в воздухе и пропасть. И пусть высокая фигура не обернулась к нему, даже не взглянула на него, Айзава безошибочно различил, что она обращается к нему. И ясное сознание этой мелочи уязвило его.       — Да-а… А раньше я добирался до академии по воздуху, ха-ха, — невесомая, отвлечённая манера речи, голос слегка сиплый, что ничуть его не портило, — С ветерком, ха-ха!