Жестокое лето с тобой

Согласно определению словаря, лето — самое тёплое время года, которое в северном полушарии приходится на июнь, июль и август. Для людей, живущих там, лето — это школьные каникулы, дни напролёт под солнцем, возможность рвануть на пляж, закатить вечеринку или не спать до талого, пока вновь не увидишь рассвет. Для Уилла Байерса лето — это лагерь Уайтмэн. Летний лагерь с проживанием всего в тридцати минутах езды от Хокинса, штата Индиана. За последние шесть лет лагерь Уайтмэн стал Уиллу вторым домом. Поначалу его отправляли туда чисто из удобства: мать Уилла устроилась туда медсестрой. Отчасти в качестве одолжения своему школьному другу Хопперу, которому срочно требовался человек на замену, и отчасти для себя: ей нужен был заслуженный отдых от работы в центре помощи жертвам домашнего насилия. В благодарность за это Хоппер позволил Уиллу и Джонатану посещать лагерь: Уиллу — как воспитаннику, а Джонатану — как младшему вожатому. А дальше всё закрутилось само собой: Хоппер взял под опекунство и удочерил Эл; Хоппер и мама Уилла влюбились и превратили их всех в какое-то подобие Семейки Брейди*; ну и с тех пор лагерь Уайтмэн каждым летом стал неотъемлемой частью жизни Уилла. Если забыть об обстоятельствах вне его контроля и странных названиях («Пап, серьёзно, ты владеешь этим местом, просто переименуй его», — «Угомонись, дружок»), то можно сказать, что Уилл влюбился в этот лагерь ещё тем первым летом. Он никогда особо не любил отдых на природе — со всей этой жарой, грязью, насекомыми, и прочей гадостью, которая неизбежно идёт в комплекте с летом на открытом воздухе, но лагерь Уайтмэн был другим. Ну, по большей части. Конечно, там стоит адская жара, сырая грязь прилипает к коже и остаётся под ногтями. Куча, куча насекомых. Но зато там озеро с чистейшей голубой водой, какую ему только доводилось видеть. И огромный хвойный лес, как будто прямо из картины. А ещё дружба, чувство товарищества и всё такое, ведь ничего так не объединяет одногодок, как Походная Неделя*. При одной только мысли об этом Уилла передёргивает. Даже если Походная неделя в итоге оказывается неплохим мероприятием, это никак не мешает ему отправлять немые молитвы Лагерным Богам (его отцу), чтобы их лагерный домик каким-то чудом не оказался в списке на Походную неделю в этом году, хотя вообще-то участие в ней обязательно. Хотя, какая разница? Ведь это лето будет классным, даже если ему целую неделю придётся-таки жить в спартанских условиях в самом настоящем лесу. Это не просто хорошо — это отлично. Даже если… Всё будет супер, потому что в этом году он уже не растяпа и недотёпа, как раньше. У него за плечами уже год работы лагерным вожатым, а ещё он от корки до корки прочитал «Полное руководство для вожатых: как выжить и добиться успеха в летнем лагере». Оно хоть и оформлено коряво и содержит ошибки, но всё равно дало Уиллу все основные рекомендации и правила, которые ему были необходимы. Он не из тех, кто делает кучу заметок в книгах — в отличие от его сестры, у которой целая коллекция маркеров, ручек и стикеров разных цветов; Уиллу обычно плевать, если это конкретно не требуется на занятии, — но он буквально изничтожил свой экземпляр с Амазона, оставив страницы изрядно потрёпанными, жёлтого маркера на страницах было больше, чем белого. А на самой последней пустой странице, которая и предназначается как раз для заметок, Уилл каракулями написал список своих целей («Манифестаций», — буднично поправила его Эл в его же мыслях) на лето, а также оставил пару рисунков с палатками, его коронное солнышко в углу страницы, а также фигурку одной небезызвестной личности, тонущей в озере. Уилл не взял книгу с собой — в основном из-за друзей, у которых и без его помощи и так полный арсенал средств его высмеивания, — но он уже выучил их все наизусть, держа их наготове в той части мозга, которая ответственна за лето. Как и любой другой вожатый, он может без подглядывания огласить этот список: 1. Сделай это лето незабываемым (Это, само собой, разумеется. Каждое лето — незабываемое. Хотя лето 2021 хотелось бы и забыть. Но мы не обсуждаем лето 2021). 2. Будь отличным вожатым (Это тоже, само собой, разумеется. Жёлтый домик и так пользуется спросом уже потому, что это Жёлтый домик. Но Уиллу кажется, что в этом году у него будет всё схвачено. Он уверен, что в следующем году будет очередь детишек на заселение в Жёлтый домик.) 3. Разгроми Майка Уиллера (Это амбициозная цель. Лагерь — не место для соперничества, и никогда таковым не был. Но эта цель — важное и необходимое дополнение, дающее контекст той самой тонущей фигурке. И как художнику, для Уилла важно, чтобы смысл его работ предельно ясен.) К сожалению, ко всем пунктам прилагается одно необходимое условие: чтобы требования считались выполненными, все его действия должны быть в рамках закона и морали. Впрочем, даже если это слегка подпортит некоторые его планы, ему всё же хочется встретить ещё одно лето и, возможно, закончить однажды универ — не зря же он так старался попасть туда. В тюрьме он никогда не был, поэтому не знает тонкости тюремных ограничений. Но он вполне уверен, что летний лагерь и высшее образование вряд ли доступны заключённым. Ему от этого ни жарко, ни холодно: если всё в рамках закона — то всё честно. А он не сможет с чистой совестью вычеркивать каждый пункт, если будет жульничать. Если играть в настолки вроде Candy Land или Sorry!, то тогда ещё ладно. А в Монополии это вообще ожидаемо, особенно когда они играют с Эл. Но лагерь — священное место, даже для таких печально известных читеров, как он. Идея сжульничать может настойчиво закрадываться ему в голову, или даже во сне, но он никогда на это не пойдёт. Не в лагере. Частично это из-за того, что лагерь предназначен для получения жизненных уроков, дружбы на всю жизнь и участия в старых, старомодных, но весёлых играх. Кроме Лагерных игр в конце каждой смены (вожатые в них даже не участвуют), возможностей для жульничества просто нет, потому что никакого приза не предусмотрено. И это по большей части из-за того, что Хоппер его хейтит и не желает ему ни капли счастья. Ни разу. Никогда. Он уже три года умоляет его организовать соревнования или сет игр для вожатых, но Хоп непреклонен («Пап, ну правда, я не буду жуль…» — «Угомонись, дружок») — продолжает стоять на страже принципов и ценностей лагеря Уайтмэн, таких как товарищество, походное мастерство и прочей ерунды, которая и в сравнение не идёт с удовольствием от возможности покичиться победой. (Как вожатый, он обязан (и горд!) разделять и отстаивать Главные ценности лагеря Уайтмэн. Но как молодой парень, он страстно жаждет того самого ни с чем не сравнимого азарта от соревнований. Ну так засудите его. Он не позволит, чтобы это всё отразилось на воспитанниках лагеря.) Хоть он особо и не злится на Хоппера за то, что тот не потакает его азарту, но всё же рад, что не сидит сейчас, втиснувшись с Эл на заднем сиденье пикапа, слушая занудную речь Хоппера о том, что значит быть вожатым и как важно подавать хороший пример детям. Не то чтобы он не согласен, потому что это действительно важно — подавать хороший пример. Но помимо того, что это и так очевидно, они и сами всё это осознают. Стив Харрингтон и Робин Бакли повлияли на их взросление в лагере во всех смыслах, и разве не в этом весь смысл? Оставь в их жизни след. Будь для них таким вожатым, каким были для тебя твои вожатые. Спровоцируй кризис сексуальной идентичности пару-тройку раз. Ну вот это всё. Но главный плюс поездки без Хопа в том, что он может слушать свою любимую музыку. И ради этого вполне можно решиться на поездку по автомагистрали одному. Он собрал идеальный плейлист, чтобы задать нужный тон поездке; продумал его с особой тщательностью вчерашним вечером — всё для того, чтобы у его лета было идеальное начало. Конечно, кондиционер барахлит — воздух дует не так сильно, как хотелось бы, — но он почти убедил себя, что это даже к лучшему: да, в салоне немного душновато, но зато он может приоткрыть окно! Пусть летний воздух гуляет по салону машины — лишь бы сама машина при этом тоже двигалась. Классно же! Звуки других машин едва можно уловить, как только он выкрутил громкость на максимум. Он отлично проводит время! …Ну, или более-менее нормально. Но, если подумать, скоро это уже будет и не важно, ведь карта на (дополнительном) дисплее показывает, что до прибытия остаётся всего десять минут. Всего десять минут до конца плейлиста, и всего десять минут до конца поездки, которую он проводит, обливаясь потом и буквально пропитывая обивку сидений. Этот компромисс злит его куда меньше, чем он того ожидал. Он кивает в такт музыке, покачиваясь в такт, но не отвлекаясь от дороги. Внезапно песню прерывает входящий — мелодия вызова вовсю гремит из динамиков. Из него вырывается протяжный стон, который он тут же подавляет, заметив, кто ему звонит. И затем одним плавным движением руки уменьшает звук и нажимает на кнопку Принять вызов. — Привет, — говорит Уилл, как только устанавливается связь. — Как дела? —  Где ты, чёрт возьми? — недовольно спрашивает Макс вместо приветствия. Уилл закатывает глаза, ведь Макс и так прекрасно знает, где он в данный момент. —  За рулём, — всё равно отвечает он, постукивая большим пальцем по фактурной обивке руля. Без музыки гул трассы за окном буквально накрывает его с головой, поэтому с глубоким вздохом он поднимает стёкла обратно: уж лучше перетерпеть духоту в машине, чем позволить Макс найти очередной повод поворчать. — Ты прям как пенсионер, — язвит Макс, и Уилл мог бы закатить глаза и на это, но не хочется снова рисковать и отвлекаться от дороги даже на пару секунд. Он и так нервничает, что сам едет по трассе. Чувствует, как по лбу стекает пот: наверное, это из-за закрытого окна. Но он не особо уверен — кажется, будто он в этом состоянии с начала поездки. —  Прям как законопослушный гражданин, соблюдающий ПДД, — поправляет её Уилл. Его глаза быстро скользят к зеркалам заднего вида — сзади стремительно приближается машина, и очень быстро. Не успев сильно запаниковать, Уилл видит, как машина резко и без поворотников перестраивается и, разогнавшись, проносится мимо него. Водитель в это время пристально смотрит на него через окно. Уилл замечает всё это боковым зрением. Но, крепче сжав руль, старается не отрывать взгляд от дороги. Макс недовольно фыркает, но Уилл уверен, что чисто для вида. — Ты ещё далеко? — спрашивает она. Мельком взглянув на экран центральной панели, Уилл тыкает в угол экрана и разворачивает карту навигатора прямо рядом с окном звонка Макс. — Осталось десять минут, — отвечает он. На самом деле восемь, но лучше добавить две про запас. — Примерно. — Мы выехали в одно время, — говорит Макс. — Да, — монотонно отвечает Уилл, зная, что последует за этим. — Как так, чёрт возьми, получилось, что ты всё ещё так далеко? А вот и оно. — Повторяю, — акцентирует он, щёлкнув поворотником (который у него есть, ведь он шёл в комплекте с машиной и раз уж он заплатил за неё, то будет всем этим пользоваться) и перестраиваясь на полосу для съезда к дороге, ведущей прямо к укрытому среди деревьев лагерю Уайтмэн. — Я соблюдаю ПДД. Ограничения по скорости всё ещё ограничения, Макс, а не рекомендации. — Чтобы ты знал, меня ещё ни разу не останавливали, — говорит Макс, будто она ни разу при удобном случае об этом не напоминала, и как будто это факт, который останется нерушимым ещё надолго — учитывая, как она ездит. Он тоже не ездит с ней не без причины. — Хорошо, — говорит Уилл. Он решает на этом остановиться, потому что если продолжит эту тему, то оставшиеся семь минут они будут говорить только об этом. — Всё нормально, я уже почти доехал. — Почему ты не поехал с Хопом? — спрашивает она. — Потому что я хочу, чтобы наше общее собрание вожатых стало нашей первой полноценной встречей за лето, — объясняет Уилл. — И не дай бог я ещё раз за это лето поеду из лагеря на чёртовом Мустанге Майка Уиллера, — добавляет он, чуть ли не выплёвывая слова. Он подъезжает к светофору у съезда с трассы и делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Но сделать это сложно, когда знаешь, что Майк Уиллер и его чёртов Мустанг тоже где-то там на трассе — возможно и вполне вероятно неподалёку. От одной только мысли об этом (в основном о Мустанге — Майк ещё ладно, пока он молчит) он тут же начинает закипать. Невозможно услышать, как кто-то закатывает глаза. Но, кажется, Уиллу сейчас это удалось. — Ты и этот чёртов Мустанг, — произносит Макс. — Жду не дождусь дня, когда он встретит свой конец под мусорным прессом на местной свалке в Индианаполисе, — добавляет он и в этот раз действительно немного брызжет слюной — некоторые капли попадают на руль и на приборную панель. Вытерев их, он тянется рукой, чтобы снова щёлкнуть поворотником, после чего откидывается обратно на сиденье с такой силой, что его тут же подбрасывает вперёд. Он бы так агрессивно не реагировал, не знай он заранее, что на этих выходных ему придётся пережить Майка Уиллера и его тупой Мустанг: вместе с Майком он поедет на предстоящий концерт в Чикаго, на который отправится вся их компания. У него есть подозрение, будто их друзья просто любят их обоих подкалывать. Потому что ну серьёзно, каковы шансы, что они вчетвером без заранее продуманного плана решат сгруппироваться и поехать вместе на одной машине, оставив Уилла за бортом вместе с Майком. И к слову… — Кстати, я знаю, что до выходных ещё далеко, но я всё ещё не простил тебя за то, что на них планируется. Просто чтобы ты знала. — Чтобы ты тоже знал, я понятия не имею, о чём ты, — невинно отвечает Макс, что на её языке равносильно очень даже виновато. — Сколько тебе там осталось? Семь минут, да? Уилл легко может представить, как она прямо сейчас наматывает локон на палец — разыгрывает представление даже тогда, когда он не видит. — Давай быстрее. Я уже соскучилась. — Да брось, — говорит Уилл. Наконец загорается зелёный и, набрав скорость, он аккуратно сворачивает на главную дорогу. Листва и здания вокруг тут же начинают сливаться во что-то до боли знакомое, а свободная нога начинает подрагивать — волнение берёт верх. Так что он чуть сильнее нажимает на газ, а стрелка на спидометре начинает подниматься выше разрешённой отметки. — Тебе повезло: я настолько в предвкушении лагеря и концерта, что готов отложить наш спор до возвращения в город. — Какой ты щедрый, — отвечает Макс. Повисает пауза, во время которой она ничего больше не говорит: компанию ему составляют только звуки асфальта, липнущего под шинами, и дыхание Макс, даже на том конце провода. От первого ему не по себе, а от второго — комфортно, как и от знакомого пейзажа за окном. — Я тоже жду не дождусь, — наконец говорит Макс. Тихо и задумчиво. Она обычно не говорит так искренне, без всякого повода, но и совсем странным это не назовёшь. — Думаю, это лето будет хорошим. — Лето в принципе всегда хорошее время, — соглашается Уилл. Чуть дальше по дороге, проехав ещё один светофор, он с трудом различает типичную деревянную табличку, обозначающую вход на лагерную тропу. Заметить её можно, только если искать намеренно. Его левая нога уже вовсю подрагивает, а правая начинает настойчивее вжиматься в педаль газа: стрелка спидометра начинает ползти вверх — на одну, две, три мили. Он бросает взгляд сначала на машины, на изредка проезжающие по другой стороне дороги, а затем — на зеркало заднего вида, на тачку, что едет примерно в десяти машинах позади него. И затем он с облегчением вздыхает: если его остановят прямо на подъезде к лагерю, то у него будет нервный срыв. И тогда он пойдёт в суд и, ко всему прочему, Макс никогда не позволит ему это забыть. Всё же он уменьшает скорость: стрелка спидометра падает на приличные тридцать шесть миль. — Я знаю, — вновь говорит Макс. Повисла ещё одна пауза. Последний светофор перед поворотом загорается жёлтым, и Уилл резко нажимает на тормоз, после чего они одновременно цокают. — Может, слово хорошее не совсем сюда подходит, — продолжает Макс задумчиво. Уилл хмурится. Светофор загорается красным и Кобальт медленно затормаживает. — Почему же это? — требовательно спрашивает он. Возможно, чуть резче, чем нужно, но солнце светит ему в глаза, и в машине так тепло, да и он почти добрался до места, так что о чём там Макс вообще говорит? Почему это слово хорошее не подходит для описания лета? Это слово идеально описывает лето. Какое-то время назад он думал так же, как Макс. Да, слово обычное, ничего особенного. Наверное, одно из самых скучных и невыразительных слов в английском языке, которое только можно выбрать. Но это ведь не так уж и плохо, если смысл и так понятен. Если ничего не сломано, то и чинить нечего. Он щурится, пытаясь разглядеть знак впереди, а память дорисовывает детали, которые глаза с этого расстояния разобрать не могут. Он знает, что краска на знаке местами облупилась: как раз на носу Уолтера — плохо нарисованного мультяшного медведя, который служит талисманом лагеря Уайтмэн. Уилл уже давно просил Хопа убрать логотип, ну или хотя бы обновить его («Пап, серьёзно, ты владеешь этим местом, давай я…» — «Угомонись, дружок»), но всё бестолку. Он говорил что-то там про ностальгию по восьмидесятым, о том, как важно чтить и сохранять историю и ещё много чего, что Уилл уже и не помнит, потому что к этому моменту разговора он обычно уже просто улыбается и кивает, лишь бы Хоп понял намёк и закончил разговор. Что касается знака, он… Уродливый, отталкивающий, неприветливый. И ни одним из этих слов (или другими похожими) Уилл бы лагерь никогда не описал. Возможно, этот знак отражает долгую и богатую историю, которую Уилл в силу возраста пока понять не может. Но в нынешнем своём состоянии: выцветший и местами потрескавшийся — он скорее отражает отсутствие заботы, что в реальности было далеко не так. Может, Хоп и не будет против, если Уилл стащит краски из Домика Творчества и чутка обновит этот знак, вернёт немного жизни и цвета этому старому, грустному, деревянному… — Не знаю, — говорит Макс. Уилл качает головой, поглядывая на светофор, слава богу, всё ещё красный. Он уже и забыл, где находится: слишком увлёкся драмой у себя в мыслях, фантазируя об акриловых красках. — Может, скорее другое? Уилл начинает нервно барабанить пальцами по рулю, кожаная обивка которого под вспотевшими ладонями ощущается жёсткой. — В каком смысле? — спрашивает он. — Не знаю, — отвечает она. На той стороне послышалась какая-то возня, будто она передвигает телефон от одного уха к другому. — Понятно, что лето и так будет хорошим — это же лагерь. Но у меня есть предчувствие насчёт этого года. Почему-то, мне кажется, он будет особенным. Повисает ещё одна пауза, на этот раз дольше. Всё ещё горел красный, хотя встречных машин и не было. Раз уж дорога поспокойнее, Уилл вновь опускает стёкла и тут же полной грудью вдыхает свежий воздух. — А может, у меня просто крыша уже едет, — продолжает Макс. — Подтверждаю, — отвечает Уилл, кладя руку на освободившееся место на окне, — но не из-за этого. Наконец, светофор загорелся зелёным, и он (что совершенно ему не характерно) рванул вперёд: двигатель ревёт от того, как сильно он давит на газ. — Ну спасибо, — бурчит Макс. Если она и услышала звук двигателя на линии, то ничего по этому поводу и не сказала. — Всегда пожалуйста, — весело отвечает Уилл. Последний участок дороги до поворота проносится в одно мгновение, и вот он перестраивается в полосу для левого поворота, ожидая просвета во встречном потоке. — Ты же была с нами, когда Хоп сказал, что нас в этом году ждёт сюрприз? Может, твоё предчувствие из-за этого. Макс тихо хмыкает. — Не думаю, — отвечает она через пару секунд. — Вот оно что, — отвечает Уилл. Из-за звуков собственных поворотников ему аж на стенку лезть хочется, но зато он ведёт себя как аккуратный водитель для всех машин позади него — которых на дороге ноль. — Что ж, у Хопа для нас сюрприз. — Звучит пугающе, — отвечает Макс. — Да, мне тоже не по себе, — говорит Уилл. Наконец показался просвет в потоке машин, который он так ждал, и быстро завершает поворот, не забывая о трёх машинах, которые находятся в примерно пятнадцати футах отсюда, хоть никакой опасности и не представляют. Тропа в лагерь ведёт вверх по склону, поэтому он морщится, когда машину слегка тряхнуло из-за такого резкого подъёма — особенно из-за того, как быстро он подъехал. — В общем, — продолжает он, когда машина стабилизировалась, и начинает подниматься в гору. — Ты просто вся расчувствовалась из-за того, что мы становимся старше или вроде того. — Уилл, — говорит Макс. — Да? — спрашивает Уилл. — Ты, блин, серьёзно? Уилл нахмурился. — О чём ты? — Ты вообще помнишь хоть один раз, когда я просто вся расчувствовалась? — спрашивает она. — Каждый раз, когда мы смотрим Призрак дома на Холме, — тут же отвечает Уилл. — И Призраков усадьбы Блай тоже… Из Макс вырывается тяжёлый стон. — Хорошо, давай перефразируем: когда я в последний раз ударялась в сентиментальность кроме тех разов, когда я потребляла контент из медиа, созданного как раз для того, чтобы человек и ударялся в сентиментальность? — Ну, например, полторы минуты назад, когда ты говорила, что лагерь в этом году ощущается как-то по-особенному, как-то… — Ой, всё, ты иногда так раздражаешь — перебивает его Макс. — Знаешь что? Именно по этой причине ты и поедешь с Майком в Чикаго — он тоже всех иногда раздражает, так что вы стоите друг друга. — О, я вижу тебя, — говорит Уилл, потому что деревья перед ним расступились, открывая вид на Главный корпус лагеря с гравийной парковкой рядом. Макс стоит у своей машины, прислонившись к двери водительского сиденья и водя носком своих конверсов по асфальту. — И я всё ещё за рулём, — любезно напоминает он. — И я вполне готов променять своё лето на непредумышленное убийство, если ты не возьмёшь свои слова обратно. — Ага, потому что твой Шевроле 2010 года способен кого-нибудь угро… Она не успевает закончить предложение, потому что именно в этот момент Уилл вдавливает костяшки пальцев в дисплей, чтобы закончить звонок. Он заезжает на свободное место рядом с Макс (на достаточно приличном расстоянии, чтобы непредумышленное убийство никак не было возможным, даже если Макс его заслужила), паркуется, затем опускает стёкла со стороны пассажирского сиденья и перегибается через центральную консоль — в этот же момент Макс наклоняется к машине и заглядывает внутрь. — Ну привет, радость моя, — без особого энтузиазма произносит он. —  Не обязательно использовать моё полное имя, — с энтузиазмом отвечает Макс. Уилл вздыхает, лишь бы не рассмеяться, потому что пошутила она и правда хорошо, но он на неё всё ещё злится, а он не хочет, чтобы она думала, что он считает её смешной —  даже если она и так об этом в курсе. Так что вместо этого он жмёт на кнопки по обе стороны водительского и пассажирского сидений и поднимает стёкла прямо перед её лицом. Потому что он хочет, чтобы она думала, что действует ему на нервы — что она, собственно, и делает. С раздражением он глушит двигатель и выходит из машины, бегло взглянув на другие припаркованные машины. Его взгляд тут же цепляется за самые кричащие и пафосные тачки — ярко-синий Мустанг с ярко-оранжевым Додж Чарджером. Они стоят рядом во всей своей раздражающей красе под единственным деревом, от которого падает хоть какая-то тень. Уилл устремляет мрачный взгляд в сторону Мустанга, а затем отвернувшись в сторону, театрально изображает рвотный позыв. — Лукас и Майк уже на месте? — нахмурившись, спрашивает он. Его рука закинута на дверь с водительской стороны, а колено упирается в сиденье. — Ага, — отвечает Макс, быстро взглянув в сторону злосчастных машин, явно без его бурной реакции, хоть он знает, что она тоже не в восторге от Мустанга. — Встреча начинается через десять минут, так что вообще-то они приехали вовремя. — Я тоже приехал вовремя! — протестует Уилл. — И это чудо… — И вообще Дастин и Эл тоже ещё не приехали! — продолжает Уилл, указывая на остальные припаркованные машины, ни одна из которых не принадлежит Дастину или Эл. Макс скрещивает руки на груди и окидывает его взглядом, ясно дающим понять, что она явно не впечатлена. — Эл идеальна, ей всё можно — даже появляться, когда вздумается, — пренебрежительно заявляет она, и… Ладно, возможно, это правда. Но всё же… — Но мы же с тобой друзья гораздо дольше! — возражает Уилл. Спорить про Дастина было не нужно: он печально известен тем, что появляется за минуту до назначенного события. Он придёт вовремя, но сначала заставит всех понервничать, что не придёт вообще. — Ладно, — произносит Макс демонстративно медленно, будто она разговаривает с ребёнком, хотя Уилл только что говорил вполне связно и понятно. — Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к делу. Уилл позволяет голове опуститься вперёд, пока она не упирается в металлический капот машины, и из него вырывается тяжёлый стон. — Боже, ты меня убиваешь, — заявляет он, не отрываясь от капота. — Не забудь, что ты подписал юридический документ, обязывающий тебя жить со мной весь следующий год в универе, — весело напоминает ему Макс. Раздаётся глухой стук. Уилл поднимает голову и видит Макс со скрещенными руками перед собой — она прислонилась к машине и одарила его слишком (даже для неё) приторно-сладкой улыбкой. — Прочь от моей машины, — говорит Уилл, прогоняя её взмахом руки, — и не напоминай мне больше об этом. Снова встав на обе ноги, она отходит от машины — только для того, чтобы обойти капот и встать за дверью прямо рядом с Уиллом, уставившись на него. — Не буду. Потому что я хочу зайти внутрь и увидеть своего парня, которого я игнорила последние десять минут в ожидании тебя, — говорит она, указывая большим пальцем за плечо. — Тот, кто придумал «тише едешь — дальше будешь», явно никогда не ездил с тобой. — Я не просил тебя ждать меня, — замечает Уилл. Он бы щёлкнул её по голове (только потому, что знает, что сможет убежать), но хоть он вполне готов променять своё лето на непредумышленное убийство, он всё ещё не готов разбираться с последствиями в виде сломанной руки, параллельно исполняя обязанности вожатого. — Но ты же рад, что всё равно дождалась тебя? — улыбается Макс. — Ещё как, — отвечает Уилл. Отступив от двери и дав Макс отойти, он захлопывает дверцу машины с большей силой, чем требовалось. Звук настолько громкий, что Уилл аж дёргается. — «Рад» — как раз подходящее слово. — Ой, да ладно, не дуйся ты так, — с лёгким упрёком говорит Макс. Уилл глубоко вдыхает, напоминая себе, что он на самом деле на неё и не злится — он просто злится, что её не так уж и просто обхитрить, и ему не нравится, когда это пытаются провернуть и с ним. Он позволяет ей взять его под руку и потащить вперёд по ступенькам к главному входу. — Мы в лагере! — говорит она. Из него вырывается вздох, страдальческий и наигранный, но в паре с улыбкой. — Мы в лагере, — соглашается он, позволяя Макс тащить себя вверх по крыльцу и к двери, ведущей в главный корпус лагеря. Если так подумать, надо было приехать всё-таки пораньше и побыстрее, потому что он терпеть не может заходить в комнату с кучей народа, и терпеть не может, когда все головы поворачиваются в его сторону и взгляды устремляются на него. Но на самом деле, когда они с Макс вместе открывают дверь, думает он совсем не об этом. Потому что как бы его это необъяснимо ни раздражало и как бы предсказуемо жалко это ни выглядело, первое, на что устремляются его глаза при входе в комнату — это Майк Уиллер. Однажды Уилл сможет заехать на парковку и не начать тут же искать глазами мелькание слишком хорошо знакомого синего и чёрного. Однажды он сможет зайти в комнату с кучей людей и не искать глазами Майка первым. Однажды он сможет заставить ноги остановиться, сможет усмирить свой адреналин, сможет закрыть рот, чтобы слова не вырвались из него без шанса обдумать их. Но сегодня явно не тот день. Майк на звук открывающейся двери глаз не поднимает — он листает что-то там на своём новеньком айфоне. Но Уилл понимает, что это всё — игра, потому что его тело всё же слегка поворачивается в сторону входа и потому что они играют в эту игру каждый раз, когда находятся вместе в одном помещении. Макс оставляет его и бросается к Лукасу, который стоит в паре шагов от Майка, и Уилл следует за ней с тем же спокойствием, что демонстрирует Майк, но без той же доли отчаяния. — Лукас, — здоровается он, подходя к друзьям. Удостоить Майка взглядом он не решается. Но он и так чётко улавливает его присутствие, даже если глаза на него не смотрят: слышит, как Майк тихо выдыхает — едва заметное раздражённое фырканье. И Уилл пытается сделать вид, что улыбка на его лице — это из-за того, что он рад видеть Лукаса.  По большей части это правда, ведь он действительно рад видеть Лукаса, и тот точно так же рад видеть Уилла: он быстро чмокает Макс в лоб, а потом хватает Уилла за руку и, насколько возможно, притягивает его во вполне приличное объятие одной рукой, ведь вторая всё ещё была занята Макс. Уилл хлопает его по спине и задерживает объятие чуть дольше положенного — этого хватает, чтобы увидеть боковым зрением, как Майк начинает нервно ёрзать, и чтобы Макс уже принялась пихать его в решительной попытке освободить своего парня из объятий. — Найди себе другого, — надменно говорит она, обвивая руками Лукаса за талию и притягивая к себе. Она опасно смотрит на Уилла, и это могло бы произвести на него впечатление, если бы он не попадал под её убийственный взгляд как минимум три раза в неделю. — А кто тут говорил, что скучает по мне? — приторно мило спрашивает Уилл. Он отступает, выходя из объятий, но позволяя пальцам задержаться у Лукаса на руке, чуть выше локтя — как раз в поле зрения Майка. — Это была уловка, чтобы заставить тебя превысить скорость, — говорит она, уткнувшись лицом в плечо Лукаса и показывая Уиллу средний палец. — Я получила, что хотела, и теперь ты бесполезен. — Добавлю в список отложенных споров, но только потому, что Лукас не заслужил весь этот стресс, — фыркает он. Лукас прикрывает ладонью свободное ухо Макс. — Спасибо, — говорит он Уиллу, не обращая внимания на Макс, которая пытается вывернуться из объятий. Задержав её ещё на секунду, он наконец отпускает её и проводит рукой от её уха к щеке — он успел трижды похлопать по ней, пока Макс не отмахнулась от руки. — Рад видеть тебя, дружище. — Я тоже, — говорит Уилл, шагнув в сторону, пытаясь увернуться от очередной попытки Макс пнуть его. Так он оказывается на один шаг ближе к Майку, но Уилл по-прежнему не удостаивает его своим вниманием. Пока что. Не сейчас, когда он испытывает сладкое чувство удовлетворения от того, что сводит Майка с ума. Он окидывает Лукаса оценивающим взглядом с ног до головы и затем делает это ещё раз. — Отличная рубашка, чувак. Майк рядом с ним дёргается и разворачивается к Уиллу плечом. — Спасибо, — отвечает Лукас, сияя и выпячивая грудь, на которой красуется надпись «Чемпионы страны 2023», а под ней — угрожающе милый хаски. Макс рядом с ним хмурится, разительно контрастируя с его настроением. — Перестань флиртовать с моим парнем, — с вызовом говорит она, потянув его на полшага назад от Уилла. — Вали давай. Лукас закатывает глаза — он явно раздражён. — Перестань уже искать драку, — упрекает он её. — Я буду искать драку, когда захочу, — отвечает Макс, повернувшись в руках Лукаса и вперив в Уилла сощуренные глаза. Лукас бросает на него испуганный взгляд, и Уилл тут же и очень кстати решает, что можно и удостоить своим вниманием Майка. — Ну удачи тебе, приятель, — говорит он Лукасу и затем полностью отходит от них обоих. Повернувшись, он, с другой стороны, направляется к Майку. Тот стоит, прислонившись спиной к окну. Уилл наваливается на окно чуть сильнее, чем того хотел: стекло в раме начинает дребезжать, из-за чего Майк испуганно вздрагивает. Уилл стоит там какое-то время, терпеливо выжидая и пристально наблюдая, пока Майк наконец не поднимает глаза, чтобы удостоить его холодным взглядом. На лице Уилла расплывается улыбка во все зубы и затем он произносит настолько невозмутимо, насколько вообще возможно, всего лишь одно слово: — Привет. Майк в ответ на это закатывает глаза. Настолько преувеличенно, что он наверняка репетировал это всю последнюю неделю. — Ну привет, — отвечает он с преувеличенным раздражением, как будто он не чертовски рад, что Уилл наконец-то снизошёл до него. — Тебе уже выставили оценки? — невозмутимо спрашивает Уилл как ни в чём не бывало, слегка толкая Майка локтем в рёбра. Теперь, когда он рядом и Майк знает, что на него смотрят, Уилл позволяет себе рассмотреть его поближе. Часть волос была собрана в хвост — без особого успеха, потому что пряди всё равно лезли в лицо, а на переносице и на щеках уже красовалась россыпь веснушек и едва заметный ожог от солнца, хотя лето вот только началось. На нём была серая футболка с кричащей надписью «БРАУНОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ» — большими, жирными, броскими буквами прямо по всей груди. Ткань выглядела дорогой (впрочем, как и всё остальное, что ему принадлежало), но в то же время на удивление поношенной: края уже разносились, а сама футболка потеряла форму нового изделия. Ну, в этом есть смысл, ведь если Майк не может вербально каждые двадцать секунд напоминать всем о том, что он учится в Лиге Плюща, то эту работу за него выполнит оверпрайснутая футболка. Уилл пытается не закатить на это глаза, но как же ему хочется. — Всё те же, ты меня уже спрашивал неделю назад, — отвечает Майк, смотря на экран телефона, и как бы да. Они виделись неделю назад, когда вся их шестёрка друзей собралась у Лукаса на барбекю под лозунгом «Добро пожаловать домой (ненадолго)!» от его родителей. Они обсуждали оценки, потому что их как раз тогда и выставили, и они вовсю радовались, что пережили первый курс универа и их не отчислили. Он не говорил с Майком один на один (вокруг были другие люди, требовавшие внимания Уилла и которым его было проще уделить), но Уилл знал, что этот гад закрыл всё на отлично, так что… Ну и ладно. Молодец. — Прости уж меня, что снова дал тебе возможность похвастаться местом в списке отличников, — усмехается Уилл. Он не говорит ему, что это на самом деле классно, потому что уже сказал это неделю назад. И по тому, как Майк себя сейчас ведёт, Уилл не видит ни одной причины хвалить его снова. — Так уж и быть — прощён, — отвечает Майк, оставляя за собой последнее слово. Уилл перед Майком хмуриться не собирается, но брови всё же сводятся к переносице. — Слушай, ну чего ты так, — говорит он с ноткой обиды, снова тыкая в Майка локтём, но в этот раз мягче. — Я ведь с самыми добрыми намерениями! — Ты буквально только что игнорировал меня в течение трёх минут, — возражает Майк и отходит от него на полшага. — Я здоровался с Лукасом, — говорит Уилл почти тихо. — Ну да, очевидно не со мной, — огрызается Майк. Он всё ещё не поднимает взгляд на Уилла, продолжая старательно скролить пустой экран на телефоне — просто чтобы сделать вид, что он весь такой занятой, а ещё он стоит от Уилла на полшага дальше. Он что, реально обиделся из-за всего этого? — Так, ладно, — Уиллу трудно сохранять голос нейтральным, не зазвучать жалобно, как ему хочется, и не дать слишком явно проявиться своему недоумению из-за реакции Майка. — Сейчас я с тобой поздороваюсь. Он преодолевает полшага, что их разделяют, и подходит достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались. Затем он наклоняет голову вперёд, чтобы взглянуть Майку в лицо, и произносит подчеркнуто: — Привет, Майк. Майк смотрит на него с нарочитой безразличностью, а губы его подёргиваются. — Ты это говоришь только потому, что разозлил Макс и не хочешь разгребать последствия, — отвечает он. — Разве меня можно винить? — спрашивает Уилл. Едва уловимая улыбка на лице Майка заставляет и улыбку Уилла снова выйти из укрытия. Есть в ней что-то искреннее и непринуждённое в сравнении с любой из улыбок, которыми он сегодня одаривал Майка. Это то самое удовлетворение — он добился нужной реакции: увидел, как Майк отчаянно пытается скрыть, насколько сильно на него влияет Уилл, и с треском проваливается. — Я буду жить с ней примерно семьдесят пять процентов этого года, — продолжает Уилл, почти потеряв нить мысли. Внутри слишком жарко, даже несмотря на работающий кондиционер, особенно если стоять так, прижавшись друг к другу. Уилл продолжает пристально смотреть Майку в лицо, хотя это и сложно, потому что всё, чего ему хочется — это бросить взгляд на то место, где соприкасаются их плечи, где рукав его дешёвой футболки Hanes* прижимается к поношенному дорогому хлопку университетской футболки Майка. Белый против серого. — Думаю, я заслужил немного времени, прежде чем начну разгребать последствия. Рядом с ними Макс что-то говорит Лукасу — явно что-то язвительное и, вероятно, жестокое. Лукас на это смеётся, и краем глаза Уилл видит, как он притягивает её обратно к себе, прижимая её руки к бокам. Где-то позади него рядом с головой раздаётся тихий звяк — характерный звук насекомого, врезавшегося в оконное стекло, — а затем приглушённое затихающее жужжание, когда оно улетело прочь. Дверь в Главный Корпус вновь распахивается, и к какофонии других голосов присоединяется голос Дастина, достаточно громкий и звонкий, чтобы его можно было расслышать сквозь болтовню вожатых. Надо отвернуться от Майка, думает Уилл. Надо посмотреть в сторону Дастина, который, наверное, уже подходит к углу, где они вчетвером устроились. Надо поприветствовать его объятиями и улыбкой, потому что Дастин, его друг и один из самых близких, заслуживает именно такого приветствия. Но он этого не делает. И не смог бы, даже если бы попытался. — Я думаю... — говорит Майк, медленно и протяжно. И Уилл ненавидит, так ненавидит себя за то, что Майк знает, что сейчас вытворяет, а Уилл ему в этом подыгрывает. За то, что он наклоняется чуть ближе. За то, что стоять вот так близко просто противно, когда душная жара пропитывает всю комнату, даже несмотря на работающий кондиционер. И за то, что такой близости на самом деле недостаточно. За то, что есть в Майке что-то такое (несмотря на его желание без конца бесить Уилла), из-за чего даже сама мысль отодвинуться от него просто невыносима. — Что твои сомнительные решения — не моя проблема. Уилл моргает. Он не ожидал такого окончания фразы. Честно говоря, он вообще не представлял, чем она закончится, но эффект оказывается чем-то средним между разочарованием и пощёчиной — что это и есть финал после всего нагнетания до этого. — Да ладно тебе, — говорит Уилл, пытаясь звучать нейтрально. Во рту пересохло, и из-за этого Майк бесит ещё больше. — Неужели мы так и проведём это лето? Майк задумчиво на него смотрит. Губы его поджаты в попытке сдержать ухмылку, которая (Уилл знает) пытается пробиться наружу. Уилл не решается задержать взгляд на ней и вместо этого выдерживает пристальный взгляд Майка, ведь это тоже — игра. — Как это — так? — наконец спрашивает Майк невинным голосом, будто над его головой парит нимб. Никакого нимба и в помине не было. Только пылинки, подсвеченные утренним солнцем через стёкла грязных окон. Уилл небрежно машет рукой в его сторону, обводя Майка жестом с головы до ног. — Как ты себя ведёшь сейчас, — отвечает он. На первый взгляд он так ничего и не объяснил. Но Майк всё понял. Он всегда всё схватывает. Майк вскидывает на него бровь. — Разве это не наше с тобой стандартное поведение? «Нет», — думает Уилл, и в голове тут же всплывают звонки поздно вечером и бережно упакованный подарок на день рождения — самый заботливый жест в его жизни. Он вспоминает о толстовке, одолженной ему без колебаний; о мороженом, безмолвно оставленном на подлокотнике дивана; как он отвёл взгляд, не желая, чтобы тот увидел его подступающие слёзы. Он вспоминает, как проснулся с пульсирующей болью в голове, а рядом с ним уже стояли стакан воды и упаковка ибупрофена, а ещё он вспоминает поездку под дождём, коробку лимонных тартов с отваливающимся стикером на его коленях, и… Двери Главного Корпуса вновь распахиваются — так громко и резко, что они с грохотом ударяются о стены позади себя, а Уилл резко дёргается в сторону источника шума, что даже вздрагивает. В проходе стоит Хоппер, а из-за его плеча выглядывает макушка Эл. В его руках планшет с бумагами, а на лице — хмурый взгляд, оглядывающий комнату. Он явно доволен тем, как разговоры в ней тут же стихли, и ему явно плевать, что рамки с фотографиями у дверей опасно покачивались. Чудо, что они ещё не упали. — Ну что, негодники, — обращается ко всем Хоппер, шагая внутрь комнаты. Голос у него громкий и раскатистый. Уилл едва слышно усмехается, потому что это забавно — смотреть, как Хоп весь такой из себя жёсткий и властный, когда этот же человек отказывается пить горячее какао без мини-маршмэллоу, и он же смотрит одну и ту же документалку про Джорджа Вашингтона на канале History каждую ночь. И буквально вчера Уилл застал его со слезами на глазах, когда тот листал фотоальбом, который мама собрала к его с Эл выпускному: в нём было собрано столько фотографий их детства и юности, какие только смогла найти. Так что Уилл на этот образ «крутого мужика» не поведётся. — По местам! — Давай потом, — вдруг говорит Майк рядом с ним — настолько близко, что его губы едва не касаются уха Уилла. Хорошо, что Уилл тут же отошёл от окна и даже не оглянулся, потому что он сейчас совсем потерялся в ощущении дыхания Майка на своей коже и в мурашках, пробежавших по рукам и затылку. Он накрывает ладонью это место, проводя ею по коже и затем медленно вниз по шее — будто это новое прикосновение поможет памяти избавиться от ощущения губ Майка так близко к коже. (Разумеется, нет) Макс вскидывает на это бровь, а её глаза опускаются на ладонь Уилла, всё ещё прижатую к шее. — Жук, — тихо говорит он в качестве оправдания и, встряхнув головой, отталкивается от окна. Он следует за Макс с Лукасом до ближайшего столика и со вздохом плюхается на пластиковый стул рядом с Макс. Устроившись поудобнее, он, сам того не желая, переводит взгляд на соседний столик — прямо перед ним Майк сидит рядом с Дастином и его поза в точности повторяет позу Уилла: он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Уилл опускает ногу на пол и немного выпрямляется. — Привет, — кто-то говорит вполголоса позади него. Уилл поворачивается и успевает увидеть, как Эл плавно садится на стул у него за спиной и, устроившись поудобнее, наклоняется к нему, опершись на локти. Торчащие прядки на висках из-за влажности немного завились, и теперь так и норовят выбиться из голландских кос, в которые она убрала остальные волосы. Она улыбнулась ему. — Как доехал? — Хорошо, — пожал плечами Уилл. — А ты? — Без проблем, — отвечает Эл. Она нервно вертит кольцо на указательном пальце. — Но папа всё равно позвонил три раза. Уилл улыбается и вновь качает головой. — В его духе, — с улыбкой говорит он. Эл сдала на права практически в то же время, что и Уилл. Но буквально ещё месяц назад она делила машину с Уиллом и родителями. То есть сегодня у неё была первая более-менее серьёзная поездка на своей новой (хоть и подержанной) машине — если тридцать минут можно вообще считать чем-то значительным. Ну да, это же Хоп — он всё равно будет переживать. Вот вам и доказательство — он совсем не страшный. Особенно сейчас, когда он стоит в передней части комнаты: в своей поношенной футболке с выцветшим логотипом Лагеря Уайтмэн, заправленной в самые что ни на есть папины джинсы, вкупе с классическими белыми кросами New Balance — чистые, как новые, готовые к лету. И завершает образ, конечно же, Уолтер, крошечные глаза которого уставились на них всех из логотипа — весь такой лохматый и неопрятный, и, по всей видимости, «важная часть истории». Забавно. Его отчим, ходячее воплощение зефирной мягкости, прочистил горло, и негромкий гул разговоров в комнате наконец стих. Подождав, когда все глаза будут устремлены на него, он говорит: — Вожатые, — начал он, намеренно устанавливая зрительный контакт с каждым присутствующим. Он не улыбается, когда его взгляд задерживается на Уилле и Эл, но Уилл и так знает, что ему хотелось — даже отсюда видно, как блестят его глаза. — Добро пожаловать в лагерь — сезон 2023 открыт. В ответ раздаются вялые возгласы и хлопки ладонями. Хоп хмурится ещё сильнее. Из-за усов это выглядит ещё заметнее и, как следствие, устрашающе. Внезапно возгласы и хлопки становятся оживлённее, и Хоп сразу весь оживляется и выпрямляется. — Вот теперь другое дело, — говорит он довольно. Он снова прочищает горло, нервно вертя в руках планшет. — Итак, для начала — перекличка. Затем он зачитывает список в алфавитном порядке, начиная с младших вожатых. В это время взгляд Уилла соскальзывает с Хопа, проходится мимо Макс и Лукаса, и устремляется к столику, где рядом друг с другом всё ещё сидят Дастин с Майком. Уилл на мгновение ощутил долю вины: за то, что не поприветствовал Дастина до начала собрания, — и, вытягивая шею, пытается высмотреть его глазами за несуразно большой головой Майка. Но Майк, этот любитель привлекать внимание, видимо, учуял, что Уилл смотрит в их сторону, поэтому, ну конечно, он выбрал момент, чтобы бросить взгляд на столик Уилла. Как только их глаза встретились, уголки его чёртовых губ растянулись в эту дурацкую полу-ухмылку, а сам он так и засиял самодовольством и гордостью, думая, что поймал Уилла за разглядыванием. Уилл демонстративно закатывает глаза — настолько нарочито, что хоть сейчас подавай заявку на премию Оскар. Он вновь откидывается на стул, не дожидаясь реакции Майка, но он точно знает, что Майка это бесит, так что смотреть и не нужно. Макс легонько толкает его локтём. Он переводит на неё взгляд и демонстративно сосредотачивается только на ней — и ни в коем случае не на том, кто сидит в нескольких шагах от неё прямо перед его глазами. Брови Макс сведены, а подбородок выпячен вперёд, будто спрашивая: «Ты чего?». Уилл отмахивается от неё и качает головой, на что она в итоге закатывает глаза. Уилл выдергивает руку и щёлкает её по локтю. Её рука, в свою очередь, молниеносно перехватывает его пальцы и крепко сжимает. Хватка не ослабевает, и их пальцы так и остаются сцепленными — даже несмотря на то, что руки ещё скрещены. Отметив последних младших вожатых, Хоп переходит к списку старших вожатых и начинает с Уилла. — Здесь, — отзывается Уилл в ответ на своё имя. Хоп едва бросает на него взгляд, отмечая его имя на планшете, и переходит к следующему. Пока они на людях, так будет всё лето — у Хопа нет любимчиков, даже если они у него, конечно же, есть. Хоп продолжает перекличку, по одному отмечая остальных вожатых. Когда прозвучало имя Майка (он был последним в списке), Уилл даже бровью не повёл, что, по его мнению, очень круто и смело. Хоп ещё раз смотрит в список, затем он обводит взглядом комнату и, убедившись, что все на месте, переворачивает страницу на планшете, прочищая горло. — Дальше — основные правила, — говорит он, вновь взглянув на лист бумаги. Он хмурится, быстро пробегаясь взглядом по странице, прежде чем снова поднять взгляд на комнату. Его усы едва заметно дёргаются. — Все же знают основные правила, да? В ответ раздаётся хор «ага», «да» и прочих одобрительных возгласов. — Знаю, что некоторые из младших вожатых — новенькие, но правила одни и те же, как для вожатых, так и для детей в лагере, — объясняет Хоппер. Его взгляд метнулся на младших вожатых, сбившихся в кучку в углу комнаты — они слишком стеснялись присоединиться к старшим. Уилл их прекрасно понимает — сам пару лет назад был таким же. — Правила висят в Домике Вожатых, но, если хотите, я могу сейчас быстро пройтись по ним. Может, дело в том, что он задал этот вопрос неловким и неуверенным в себе подросткам перед очень дружелюбными и очень уверенными ребятами постарше. Или, может, дело в том, что он звучит почти умоляюще: как будто не очень-то и хочет снова зачитывать основные правила, о важности которых сам постоянно твердит (Уилл бы что-нибудь сказал на это, но он и так знает ответ: «Угомонись, дружок»). Но некоторые младшие вожатые за столом подняли большие пальцы в знак согласия, и Хоп явно расслабился. — Отлично, — говорит он. Он ведёт себя невозмутимо, как будто не прыгал внутри от счастья, что ему не придётся долго и муторно твердить о простой человеческой порядочности. Но всем в комнате это и так очевидно, не только Уиллу. — Если будут вопросы, дайте знать, мы обсудим их отдельно, — он делает паузу и затем добавляет: — Это касается всех. С прошлого года мало изменилось — и вы тоже. Так что должны уже понимать, что к чему. Если нужно что-то разъяснить, подойдите ко мне отдельно. Ясно? В ответ на это раздаются несколько «понял», пара «окей», и даже «принял» будто полицейский по рации, что, мягко говоря, странно, но возражений не последовало. — Хорошо, — говорит Хоп и затем вновь переводит взгляд на планшет с бумагами. Он переворачивает одну страницу, затем другую. Проходит по своим записям и затем вновь поднимает взгляд на всех присутствующих. Он начинает нервно размахивать планшетом в руках, всё ещё осматривая комнату и намеренно встречаясь взглядом с каждым. Раздаётся кашель — очевидно, в попытке разрядить обстановку. Кажется, это выводит Хопа из его странного оцепенения, и он бросает планшет на стол позади себя — раздаётся глухой стук дерева о дерево. Уилл из-за этого чуть вздрагивает, а пальцы Макс сильнее сжимаются в ответ. Хоп с усилием забирается на стол рядом с брошенным планшетом и, сцепив руки, вновь обводит взглядом комнату. — Ну а теперь — к самому интересному. Самому интересному? Хоп, конечно, вовсе не зануда, но собрание вожатых обычно проходит не так. У Уилла за плечами всего два года опыта, и каждое собрание шло чётко по инструкции: они ни разу не пропустили основные правила, Хоп ни разу не швырялся планшетом, и он точно ни разу не упоминал ни о каком таком самом интересном. Уилл тут же вспоминает, как Хоп на той неделе сказал им с Эл что-то подозрительное: «У меня для вас сюрприз в этом году». Он даже спрашивал у Макс по телефону, была ли она тогда там. Неужели самое интересное — это и есть сюрприз? Его взгляд сначала метнулся к Эл, которая уже смотрела на него — со смесью тревоги и любопытства. Затем он увидел, как её взгляд метнулся мимо него к Макс, и, повернув голову вслед, замечает, что Макс тоже перевела взгляд с Эл на него. Между ними тремя на повторе крутится одна и та же невысказанная фраза: Что, чёрт возьми, происходит? Вопреки себе его взгляд скользит вверх — туда, где виднеется макушка головы Майка как раз над головой Макс. Почти, как если бы Уилл схватил мегафон и объявил на всю комнату «Майк Уиллер, я на тебя смотрю!». Их взгляды встречаются и в глазах Майка стоит вопрос: это из-за вброса про самое интересное от Хопа, или потому, что он вновь поймал Уилла за разглядыванием. Уилл тут же снова сползает вниз по сиденью, скрываясь за Макс как за живым щитом, и с горящими ушами вновь переводит внимание обратно на Хопа. Он всё ещё ощущает на себе взгляд Макс, но взглянуть на неё не осмеливается, фокусируясь на передней части комнаты. — В этом году мы подготовили кое-что новое для вожатых, — продолжает Хоп не дожидаясь какого-либо ответа — он тут главный, и все это знают. — Небольшое дружеское соревнование, так сказать. Уилл тут же оживился, сжимая палец Макс в невольном всплеске воодушевления. Вот почему Хоп лучший! Да, он заботится о маме Уилла, он любит Эл с Уиллом и Джонатаном будто они его плоть и кровь, и он отличный директор лагеря. Но самое главное — он слишком мягкий, слишком добрый, чтобы сказать нет и закрыть тему. Раз за разом он отказывал Уиллу — и вот наконец-то он сдался. Эл хватает его за руку: ногти вцепляются в кожу, она трясёт его так, что всё тело покачивается, но Уиллу всё равно. Он изо всех сил пытается сгорбиться, но всё зазря. Вновь выпрямившись, он расправляет плечи и садится ровнее, готовясь к тому, что будет дальше. Майк Уиллер вдруг становится самым неинтересным человеком в комнате. (Это, конечно же, неправда, даже ни на йоту. Но он вполне может себя в этом убедить, хотя бы сейчас. Настолько он в предвкушении) — Вы чуть позже увидите в Домике вожатых новую доску, прямо рядом с моим кабинетом, — говорит Хоп, а его усы вновь начинают подёргиваться. — Не сегодня, так как её как раз сейчас устанавливают, так что не нужно идти туда, — он окидывает всех грозным взглядом, но ясно, что он в предвкушении от того, что собирается сказать — его буквально распирает. — На этой доске в течение всего лета будут отмечаться очки. Тут же поднимается оживлённый гул голосов, но Хоп продолжает говорить — настолько громко, что все разговоры тут же прекращаются: — Очки может заработать каждый домик, и сделать это можно разными способами, — говорит он. — Победители Лагерных игр, которые проходят раз в две недели, получат определённое количество очков. Их количество будет определено позже, не сегодня, но до первых Игр, — он прочищает горло. — Остальные очки зарабатываются по одному и присуждаются вожатыми воспитанникам. Каждому из вас выдадут рулон стикеров — с цветами ваших соответствующих домиков. Вы будете выдавать их ребятам, которые проявляют хорошие личные качества: умеют работать в команде, соблюдают спортивный дух, вызываются помочь с уборкой, вот это вот всё, — объясняет он, загибая пальцы на каждом пункте. — Когда воспитанник получает стикер, его домик зарабатывает одно очко — а когда вожатый выдаёт стикер, очко получает уже его домик. Поднимается оживлённый гул, который Хоп тут же прерывает: — И раз уж я знаю, что вы, читеры, захотите обмануть систему, то знайте — вы можете выдавать стикеры только воспитанникам из других домиков, — его глаза уставились на Эл с Уиллом, которые, вообще-то, совсем этого не заслужили. — Выдал очко — получил очко. Всё по-честному. Это… Не совсем то, чего Уилл ожидал, когда Хоп заговорил про сюрприз. Даже близко. И он этого не ожидал, даже когда Хоп заговорил про самое интересное, и уж точно не тогда, когда самое интересное оказалось соревнованием. Он представлял себе что-то вроде Дня Игр для вожатых, шанс стереть в порошок определённых личностей на вполне себе законных основаниях, но это… Это лучше. Честно. Разумно. Идеально. Вот это соревнование как надо, и Уилл даже не может злиться, что ему не удастся обойти систему, потому что этого ему вполне достаточно, чтобы остаться довольным — и, на удивление, большего ему и не хочется. Вот это он понимает — лагерь. — Что касается призов для победителей, — продолжает Хоп, намеренно растягивая паузу и нагнетая интригу. — Некоторые из вас в курсе, что в этом году у нас на один домик меньше. Сине-зелёный домик чутка подтопило прошедшей весной, поэтому там нужен ремонт. И он не закончится до конца сезона, — Хоп вновь делает паузу для драматического эффекта, и Уилл едва сдерживается, чтобы не придушить отчима. Или хотя бы не подскочить и не прокричать «Ну давай уже! Не тяни!». — Но там нужен не просто ремонт — мы там всё переделываем. Уилл и Эл вновь переглядываются, в этот раз уже с возмущением: их родители владеют этим местом, а они узнают эту информацию только сейчас с какими-то левыми людьми? (Не с левыми, конечно. Вся их группа как минимум друг с другом на ты.) — Но что ещё лучше, — добавляет он, с каждой секундой всё сильнее расплываясь в улыбке, — домик, который к концу сезона наберёт больше всего очков, получит право первым заселиться туда в следующем году. В комнате тут же поднимается гул разговоров — такой, который Хопу уже труднее унять: вопросы по типу что делать, если в сине-зелёный домик традиционно заселялись мальчики, или что делать, если ты уже прикипел к цветам своего домика, и прочие жалобы и опасения. Когда Хоппер заканчивает объяснять, как работает их новая система поощрений (детали всё ещё дорабатываются, подробности сообщат на следующем собрании вожатых), присутствующие в комнате тут же начинают говорить наперебой. В комнате ощущается какая-то новая энергия, это ощущение первого дня в лагере, только острее из-за всех этих перемен. Уилл не думал, что можно сильнее гореть от нетерпения, чем сейчас, но его буквально распирает от этого ощущения — и он чувствует, как оно сливается в такт с его пульсом. Эл уже отскочила от него, резко сорвавшись со стула, едва Хоп договорил. На руке Уилла остались маленькие следы в виде полумесяцев от ногтей, которыми она вцеплялась в его руку. Макс, всё ещё сидящая рядом, бросает взгляд через плечо: Лукас уже отсел от неё и присоединился к Майку с Дастином, и, судя по всему, у них уже идёт оживлённый разговор — вероятно, они обсуждали новое соревнование, как и все остальные в комнате. Майк заметно оживился, когда Лукас плюхнулся на стул рядом с ним, всё его лицо засияло. Уилл всё ещё смотрел на них, когда Макс повернулась к нему и расцепила их пальцы. Он с радостью поворачивается к ней, думая, что она хочет обсудить соревнование, его правила, и как всё это будет классно. Но затем их взгляды встречаются, и он видит это выражение лица, и… Тут он понимает, что этот разговор будет совсем не о соревновании. — Что? — спрашивает он, прикидываясь дурачком, будто не замечая этот её взгляд. — Не прикидывайся, — отвечает Макс, копируя его интонацию. Он сколько угодно может делать вид, что не замечает этого взгляда. Но одним взглядом Макс никогда и не ограничивается. — Мы собираемся как-то это обсудить? — Обсудить что? — неуверенно спрашивает Уилл. — Майка, — говорит Макс, уже шёпотом, чтобы сам Майк не услышал их. — Ты пялился на него. Уилл хмыкает. — Неправда, — мямлит он. — Пялился, — настаивает Макс. — И сейчас пялишься. И она права — даже сейчас его взгляд скользнул мимо неё обратно к Майку, который активно жестикулировал, пока Лукас и Дастин одобрительно кивали в такт. — Прямо сейчас. — Ой, всё, — говорит Уилл, вытаскивая ногу и пиная ножку её стула. И он в этот раз не виноват. Просто Макс не имеет права лезть в его дела, обвинять в том, что он глазеет на Майка, а потом ожидать, что он не будет на него глазеть. Она буквально его спровоцировала. Он вновь бьёт ногой по ножке стула. А Макс пихает его ногу своей. — Ты думаешь, он хорошо выглядит, — говорит она. Фраза звучит вполне нейтрально, без какого-либо обличительного тона, но в том-то и проблема: всё настолько прямолинейно, что звучит как неоспоримый факт. — Нет, — тут же говорит Уилл, отпихивая её руку и поворачивая туловище так, чтобы она не могла дотянуться. Его тело инстинктивно отвергает саму мысль о том, что Майк может выглядеть хорошо. Само это слово не для Майка — он не имеет на него права. И Уилл не позволит. — Боже, нет, я так не считаю, — продолжает он в свою защиту, хотя и знает, что отнекивается слишком бурно — это его и выдаёт, учитывая, что это вполне себе безобидная (и объективно верная) фраза. Хотя для него она безобидно не звучит. Он вновь косится на другой стол, проверяя, не привлекает ли их шум внимание Майка. К счастью, Майк с полным вниманием слушает Лукаса, поддакивая его словам, из-за чего его тонкий хвост смешно подпрыгивает в такт движениям. Уилл бы не сказал, что Майк выглядит хорошо, особенно когда видит, как с каждым движением головы из его несчастной резинки выбивается ещё больше волос. Нелепо — уже лучше. Ну или просто глупо. — Он просто… — Макс смотрит на него выжидающе, потому что его пауза определённо затягивается. — Он выглядит… — внезапно хорошо становится наихудшим словом в словарном запасе, потому что мозг у него окончательно поплыл и в нём ничего не осталось, кроме таких же одинаково бесячих синонимов к слову хорошо (привлекательно, красиво, очаровательно — да даже самое обычное мило, что совсем никак не помогает). Макс улыбается так, будто ей уже всё ясно, так что он слепо доверился тому, что мозг сам превратит его мысли в слова, открывает рот, и тут же выдаёт: — Здоровым. Макс уставилась на него. Уилл уставился на неё в ответ. — Здоровым? — повторила она. — Здоровым, — повторяет Уилл уже увереннее — и это даже близко не то, что он хотел сказать, но всё же чуть лучше, чем хорошо, и гораздо лучше любой другой чуши, которую он до этого напридумывал. Так что да, сойдёт. С этим можно продолжать. — Чем я по праву недоволен, ведь он заслужил миллиард болячек и жизнь в постоянных страданиях, потому что он мудак. Макс кивнула — слишком старательно изображая, будто верит ему. — Ловко ты это всё придумал, — говорит она. — Я серьёзно. Ещё раз кивнув, она подаётся вперёд и, положив ладонь ему на колено, несколько раз похлопывает по ноге. — Так и быть, поверю, — отвечает она с преувеличенной жалостью. Недовольно фыркнув, Уилл отталкивает её ладонь, и, скрестив руки на груди, отворачивается. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — решительно говорит он. На другом конце комнаты он замечает другого вожатого — тот тут же оживляется и начинает махать ему рукой. Его зовут Джастин, и если раньше Уилл помнил его имя только потому, что оно рифмуется с Дастином, то теперь и из-за того, что оно стоит в бланке распределения в Жёлтый домик — прямо рядом с именем Уилла. Уилл приветливо улыбнулся ему, надеясь, что со стороны это всё не выглядит так неловко, как ему кажется, и поднимает руку уже без прежнего энтузиазма. — Я знаю, что… — начинает Макс. — Хорошо, — быстро перебивает её Уилл, бросив руку. И все попытки быть вежливым с человеком, который, по всей видимости, очень даже хороший, сходят на нет — он оборачивается к так называемой лучшей подруге и прожигает её взглядом. — Я знаю, что ты хочешь обсудить это с Майком, — с удовольствием заканчивает она, и Уилл в шоке тут же выпрямляется, резко дёрнув голову в сторону того самого столика, где Майк… Даже не смотрел в их сторону. Весь ссутуленный и не особо-то и привлекательный, он был очень увлечен тем, что Дастин показывал на телефоне. И всё это к счастью для Макс (что она ещё жива) и для Уилла (что он не сядет за преднамеренное убийство). — Тише, — прошипел Уилл, придвигаясь ближе и подавляя желание закрыть ей рот рукой, а то ещё и откусит. — Ничего я не хочу с ним делать. — Знаешь, — продолжает Макс обычным голосом, — мне уже даже немного обидно, что ты продолжаешь этот спектакль со мной, из всех людей… — Какой спектакль? — скептически спрашивает Уилл. Макс откидывается на спинку стула, еле сдерживая смех. — Спектакль под названием Я ненавижу Майка, — уточнила она, уже явно не пытаясь сдерживаться, потому смешок всё равно вырывается наружу и повисает между ними. Уилл брезгливо отстраняется, плюхается обратно на свой стул и обмякает, навалившись на спинку. — Нет никакого спектакля, — тут же возражает он, но звучит это как-то капризно и жалобно. Макс аж прикусила губу, чтобы сдержать ещё один смешок, и Уилл неловко ёрзает, тряся ногой, под её внимательным насмешливым взглядом. Он видит, как резкость на её лице постепенно сглаживается, но веселье в глазах никуда не исчезает — она уже не так сильно поддразнивает его. — Да ладно уже, — начинает Макс, но уже снижая голос. Вероятно, чтобы Майк, Лукас и Дастин за столиком рядом с Джастином на другом конце комнаты их не услышали. Уилл от этого немного расслабляется. — Вы хорошо ладите, когда никто не наблюдает за вами — я это видела, я всегда всё подмечаю. Вся эта ваша тема с мы не нравимся друг другу — это чисто для вида или по какой-то другой тупой причине, которая волнует только вас двоих. Она тянется рукой назад, заводя её к противоположной стороне шеи, и собирает волосы, стягивая их в одну сторону. — Не пойми меня неправильно, — продолжает она, разделяя волосы на три пряди и начиная переплетать их, чтобы собрать их в небрежную косу, — поначалу это всё было довольно забавно, но уже как-то не отдаёт свежестью. Уилл снова ощетинился. — Во-первых, — говорит он, — я всегда свежий… — Ты прав, — соглашается Макс, Уилл на секунду впадает в замешательство от того, что она с ним согласилась — Но, — продолжает она, — есть ли вообще состояние хуже, чем несвежий? Уилл моментально теряет весь запал, пока Макс продолжает заплетать свою косу. Посмотрев в потолок и изображая глубокую задумчивость, она начинает перечислять: — Ну, например, мёртвый, гниющий, разлагающийся… — И, во-вторых, — громко произносит Уилл, не давая ей договорить, пока она, улыбаясь ему, заканчивает с косой, — любая моя неприязнь к Майку полностью на все сто процентов настоящая. Но даже сказав эти слова, он чувствует, что звучит это всё как-то неубедительно. Как будто в них отсутствует та сила, которая должна быть у таких слов. Как будто он пытается убедить самого себя точно так же, как он пытается убедить и Макс. Макс снова на это кивает — её это явно не убедило. — Хорошо, — говорит она, — и как это должно работать? Уилл вздыхает, но решает отмахнуться от неё, подыгрывая. — Что ты имеешь в виду под «как это должно работать»? — Ну, знаешь, вся эта твоя тема с «Я до одури хочу его», — объясняет она, изображая пальцами кавычки для слов, которые он вообще-то не говорил. Его челюсть на этом отвисает, а она продолжает: — У неё есть какие-нибудь побочки? Ну там, головокружение, изжога, головные боли? — она скрещивает руки на груди, имитируя его же позу, и кидает в него искренне любопытный взгляд. — Или ты настолько привык к этой несостыковке, что даже уже и не замечаешь? Челюсть Уилла, всё ещё отвисшая, с каждым словом опускалась ещё ниже. Он делает вдох, чтобы сказать что-нибудь, но в голову совсем ничего не идёт, поэтому он просто замолкает. Макс (его ужасно раздражающая подруга), судя по довольному выражению на её лице, получает удовольствие от того, как он моментально проживает все пять стадий горя буквально за раз. Уилл снова открывает рот, но ему удается выдавить только писк, так что он снова замолкает, прочищая горло. — Я до одури его… — повторяет он ломающимся голосом, запинаясь. Он снова слегка прокашливается, поднимает кулак к животу и несильно бьёт себя, надеясь стряхнуть удивление, ощутимо засевшее у него в груди. — Не верю, что ты только что мне это сказала, — продолжает он, когда наконец может. Слова его звучат чётко, но пропитаны отвращением. — Фу, — говорит он, решив, что это слово куда лучше тех, что приходили ему в голову до этого, — фу-фу-фу…. — Уилл, давай уже серьёзно, — возмущается Макс, — думаешь, я не заметила, чем ты там занимался? Уилл не знает, что она там заметила, потому что он понятия не имеет, о чём она говорит. Но всё равно ощущает, как всё лицо заливается жаром от этого обвинения. — Что? — С Лукасом, — многозначительно говорит она. Затем, в придачу к этому, она тянется вперёд и проводит рукой сверху вниз по его бицепсу — куда менее чувственно повторяя приветствие Уилла ранее. — Здоровался с одним из своих лучших друзей? — спрашивает Уилл, подняв брови. — Кстати, ты сегодня вообще забыла про личное пространство, — ворчливо добавляет он, отпихивая её руку, по ощущениям, уже в пятидесятый раз. — Флиртовал со своим лучшим другом, пока Майк стоял совсем рядом, — поправляет его Макс, тыкая пальцем в его грудь. Видимо, она тоже не считает нужным его слушать, когда он говорит. — Это не… — Уилл сбивается, предпочитая не замечать, что прямо сейчас его игнорируют, и вместо этого решает оправдываться за своё поведение: — Я его игнорировал, чтобы выбесить! — А потом ты всё равно к нему подошёл, — вспоминает Макс. И когда он открывает рот, чтобы выразить протест, она тут же поспешно продолжает: — И ты бы этого не сделал, если бы он тебе и правда не нравился, — и когда Уилл вновь решается возразить, она снова его опережает и добавляет: — Но сделал бы, если бы хотел с ним пофлиртовать. — Господи, — с раздражением говорит Уилл. — Я не флиртовал с ним. Ему хочется посмотреть в сторону Майка, убедиться, что тот не слышит их, но ему не хочется давать Макс ещё больше поводов. — Просто… — начинает он и замолкает, потому что то, что происходит между ним и Майком — в его мыслях всё кажется логичным, но подобрать этому слова он не может. Враги — слишком жёстко. Соперники — не совсем то. Друзья — уже ближе к истине, но одновременно и слишком много, и катастрофически мало. Внезапно он понимает, почему Макс негодует от английского, потому что не существует слов, которые могли бы идеально описать, кем они с Майком являются, ни одной фразы, которая могла бы всё чётко разложить по полочкам. — Просто… — Если тебе ничего в голову не приходит, значит это автоматически флирт, — перебивает его Макс. Уилл хмуро смотрит на неё. — Нет, это не флирт, — говорит он. — Почему ты такая вредная? — Почему ты такой вредный? — по-доброму парирует Макс. Уилл на это не отвечает, потому что он не знает, и Макс это улавливает — читает его, как открытую книгу, собственно, как и всегда. Черты её лица смягчаются: она всё ещё сияет, но становится серьёзнее. Она наклоняется ближе — не чтобы повредничать и вторгнуться в его личное пространство, как она делала до этого, но чтобы уже перестать на него давить (чего до этого она не делала). — Серьёзно, — говорит она тише, без всяких тычков и подколов, просто глядя ему в глаза, — что между вами происходит? По идее, это простой вопрос, ответ на который он знает, но почему-то слова застревают в горле, буквально душа его. Между ним и Майком происходит следующее: они доверяют друг другу так же легко, как и ранят друг друга, всецело и безоговорочно, и больше, чем кто бы то ни было. Это легко сказать, сложно понять, и без этого невозможно существовать. Это нелепое, но непреложное движение вперёд-назад, в котором держаться на плаву могут лишь они, но другого они и не знают, поэтому просто продолжают плыть. Иногда Уиллу кажется, что он уже устал плыть. Иногда ему кажется, что он умрёт, если ему придётся выбраться из воды. Но он знает одно: Майк чувствует то же самое, и именно поэтому они продолжают плыть. — Это долгая история, — пытается он выдать ответ, сползая ниже по стулу. — У меня есть время тебя выслушать, — говорит она непривычно нежно. Уилл снова заёрзал. Не то чтобы этот вопрос и раньше не поднимался: Макс уже много лет пытается выбить из него ответ, пускаясь в это с разной долей назойливости и искреннего любопытства, но Уилл на это не поддаётся. Всего слишком много. И всё равно недостаточно. И это — не Майк. Но ведь это Макс, и она его лучшая подруга, и на первый взгляд её резкость и угловатость не особо сходятся с его собственными, но это не так. И, наверное, его накрыло её недавней сентиментальностью. Или, может, это из-за доброты в её взгляде, которую она проявляет в более тихих и уединённых местах. Или, может, из-за того, что ему становится слишком тяжело нести эту ношу одному. Может, он слишком долго молчал, слишком часто прикусывал язык, слишком часто себя одёргивал — себе же во вред. Может, дело в чём-то одном, а может — во всём сразу. И именно поэтому он сейчас открывает рот, судорожно пытаясь понять, с чего начать. Но не успевает он и слова сказать, как стол, за которым они сидят, внезапно сильно содрогается с протяжным скрипом — кто-то запрыгнул прямо на него. Уилл резко вздрагивает и чуть не подскакивает, рывком выпрямляясь и резко дёрнувшись из-за неожиданного движения. — Приветики, — здоровается нарушитель спокойствия, коим оказывается Майк. Потому что Майк Уиллер не Майк Уиллер, если не доведёт кого-нибудь до белого каления — в частности, Уилла. — Какого чёрта? — шипит Уилл, хватаясь рукой за грудь прямо в том месте, где дико колотится его перепуганное сердце. — Не делай так больше. Скорчив ему рожицу, Майк подтягивает ногу, чтобы опереть её на спинку пустого стула рядом с ним. Край его глупых, дорогих, идеальных хлопковых шорт задирается, обнажая под собой бледную кожу бедра, усыпанную веснушками. И у Уилла нет ни малейшего желания на всё это смотреть. — О чём ты? — спрашивает Майк, и Уилл тут же переводит взгляд с бедра на лицо, вытягивая шею для лучшего обзора. — Не дышать? — Не подкрадываться, — сухо уточняет Уилл, совершенно не смущённый, указывая на Майка и его дурацкое оголённое бедро, на которое он, разумеется, вообще не смотрит. — Но это уже отдельный вопрос — разберись сам. Лицо Майка мгновенно меняется и принимает откровенно недовольное выражение. — Вот когда я умру от приступа астмы, навсегда изменив ход всей твоей жизни, надеюсь, ты вспомнишь этот разговор, — говорит он. — Обязательно, — отвечает ему Уилл с натянутой улыбкой. Он прекрасно знает об ингаляторе, который и Майк, и Лукас всё время с собой таскают на случай таких вот ситуаций. Они это делают с того самого лета, когда он познакомился с ними в тринадцать. И делают до сих пор, потому что, очевидно, астма просто так не проходит. Откуда Уиллу знать — он ведь не неудачник с неработающими лёгкими. Справа от него снова какое-то движение — не такое внезапное, как от Майка, когда тот влетел на стол. Уилл поворачивается и видит, как Макс поднимается со стула — ножки со скрежетом проезжаются по деревянному полу. — Я сваливаю отсюда, — объявляет она, — чтобы вы могли продолжить, — размахивая рукой между ними, — чем бы вы тут ни занимались. Майк нахмурился. — О чём ты? — спрашивает он. — Забей на неё, — быстро говорит Уилл, задвигая её уже пустой стул с такой силой, что он отскакивает от стола. — Что надо? — А, это, — начинает Майк, поворачиваясь, чтобы лучше видеть Уилла. Он подтягивает ногу ближе к груди и заодно придвигает к себе стул, на который она опирается. В результате, край его шорт снова задирается, оголяя бледную кожу ещё больше — да и ещё под новым углом. Не то, чтобы Уиллу было интересно — он даже и не смотрит. — Было похоже, что Макс напрягала тебя, — продолжает Майк, обнимая руками колено и сильнее сжимая ногу — по сути, от шорт теперь никакого толку, — и я тоже хотел присоединиться. — Ну спасибо, — говорит Уилл. Даже если Макс и напрягала его, а потом всё-таки оставила в покое, Майк был бы счастлив узнать, что с его-то стороны попытки работали на все сто. Потому что прямо сейчас Уилла ужасно напрягал тот факт, что шорты Майка настолько задрались, что это уже по-хорошему тянет на непристойное поведение в общественном месте или вроде того. Не то чтобы Уилл собирается что-то по этому поводу говорить, потому что для него важно, чтобы Майк понятия не имел о том, что его инициатива под названием «Побесить Уилла», так сказать, успешно инициирована. Но это уже перебор, без вариантов. Через неделю это место заполнится толпами детей: детей, которые приедут сюда заниматься творчеством и рукоделием, кататься на чёртовом каноэ в первый раз, валяться под солнцем на свежем воздухе и впитывать всю эту загадочность и очарование природы. И уж точно они не должны натыкаться на загадочность и очарование целого бедра их лагерного вожатого, открытого для любых случайно забредших взглядов. Но уж точно не для глаз Уилла. Его глаза — не из любопытных, честное слово. — Ты же знаешь, что я всегда тебя прикрою, — отвечает Майк. Уилл вновь поднимает взгляд на его лицо. Не то чтобы он до этого на что-то смотрел. Майк сверху улыбается ему с такой мягкостью, которую от него обычно не увидишь. Это, впрочем, соответствует тому, что он сказал — без той жесткости и сарказма, которые Уилл ожидал от него. Слишком искренне. Уилл хмурится и почти морщится — пойманный между растерянностью и любопытством. Чувством, которое он не может объяснить. Майк на столе заёрзал (слава богу, его нога оставалась на месте, а шорты больше не задирались, обнажая ещё больше кожи) и поправил хватку на руке. Что бы на его лице ни происходило пару секунд назад, всё уже исчезло — лицо вновь стало неестественным и натянутым. И если Уилл до этого только слегка хмурился, то теперь он хмурился по-настоящему. — Ага, — поспешно отвечает Уилл. Потому что у состояния между растерянностью и любопытством вообще-то есть своё название — неловкость. Это не очень прикольное состояние и Уиллу хочется поскорее от него избавиться. А ещё от этого знакомого гложущего чувства где-то в глубине горла, которому Уиллу даже и не нужно подыскивать название. Имя ему — разочарование. Он узнаёт его сразу — безошибочно, как собственную руку. — В общем, — говорит Майк, прочищая горло, потому что они оба не любят такие моменты, хоть и бывают в них часто. — У меня тут возникла идея, и я думаю она тебе понравится. — И в чём же она состоит? — спрашивает Уилл, с благодарностью хватаясь за возможность перевести разговор. — Ну, очевидно, что у нас теперь есть эта новая затея с соревнованием вожатых, — говорит Майк. Уилл кивает в ответ, развалившись на стуле чуть сильнее и скрестив руки на груди. — Ну да. Вообще-то я тоже был здесь, когда Хоп объявил об этом десять минут назад. Майк демонстративно закатывает глаза. — Ты можешь хотя бы пять секунд не быть таким невыносимым? Вот серьёзно, мне кажется, ты бы от этого помер. — Что-то ты сегодня слишком зациклен на смерти, Майкл, — поучительно замечает Уилл, цокая языком. — Хочешь что-то обсудить? — Вообще-то да, если ты мне-таки наконец позволишь, — огрызается Майк. Уилл небрежно машет рукой в его сторону, будто говоря: «Даю тебе слово, придурок». Но Майк, сам же себе и мешая, только и делает, что продолжает прожигать его взглядом, поэтому Уилл добавляет: — Ну давай уже. — В общем, — повторяет Майк, и Уилл плохо справляется с попыткой сдержать смех. Потому что тот факт, что Майку нужно его разрешение, чтобы заговорить — это просто чертовски смешно, и Уилл этим, определённо, будет пользоваться. — Я тут подумал, что будет прикольно, если мы устроим ещё одно соревнование. Он театрально оглядывается вокруг, проверяя, не подслушивает ли кто, а следующие слова говорит уже низким голосом, будто это секрет (как будто у них могут быть секреты в помещении, где ещё человек двадцать): — Чисто между нами. — Типа пари? — спрашивает Уилл, невольно имитируя приглушённый тон Майка. — Ага, — подтверждает Майк. — Типа пари. Уилл на какое-то время смотрит на него, обдумывая сказанное. Но даже ни на секунду не опускает взгляд вниз — на его бедро. — На что спорим? — спрашивает он. — А вот это уже отличный вопрос, — как ни в чём не бывало отвечает Майк, важно кивая. Уилл ждёт, когда Майк скажет что-нибудь ещё, но тот лишь молча смотрит на него. Уилл прям видит, как Майк пытается придумать какой-нибудь ответ для него, и непонятно — это он прикалывается или этот пустой взгляд слишком настоящий, чтобы оказаться притворством. Видимо, Майк пришёл к тому же выводу, потому что он наконец-то тихо и обречённо говорит: — Понятия не имею. — То есть, погоди, я правильно понял, — начинает Уилл, и уже даже не пытается подавить рвущийся наружу смех, потому что ну конечно Майк Уиллер обязательно бросит ему вызов и даже не продумает для него никаких условий. Это уже какой-то абсурд — под стать его оверпрайснутой футболке, пафосной тачке и неприлично коротким шортам, которые не оставляют ни малейшего простора для фантазий, когда дело касается его ног, но это не важно! А важно следующее: — Ты сейчас предлагаешь мне пари и даже не знаешь, на что мы вообще ставим? Майк отмахивается от него. — Это сейчас не важно, — сухо отвечает он. — Я бы сказал, что очень даже важно, — возражает Уилл. — Я вполне уверен, что слово пари подразумевает приз, — фыркает Уилл. — Ну, если вдаваться в детали. — Ну мы и не вдаёмся, окей? — говорит Майк. Уилл открывает рот, чтобы вновь возразить, но Майк оказывается быстрее: — Хорошо, пусть призом будет право хвастаться победой до конца жизни! — быстро произносит он, примирительно вскидывая обе руки перед собой. Стоит его рукам разомкнуться, как нога слегка опускается вперёд, стул под ней слегка двигается и, слава богу, кайма шорт сползает ниже, прикрывая больше кожи. — Да ладно, — продолжает Майк. — То есть, ты не хочешь получить возможность вечно припоминать мне о победе твоего домика над моим в каком-то идиотском лагерном соревновании? Раз уж риск узнать, какого цвета нижнее бельё Майка сегодня, миновал, Уилл чувствует себя куда более сговорчивым. И вообще это странное мелкое соперничество между ними всегда было, по сути, довольно глупым… Оно всегда было про моральное превосходство, про смакование победы и про то, как другого от этого корёжит. И к этому даже прикручивать ничего не надо было, потому что всё это было не серьёзно. — Хорошо, я понял, к чему ты клонишь, — уступает он. Он позволяет Майку самодовольно улыбнуться, а затем уже сам с самодовольной улыбкой продолжает: — Раз уж ты сейчас буквально признал, что мой домик разгромит твой. — Я вообще-то такого не говорил, но не суть, — говорит Майк, скрестив руки на груди. Он вытягивает ногу вперёд, заставляя стул качнуться назад на ножках и затем снова опуститься на пол. — Можно позже добавить какой-нибудь материальный приз, если захочется. Но мне кажется, что если мы устроим наше собственное соревнование, то это увеличит шансы на победу одного из нас в основном… — И это значит, что одному из нас в следующем году достанется хороший домик, — заканчивает за него Уилл. Майк расплывается в почти дьявольской улыбке. — О чём и говорю. — Мне физически больно произносить это, — протяжно произносит Уилл, как будто слова действительно причиняют ему боль, — но мне нравится ход твоих мыслей. — Да-да, — говорит Майк, небрежно махнув рукой. Он подаётся в сторону, поворачиваясь корпусом к Уиллу, и придвигается настолько близко, насколько вообще возможно, не меняя положения. — Ну так что — согласен? Уилл на мгновение прикидывается, словно обдумывает сказанное, специально растягивая секунды и разглядывая Майка с самым задумчивым видом. Его глаза невольно цепляются за солнечный блик на тонкой золотой цепочке, частично выглядывающей из-под его воротника. Прям рядом с ней виднеется часть волос, которые не были собраны в жалкое подобие хвостика. Влажные от пота (явно из-за отсутствия хорошего кондиционера в здании), они слегка завивались вокруг шеи.  На его лице виднелось больше веснушек, чем неделю назад, когда они с Уиллом виделись. И теперь он замечает, что кожа на носу уже начинает шелушиться, а почти металлический запах солнцезащитного крема волнами исходит от него, заполняя пространство между ними. Это нечестно, думает Уилл. Что все его ассоциации с летом плотно завязаны на всём, что связано с Майком Уиллером. Они переплелись так органично, что шанса распутать их просто нет. — Конечно, — говорит Уилл вместо своих мыслей. Потому что хоть лето и Майк навсегда выжжены в его памяти, но шанс разгромить Майка Уиллера (внезапно кажется вполне достижимой целью, чем утром) обратит его ближайшее будущее в пламя. Даже если его пауза затянулась, Майк этого даже и не замечает, потому что из него не вырывается ни одной язвительной реплики. — Идеально, — говорит он, отодвигаясь и садясь так, что он наконец перестаёт вторгаться в личное пространство Уилла. — Давай обсудим детали сегодня вечером у костра. Он убирает правую ногу в сторону и одним движением кроссовка отодвигает стул. Из-за этого металлические ножки стула со скрежетом проезжаются по деревянному полу. Он спрыгивает со стола прямо в освободившееся пространство — прямо в личное пространство Уилла, которое называется личным не без причины, но, очевидно, что Майк не владеет этим концептом несмотря на учёбу в Лиге Плюща, — переплетает пальцы вместе над головой и потягивается. Уилл наблюдает за тем, как мышцы его рук перекатываются под кожей, как выгибается его спина, как с этим движением задирается его оверпрайснутая футболка и как ему на глаза открывается больше его кожи, чем он был морально готов увидеть. Майк, который никогда не упустит возможности подразнить Уилла, довершает всё нарочито преувеличенным стоном. Уиллу повезло, что за этим раздаётся характерный, тошнотворный хруст суставов, потому что это означает, что появившаяся на его лице брезгливая гримаса выглядит совершенно естественно. — Только не надорвись, — саркастично произносит Уилл, вытягивая шею, чтобы посмотреть Майку в лицо. Вот только на уровне его глаз оказывается талия, а талия — это чересчур много обнажённой кожи и Уилл этим уже сыт по горло. — Как мило с твоей стороны — проявляешь заботу о моём благополучии, — отвечает Майк. Руки вновь опускаются вдоль тела, с ними заодно и кайма футболки, и из Уилла вырывается едва заметный вздох облегчения. — В общем, я пошёл распаковываться.  — Что ж, веселись, — торжественно изрекает Уилл. — Будь собой. Майк коротко вскидывает подбородок в знак согласия. — Бывай, — говорит он. Когда он уже собирается уйти, он снова поднимает руку и — до того, как Уилл успевает осознать, что происходит, — внезапно в его волосы зарываются пальцы, а ладонь начинает их взъерошивать, быстро и беспорядочно. Уилл внезапно давится словами, а его собственная рука тут же взлетает вверх, чтобы отпихнуть Майка, и он успевает сделать это как раз в тот момент, когда комнату наполняет громкий бесячий хохот. — Боже, отвали уже, — сердито бурчит Уилл, показывая ему средний палец. Майк, всё ещё смеясь, поднимает к виску два пальца в шутливом салюте и чуть ли не вприпрыжку удаляется, оставляя после себя только аромат солнцезащитного крема с SPF 70, всё ещё раздражённого Уилла и его взлохмаченную шевелюру. Уилл вскакивает на ноги, руки тут же взлетают, чтобы поправить причёску, и в этот же момент дверь в Главный Корпус распахивается, и Майк наконец исчезает из здания. — Как мило, — говорит Макс позади него. Уилл резко оборачивается и видит её с Лукасом и Дастином: её голова покоится на плече Лукаса, и вся троица смотрит на него, сияя от веселья. — Вы тоже можете отвалить, — невозмутимо отвечает Уилл, уже без привычного раздражения. Он вытаскивает телефон из кармана и открывает на нём камеру, чтобы использовать как зеркало. Он продолжает возиться с волосами, пытаясь сделать их нарочито растрепанными. Есть разница — и Майк всё испортил. — Мне тоже отвалить или я могу остаться? — засиял Дастин. Уилл наконец остаётся довольным состоянием своих волос после ещё пары нарочитых взъерошиваний, блокирует телефон, убирает его обратно в карман и поворачивается к нему. — Тебе всегда можно остаться, — говорит он. Потому что из всех друзей, которые составляют их сплочённую компанию, Дастин всегда на первом месте в списке тех, кто бесит меньше всего. — Интересно, — отвечает Дастин, тихонько шмыгнув носом, — учитывая, что ты не поздоровался со мной, когда я сюда приехал. Бесит меньше всего — это да. А вот по части драматизма — даже близко нет. Уилл не уверен, что кто-либо из их друзей способен единолично удерживать первое место в этой категории. — Не моя вина, что ты объявился за семь секунд до прихода Хопа, — указывает он, скрещивая руки на груди и привалившись к спинке стула рядом с Дастином. Дастин прищуривается, буравя его тяжёлым взглядом. Уилл буквально видит, как в его глазах крутятся шестерёнки, а гениальный мозг усердно работает, чтобы сформулировать реплику под стать ситуации. Однако запала уже нет, напускная бравада быстро слетает, а плечи обречённо поникают. — Понял, — наконец отзывается он, пожимая плечами. И затем на его лице тут же появляется фирменная улыбка во все зубы. Вскочив со стула, он тут же распахивает руки в пригласительном жесте. — Ну иди тогда сюда! Уилл тут же идёт навстречу, добровольно падая в объятия с тихим «уф», когда Дастин сжимает его в ответ, крепко обнимая за талию. — Ты весь вспотел, — говорит Уилл слегка приглушённо, не потрудившись даже поднять голову, чтобы нормально двигать челюстью и чётко выговаривать слова. — А чего ты хотел — я пришёл за семь секунд до начала собрания, — отвечает Дастин. Он сжимает его в объятиях в последний раз, затем слегка отстраняется, всё ещё держа Уилла в обхвате рук. — К тому же кондёр в этом здании вообще не работает, — продолжает он, держа одну руку чуть ниже плеча, а другую — на талии. — Запряги отца починить его. — Уже в списке дел, — со вздохом отвечает Уилл. Теперь, когда Дастин полностью привлёк его внимание обратно к этой проблеме, воздух в комнате вновь стал ощущаться невыносимо душным и липким, поэтому он полностью отстраняется, высвобождаясь из объятий. — Можешь попросить его заняться этим в первую очередь? — спрашивает Дастин. Уилл оглядывается через плечо и видит Хопа рядом с Эл, которая ринулась к нему с горящими глазами, как только он отпустил всех, чтобы подробно обсудить детали новой доски в Домике Вожатых. Она его вовсю забалтывает, показывая что-то на своём телефоне, а сам Хоп одобрительно кивает в ответ, но вид у него совершенно растерянный. Уилл улыбается, качая головой — уж Хопу-то стоило знать, что дай Эл хоть малейший шанс и канцтовары пойдут в ход, как оружие. — Могу попытаться, — говорит Уилл, вновь оглядываясь на Дастина. — За это я вас с Эл и обожаю, — говорит Дастин, протягивая руку и пару раз похлопывая Уилла по щеке. Уилл кривится и отступает на шаг назад. Видимо на его лице сегодня что-то написано, по типу «Залезь в моё личное пространство! Залезь!». — Если что, я всё ещё тут, — говорит Лукас позади них. Они оба оборачиваются и видят, где он, явно оскорбленный таким пренебрежением, а рядом с ним — заскучавшую Макс. Дастин сводит брови. — Да, я вижу, — озадаченно говорит он. — Мы буквально с тобой коллеги, — невозмутимо продолжает Лукас. — Я в курсе, — говорит Дастин, всё ещё озадаченно. — Это вообще, к чему сейчас? Лукас раздражённо вскидывает руки, при этом слегка задевая Макс. В ответ он получает от неё щипок в руку и тут же морщится от боли. — Я к тому, что, — раздражённо говорит он, мягко накрывая ладонь Макс своей и удерживая её пальцы, чтобы она больше не могла ими его атаковать, — почему это Уилл и Эл оказались в списке твоих любимчиков, если это ты так упорно продвигал идею поставить нас со-вожатыми? — Потому что Уилл и Эл не просили к себе особого отношения — они его заслужили, — легко отвечает Дастин, полностью игнорируя возмущение Лукаса в ответ. — И я продвигал идею сделать нас со-вожатыми, потому что я хочу выиграть Лагерные Игры, а ты у нас элитный топ-спортсмен, — пожимает он плечами. — То, что Хоп решил превратить каждое лагерное занятие в гонку за наградой — это удачное совпадение. — То есть ты используешь меня из-за моего спортивного бэкграунда? — кипит Лукас от злости. — Ну надо же, — говорит Дастин, — а мне-то казалось, у тебя одни мышцы… — Я вообще-то учусь в меде, сволочь… — Пойду прочекаю свой домик, — громко говорит Уилл, шустро отскакивая назад, когда Лукас вскакивает на ноги и полностью опрокидывает Макс, из-за чего получает от неё на редкость мрачный взгляд — и Уиллу не хочется задерживаться здесь достаточно долго, чтобы увидеть последствия этого взгляда. Он начинает пятиться, махая всей троице рукой. — Увидимся позже у костра? — Со мной — да, — кричит Макс вслед с наигранным воодушевлением. — Вряд ли Лукас доживёт до этого момента, да и Дастину может прилететь. — Обожаю вас, — кричит Уилл вслед, всё ещё пятясь от них. — Повеселитесь там! И без арестов, пожалуйста! Уилл круто разворачивается на одной ноге, чтобы преодолеть оставшееся расстояние уже лицом вперёд, как до него доносится голос Макс: — Ничего не обещаю! — и за ним следуют два пронзительных визга, которые совсем не вяжутся с образом студента аэрокосмической инженерии и чемпиона страны по студенческому баскетболу, но что есть, то есть. Уилл тихо смеётся и распахивает дверь. Как только нога оказывается снаружи, его приветствует послеполуденное солнце, а лёгкое дуновение ветра приносит короткую передышку от жары и вместе с ней хвойный аромат сосен. С закрытыми глазами он вдыхает полной грудью, подставляя лицо навстречу солнцу. Лёгкие наполняет чистое настоящее лето, впитываясь прямо в кожу, занимая своё законное место. Он открывает глаза и осматривается вокруг. Перед ним раскинулся весь лагерь: ряды домиков проглядывают из зарослей хвойной зелени — такие же близкие и осязаемые, как обещание идеального лета. И то, и другое ощущается как возвращение домой, словно новый старт посреди года, да ещё и какой! Идеальное начало лета, которое обязательно станет лучшим. И ему уже не терпится начать.

☼ ☼ ☼

— Уилл? — раздаётся голос в ту же секунду, как только Уилл переступает порог Жёлтого Домика. — Это ты? Уилл застывает в дверном проёме. Он на мгновение задерживается, крепко вцепившись в нейлоновую ткань спортивной сумки и подтягивая ремень повыше на плечо. — Ага, — отвечает Уилл после секундного колебания и переступает через порог. Раздаётся глухой приглушённый стук, следом — скрип матраса, а после по деревянным половицам звучат шаги, становясь всё громче по мере приближения. — Эй, — говорит Джастин уже громче, как раз когда его голова показывается из-за угла и он замирает у входа в спальную часть домика. Несмотря на вполне отчётливые предупреждения, Уилл от такого внезапного появления дёргается. Джастин виновато улыбается. — Ой, прости, — смущённо добавляет он, едва не втягивая голову в плечи. — Ничего, бывает, — говорит Уилл, отмахиваясь рукой. Он полностью заходит внутрь, уводя сумку в сторону, чтобы москитная дверь могла закрыться у него за спиной. Металлическая защёлка тихо щёлкает. Он ещё неловко переминается у входа, чтобы закрыть и внутреннюю деревянную дверь, всё это время чувствуя на себе взгляд Джастина и пытаясь не думать о том, насколько неловко себя чувствует. — Супер, — отвечает Джастин. Уилл вежливо ему улыбается, неловко переминаясь у входа. Он оказывается в ловушке, и его единственные пути побега — туалетная комната позади него; дверь, через которую он только что вошёл; и дверной проём, где Джастин сейчас и стоит. Кажется, до Джастина это доходит в тот же самый момент, и он сам вздрагивает от неожиданности, поспешно отскакивая в сторону, давая Уиллу пройти. — Да, ты это, заходи. Уилл кивает, продолжая неловко улыбаться. — Спасибо, — говорит он, проскальзывая мимо Джастина в спальную зону. Там всё так же, как и прошлым летом: куча громоздких деревянных двухъярусных коек, втиснутых в каждый свободный угол — за десятки лет они уже успели износиться, облупиться и покрыться сколами. По обоим концам комнаты стоят одиночные кровати на четырёх столбиках, которые почти теряются рядом с четырьмя двухъярусными койками, занимающими большую часть пространства. Всё забито. Каждый квадратный сантиметр занят. Тумбочки и комоды впихнуты во всевозможные углы и щели. Но это его место. Уже шесть летних сезонов подряд. — Я оставил тебе место получше у окна, — говорит Джастин, указывая на одиночную койку в углу у самой двери. — Но можем поменяться, если хочешь. Я не против. Уилл смотрит в сторону от Джастина, туда, где лежит его открытая сумка, бесформенно осевшая после распаковки. С одного из столбиков кровати свисает край какой-то гирлянды из фетровых фигурок. Видимо, какой-то школьный мерч, перекочевавший в лагерь? — Да не, спасибо, — говорит Уилл. Он бросает взгляд на комод и, как и ожидалось, верхний ящичек уже выдвинут и заполнен одеждой. — Ты уже распаковался, не хочу заставлять тебя всё это опять перекладывать. Джастин тут же мотает головой, уперев руки в бока. — Я правда не против, — повторяет он. Уилл не очень хорошо знает Джастина, но нетрудно догадаться, что тот не просто проявляет вежливость: он действительно весь вот такой — искренний до невозможности. А Уилл такую искренность среди мальчиков-подростков редко встречал. Это так не похоже на буйную энергию его собственной компании, что от этого становится не по себе. — Очень мило, конечно, с твоей стороны, — говорит Уилл, чувствуя неловкость. — Но кровать, которую ты мне оставил, отличная. Спасибо. Он демонстративно опускает сумку у изножья своей кровати, но часть сумки цепляется за него, и так и остаётся стоять криво. Он мягко улыбается Джастину (надеясь, достаточно убедительно), и добавляет: — Я скоро вернусь. Сгоняю обратно до машины — надо забрать пару вещей. Он начинает потихоньку пятиться к двери, как раз когда улыбка на лице Джастина становится просто огромной — открытой, тёплой и совершенно искренней. — Оки! — бодро отзывается он, махая рукой, пока Уилл идёт к выходу. — Оставлю дверь открытой! Был бы здесь кто другой, то Уилл бы напомнил, что дверь и так открыта (ну потому что иначе он бы вообще не смог попасть внутрь), но Джастин такой милый и не заслуживает его фирменного сарказма, так что Уилл просто держит язык за зубами и тихо выходит наружу. Много времени на дорогу до машины не понадобилось — годы хождения по лагерю научили его самым коротким маршрутам через тропы. Ему нужно забрать всего две сумки — магазинные пакеты-майки с диванными подушками, одеялами, парой мягких плюшевых сквишей во всех вариациях жёлтого — уж что, а цвета он сочетать умеет. Сумки не то чтобы тяжёлые, так что он бы, по правде говоря, их и с одеждой мог притащить. Но он также и не ломовая лошадь, поэтому лучше сгонять ещё раз, чем пытаться притащить всё это вместе за один заход. Вернувшись в спальню со своей маленькой армией плюшевого барахла, он вновь застаёт Джастина — тот сидит на кровати, поджав ноги под себя, пытаясь распутать гирлянду, которую Уилл уже видел ранее. Должно быть, он этим занимался до того, как Уилл пришёл в первый раз. Теперь понятно, что за звуки он тогда слышал. Уилл списывает это всё на очевидное добродушие Джастина: он почему-то решил бросить все дела и поприветствовать Уилла, едва его нога коснулась порога. И больше к этой мысли он не возвращается. — Добро пожаловать назад, — отзывается Джастин, не отрывая взгляда от своих попыток распутать маленькую фетровую фигурку из пряжи, в которой та запуталась. — Спасибо, — вновь говорит Уилл, бросая обе сумки на комод у двери и пытаясь не занимать на кровати больше места, чем необходимо. К счастью, кровать уже заправлена — остаётся только разложить разные уютные безделушки. К ещё большему счастью, Джастин не продолжает разговор и не втягивает Уилла в учтивую и до странного искреннюю беседу. Десять минут спустя на его кровати образовался настоящий взрыв жёлтого. Всякие разные подушечки и сквиши аккуратно выстроились в ряд вдоль изголовья у кровати и в углу комнаты (Уилл знает, что подушки Лагеря Уайтмэн для спины — так себе), а у изножья кровати он расстелил плед, перед этим сдвинув свою сумку к комоду, чтобы освободить побольше пространства. По его очень скромному и честному мнению, весь этот уголок очень похож на комнату из Pottery Barn Teen*, и Уилл считает, что вообще-то всем нужно брать с этого пример. — Вау, выглядит классно! — произносит Джастин, материализуясь у него за спиной. Уилл из-за этого снова дёргаётся, испуганно выдав «Господи!» и резко разворачиваясь к нему лицом. Джастин на это хмурится. — А ты пугливый, да? — Да, есть немножко, — соглашается Уилл, заставляя бьющееся сердце поубавить темп и пытаясь держать дыхание под контролем. Он скрещивает руки на груди и весь съёживается, будто если станет меньше и покрепче обхватит самого себя, то успокоится. Это срабатывает. Немножко, но всё же. — Извини, — говорит Джастин мягче. Уилл выдавливает из себя ещё одну улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно убедительно. — В общем, я правду говорю. Выглядит классно! — он складывает пальцы рамкой, имитируя фотоаппарат, и затем прикладывает их к лицу, прищуриваясь сквозь импровизированный объектив. — Как будто прямо из журнала! Уилл сам об этом только что думал. Но, услышав эти слова из уст Джастина, он тут же краснеет. — Спасибо, — говорит он, по ощущениям, уже в сотый раз за последние полчаса, ещё сильнее прижимая руки к бёдрам. Он вполоборота разворачивается, переминаясь на месте и бросая взгляд на уголок Джастина на другом конце комнаты. Он не настолько обустроен, как уголок Уилла: на тумбочке разложены несколько необходимых вещей, а на кровати лежит дополнительная подушка. Но выглядит всё мило. Особенно с этой гирляндой на изголовье кровати. И стоит ему присмотреться, как он тут же видит, что сама гирлянда состоит из фетровых фигурок солнца и луны, разделённых между собой крошечными оранжевыми помпонами. — Мне нравится эта твоя гирлянда. Очень в тему. — Купил её в Barnes and Nobles*, — гордо заявляет Джастин, отвечая на вопрос, который Уилл и не задавал, но Уилл и не жалуется. — Кучу денег на неё потратил, но выглядит действительно мило. — Определённо, — автоматически отвечает Уилл. На какое-то время в комнате повисает тишина, разговор сам собой затихает, но Джастин немного ёрзает: его глаза бегают по комнате, и он явно ищет новую тему для разговора. Уилл не имеет ничего против Джастина (он и правда милый), но за последние полчаса его социальная батарейка успела разрядиться. К тому же Джастина он пока что не особо-то и знает, а ещё подкрадывается его привычная дневная сонливость — будто облако постепенно затягивает солнце. Как по команде, едва подумав о том, что он в это время уже весь уставший, его одолевает зевок — как раз, когда Джастин открывает рот, чтобы что-то сказать. Джастин на секунду замолкает, затем словно спохватывается, и на его лице появляется более мягкая версия его сияющей улыбки. — Подустал? — спрашивает он, скрещивая руки за спиной. — Да, сорян, — смущённо отзывается Уилл. Он пару раз промаргивается, в надежде, что это как-то его взбодрит, потому что послеобеденный сон сразу после приезда не входил в его планы, но это никак не помогает. Он знает себя и осознаёт, что если не уснёт на кровати прямо сейчас, то уснёт позже за столом в столовой или стоя в душевой, или, что ещё хуже, на бревне у костра. И тогда он свалится прямо в огонь и встретит свой пылающий конец. И потом, уже будучи призраком, ему придётся будет смотреть на эффектные фотки Майка в сторисах в инсте в память о нём. Наверное, самое разумное решение сейчас — отоспаться, пока можно. — Я пойду… — Да, конечно, — мягко перебивает его Джастин.  — Я всё равно собирался в столовку. Он разворачивается, чтобы уйти, но как только доходит до двери, останавливается и, держась за косяк, оборачивается, чтобы вновь взглянуть на Уилла. — Кстати, ты сегодня придёшь к костру? — Я думаю, Макс сожжёт домик прямиком со мной, если я не приду, — отшучивается он, но, увидев тревогу на лице Джастина, тут же сдаёт назад. — На самом деле нет, не сожжёт, — поспешно добавляет он, нервно посмеиваясь. Он так старался не включать свой обычный сарказм, который был нормой с его друзьями, что успел и забыть, что говорить такие вещи — не совсем норма тоже. Особенно парню, с которым ты делишь один домик и которому ты только что намекнул, что твоя лучшая подруга может этот домик сжечь. — Я к тому, что… — он на секунду колеблется, думая, стоит ли объяснять, что Макс ну просто вот такая, но решает этого не делать, чтобы его не изгнали из домика до начала лагерной смены. — В общем, я точно буду у костра. Паника слетает с лица Джастина так же быстро, как до этого и появилась. На лице появляется улыбка, и он единожды кивает. — Супер, — говорит он. — Тогда увидимся. Он уходит не сразу и выглядит так, будто отчаянно хочет сказать что-то ещё, но не знает что. Наконец, он разворачивается и исчезает в дверном проёме. И затем Уилл слышит, как обе двери домика открываются и тихо закрываются позади него. Уилл, не двигаясь, ждёт ещё немного, чтобы убедиться, что Джастин точно не вернётся с очередной порцией своей утомительной бодрой беседы. И только после этого он выдыхает, осознавая, что всё это время задерживал дыхание. Ему даже немного неловко: уж лучше жить со слишком милым Джастином, чем с каким-нибудь мудаком, но он точно не тот тип, кто выдержит больше пяти минут бодрого смол-тока* ни о чём. Всё норм. Он как-нибудь выдержит, а лето всё равно обещает быть отличным. И когда недели начнут ползти одна за другой, он узнает Джастина получше — вместе с его весёлым, ничем не омрачённым настроем. И, может, рядом с ним Уилл тоже станет чуточку лучше. Наверное, по этой причине Хоп изначально и поставил их в пару — чтобы у Уилла появился человек, который не станет в ближайшее время поджигать домики. (Макс, конечно, не стала бы жечь домики. Особенно с Уиллом внутри. Ну, наверное)

☼ ☼ ☼

— Уилл, — раздаётся где-то над ним голос, — если ты не проснёшься прямо сейчас, то я сожгу этот домик дотла прямо с тобой внутри. Уилл с трудом разлепляет глаза, щурится и поднимает взгляд на нависшую над ним Макс: её руки упёрты в бока, и она явно недовольна. Рядом с ней стоит Эл: она выглядывает из-за её плеча, буквально сияя весельем и щедро намазанным шиммером. Они обе залиты оранжевым светом, и волосы Макс будто вспыхивают этим сиянием — пугающе похоже на пожар, который она ему обещает. Уилл приподнимается на локте и бросает взгляд через плечо, выглядывая через прикроватное окно. Когда он лёг спать, на улице было ещё светло. Настолько светло, что ему пришлось использовать одну из подушек в качестве импровизированной маски для сна. Теперь же, золотой вечерний свет так упорно льётся в комнату, что Уилл удивлён, как он вообще умудрился всё это проспать. — Чёрт, — заторможенно говорит он, прочищая горло. — Сколько время сейчас? — Время поднять задницу, — бесполезно отвечает Макс. — Семь тринадцать, — услужливо добавляет Эл, держа перед ним телефон. Уилл щурится, пытаясь рассмотреть на дисплее цифры 7:13 на фоне цветущего луга. — Чёрт, — вновь произносит Уилл. — Вот именно, — отвечает Макс. Уилл полностью садится на кровати, вдавливая ладони в глаза в надежде, что это как-то поможет ему проснуться. — Костёр начался в семь, да? — спрашивает он, всё ещё удерживая ладони на глазах и не желая смотреть на Макс, когда та ответит. К его удивлению, отвечает Эл, а не Макс. — Так и есть, — говорит она ровным тоном, потому что это правда. Уилл убирает ладони от глаз и поднимает взгляд. И причина, почему ответила Эл, становится тут же ясна — она просто закрыла рот Макс ладонью и не даёт ей ничего сказать. Уилл почти что смеётся, но вовремя передумывает: Макс ведёт себя покорно сейчас только из-за Эл, но Уилл от неё таких поблажек точно не дождётся. — Всё в порядке, — продолжает Эл, и её голос гораздо добрее, чем Уилл того заслуживает. — Мы просто придём с эффектным опозданием. — Меня устраивает, — говорит Уилл. Сбросив с себя плед, он перевешивает ноги с кровати. Эл тут же отступает на шаг, утягивая Макс за собой, чтобы дать ему немного места. Встав, он тут же шарахается вправо, опасаясь, что Макс кинется за ним, но та остаётся на месте. Уилл мимоходом задумывается, а не убедить ли Эл бросить свою драгоценную Калифорнию с её погодой и перевестись с ними в Нью-Йорк, чисто чтобы использовать её как живой щит между ним и Макс. — Я только обувь надену и буду готов выходить, — говорит он, сонно волочась к обуви с носками, лежащими на полу у изножья кровати. Он нагибается, чтобы схватить носок и натянуть его на ногу, но останавливается на полпути, упираясь руками в бёдра, задумавшись. — Я ещё зубы почищу, — добавляет он, потому что во рту всё пересохло. Он хватает пасту и щётку с комода, на котором оставил их до этого, и направляется к ванной на другом конце домика. — А переодеться? — кричит Макс вдогонку, освободившись из рук Эл. Уилл выдавливает немного пасты на щётку и смачивает всё это под краном. — Зачем это? — спрашивает он. — Так ты уже был в этой одежде сегодня, — замечает Эл, выглядывая из-за угла. Ванные в домиках для мальчиков и для девочек ничем не отличаются (по крайней мере мама точно в этом клянётся), но Эл всё равно морщит нос, оглядывая комнату. — А ещё ты в ней спал, — вклинивается Макс, выглядывая из-за Эл. Она смотрит на ванную с тем же отвращением, хотя вообще-то Уилл первый, кто в принципе использует её в этом сезоне, а до этого её отмыли прямо перед их приездом. К тому же у них обеих и так есть опыт делёжки ванны с Уиллом — так что у них уже должен быть иммунитет к парнячим ванным комнатам. Он чуть ли не закатывает глаза, но всё ещё побаивается Макс. Да и реакция ещё заторможена последними остатками сна, поэтому этого и не делает. — И? — спрашивает он слегка невнятно из-за зубной щётки во рту. Макс сильнее хмурится, Эл же просто качает головой — с той невольной теплотой, которую даже и не пытается скрыть. — Просто надень это и всё, — вздыхает она и кидает взгляд через плечо на Макс, которая уже открыла рот для очередной реплики. — Не жалуйся, — Макс на этом тут же захлопывает рот. — Так мы хотя бы выйдем раньше. — Мне, конечно, немного обидно, но она права, — вставляет Уилл, всё ещё с щёткой во рту. — Не понимаю, что ты там бормочешь, — огрызается Макс. Уилл вытаскивает щётку изо рта. — Я сказал, что ты та ещё вредина, — говорит он. Но всё равно получается смешно, потому что он из всех сил пытается не дать смеси слюны и пасты вытечь прямо на футболку, иначе придётся переодеваться. Но теперь его хотя бы понимают. Макс закатывает глаза, но и не пытается придушить его или хорошенько врезать, так что это маленькая победа. — Буду ждать снаружи, — фыркает она, после чего разворачивается и выходит из домика. Уилл наклоняется над раковиной, сплёвывает и начинает полоскать рот. — Что это с ней? — спрашивает Эл, всё ещё держась за дверной косяк и просунув внутрь только руку и часть головы — словно больше ни одну часть своего тела она пускать сюда не собирается. Раз уж Макс вышла из домика, Уилл позволяет себе закатить глаза. Схватив полотенце с крючка рядом с раковиной, он вытирает рот. — Честно, — выдыхает Эл, когда Уилл проскальзывает мимо неё обратно в спальню, чтобы надеть носки с обувью. — Мне кажется, она немного не в духе, потому что не успела днём поспать. — Понятно, — понимающе отзывается Уилл, нагибаясь за носками. В этом есть смысл — за последний год их диван в гостиной общежития повидал немало дневных дремот. Уилл прекрасно помнит, какой становится Макс, пропустив свой дневной сон, и у него абсолютно нет желания повторять этот опыт. Как только они доберутся до костра, он обязательно проследит, чтобы она сидела поближе к Лукасу. — Понятно, — повторяет Эл, уперев руку в бок, следя за тем, как Уилл зашнуровывает свои кроссовки (петельками, потому что нормально завязывать шнурки он так и не научился). Уже полностью обутый, он поднимается на ноги, и она окидывает его с ног до головы. — Готов? — Ага, — тут же отвечает Уилл, по привычке похлопывая себя по карманам — хотя сейчас ему ключи и бумажник не то чтобы нужны. Эл вскидывает вверх два больших пальца и, развернувшись на пятке, направляется к двери. Уилл спешит следом за ней, но вдруг вспоминает кое-что важное. — Погоди, — говорит он. — Я ж ничего не вижу. Эл тут же тормозит и через плечо бросает на него раздражённый взгляд. — Уилл, — мрачно произносит она. И Уилл очень рад, что из-за замутнённого зрения он не может рассмотреть все нюансы раздражения на её лице — иначе он бы, наверное, испугался ещё сильнее. — Прости! — говорит он, выставляя ладони вперёд в надежде задобрить её. — Я снял линзы перед сном! — Я тебя, конечно, люблю, но меня это не волнует, — говорит Эл. — Давай, надевай очки и пошли уже. Уилл делает недовольное лицо. — Я не хочу надевать очки… — А я не хочу, чтобы Макс прикончила тебя за твою медлительность. Но я не буду её останавливать, если ты в течение следующих двадцати секунд не выйдешь наружу, — ласково отвечает Эл. — Ладно, очки так очки, — говорит Уилл, чуть ли не врезаясь в комод в спешке, пока пытается добраться до очков — те всё ещё в футляре и засунуты в боковой карман его (почти неразобранной) сумки. Он достаёт очки и надевает их в рекордные сроки, и ровно в тот момент, когда его зрение становится чётким, он замечает, как улыбка Эл теплеет и становится по-настоящему искренней. Он выходит с ней из домика и спускается вниз по ступенькам, где как раз в ожидании сидит Макс. Спустившись с лестницы, Эл перехватывает Макс за запястье и одним плавным движением тянет её вверх, переплетая пальцы и утягивая её по тропинке к главной дороге. Уилл неспешно идёт следом за ними. Из-за своих длинных ног он может позволить себе более расслабленный шаг на пути к озеру на окраине лагеря. Жёлтый домик находится к озеру ближе всех остальных, так что долго им идти не приходится. Но запах костра настигает их раньше, чем они вообще его видят: узнаваемый запах горящих дров словно манит их дальше по тропе. Теперь, когда цель кажется уже почти осязаемой, все трое одновременно ускоряют шаг. Наконец, они заворачивают за угол, а деревья расступаются перед ними, открывая вид на широкую поляну, где в самом центре радостно полыхает зарево костра. Другие вожатые раскинулись то тут, то там: основная масса сидит вокруг костра, другие валяются на траве поодаль, возясь с проектором; а ещё несколько человек устроились на крыльце Домика творчества, выходящего прямо на поляну. И среди всех них взгляд Уилла тут же выхватывает три знакомых лица — единственные, которые он замечает в свете костра. — Простите за наше опоздание! — тут же говорит Эл, как только они оказываются в зоне слышимости, и подбегает к брёвнам, где сидят их друзья. Макс выпутывается из руки Эл и тут же располагается на свободном месте рядом с Лукасом. Эл поворачивается к Дастину, прижав руки к бокам. — Ты был прав, — говорит она. — Он спал. На лице Дастина расплывается широкая улыбка — в тот же самый момент, как лицо Уилла хмурится. — Каждый должен мне пять долларов, — объявляет он всем, кроме Уилла. — Оплату принимаю наличкой или переводом через Venmo или Apple Pay. Только не через Zelle — это касается тебя, Уиллер. — Никто не будет тебе ничего переводить, потому что никто в твоём споре и не участвовал, — огрызается Майк. — Мы и так знали, что он спит. — Мне не нравится этот разговор, — вставляет Уилл. — Ну, зато ты его не проспал, — отвечает Эл, пожимая плечами. Вообще, это грубо — она ведь его сестра и всегда должна быть на его стороне, но это редко бывает. Особенно сейчас — он пытается протиснуться мимо неё, направляясь к свободному месту рядом с Дастином (лишь бы не садиться на единственное оставшееся место), но она тут же смекает, что он пытается сделать, и буквально подталкивает его к Лукасу, чтобы метнуться вперёд и плавно устроиться рядом с Дастином. Он останавливается перед ней, гневно глядя ей в лицо. На это она показывает ему язык и вскидывает два пальца в знак мира. — Как же я иногда тебя ненавижу, — говорит он. Он обречённо направляется к месту рядом с Майком, плюхается рядом с ним и снова отказывается поднимать на него взгляд. — Аккуратнее, Уилл, — делает замечание Макс с места рядом с Лукасом, который благоразумно держит язык за зубами. — Боюсь, ты начинаешь звучать как типичный мизогинный мужчина. Уилл закатывает глаза. — Я не ненавижу женщин, — бурчит он. — Ну если только двух. — Ну конечно, сильные женщины тебя пугают, — бросает Макс с понимающим, но пренебрежительным видом, а затем перегибается через Лукаса и щёлкает пальцами перед Дастином. — Эй, передай мне шпажку. Маршмэллоу захотелось. Дастин наклоняется за упаковкой шпажек, стоящей у бревна, где он сидит, вытаскивает одну и через Лукаса передаёт её в протянутую руку Макс. — На, держи, — говорит он, и затем тянется за ещё одной, — и тебе тоже, — продолжает он, передавая ещё одну сидящей рядом Эл. — И… Ой. Ой как раз кстати, потому что ой означает, что упаковка пустая, и это, в свою очередь, означает, что Уиллу шпажки не досталось, и это также означает, что Уилл останется без сморов*, и также это означает, что Уиллу остаётся только добровольно броситься в костёр, и плевать на сторисы Майка, которые он выложит об этом в инсту. — Да вы серьёзно сейчас? — жалуется Уилл, мечась взглядом между Дастином, который уставился на пустую пластиковую упаковку (будто одним взглядом можно материализовать ещё одну шпажку для Уилла), и Макс, которая с триумфом держит собственную шпажку. На лице её расплылась коварная ухмылка, направленная прямо на Уилла. — Вот что бывает, когда не уважаешь женщин, — пропела она, помахивая шпажкой в воздухе. Она тянется к пакету с маршмэллоу, лежащему между ней и Лукасом, хватает один кусочек, насаживает его на острый кончик шпажки и затем протягивает её к огню, позволяя пламени облизывать белый шарик. — Макс, — одёргивает её Лукас. — Не вредничай. Макс задумчиво постукивает пальцами по подбородку, прикидываясь, будто всерьёз обдумывает предложение. — Хмм, — протягивает она, уставившись в небо. Она остаётся в этой позе ещё несколько секунд (явно дольше, чем нужно), но Уилл и сам любит устраивать драму на пустом месте, поэтому не может её осуждать. — Нет, — наконец произносит она, поворачиваясь к Лукасу с приторной улыбкой. — Не думаю, что это возможно. Лукас виновато улыбается Уиллу, и Уилл принимает извинение, потому что тот хотя бы попытался. И, если честно, Уилл ранее и правда немного его подставил. А вот с Макс он ещё не закончил. — Ты не можешь поесть вместе с Лукасом? — предпринимает он ещё одну попытку. — Нет, — отвечает Макс. Уилл обиженно надувает губы. — Почему? — Потому что фиг тебе, вот почему. Из Уилла вырывается обречённый стон. — Ну почему ты всегда такая… — Держи, — раздаётся чей-то голос рядом с ним, и Уилл дёргается, инстинктивно отодвигаясь. А это всего лишь Майк, про присутствие которого он полностью забыл — главным образом из-за того, как он старательно пытался не смотреть в его сторону. Уилл тут же заставляет себя успокоиться (он столько раз шарахался за этот день, что ему уже становится неловко) и наконец поднимает взгляд на своего соседа по бревну, который предлагает разделить вместе с ним шпажку. — Можем просто есть с моей. Уилл совершенно не хочет этого делать, но отказываться напрямую тоже не вариант, потому что Майк (вместо того, чтобы устраивать очередную перепалку) внезапно проявляет редчайший акт доброты, и если Уилл откажется, то мудаком уже будет выглядеть он, а он вообще-то не мудак. Мудак — Майк, и вообще-то ведёт себя по-мудацки прямо сейчас, потому что он, вероятно, уже пришёл к тому же выводу, который сейчас лихорадочно пытается сформулировать у себя в голове и Уилл, и фактически загнал его в ситуацию, где сказать «нет» невозможно. И хоть Уилла это ужасно раздражает, но сморов ему хочется больше. Так что… Где-то ты выигрываешь (например, главный перекус у костра), где-то — проигрываешь (воображаемые односторонние битвы у себя в голове). Что поделать. Се ля ви* или как там его. — Спасибо, — говорит Уилл, пытаясь звучать максимально нейтрально, потому что Майк делает ему одолжение, а мама с детства вбивала ему в голову, что на вежливость нужно отвечать вежливостью. (А ещё она вбивала ему, что на дерзость надо отвечать дерзостью, и, видимо, из-за этого они с Майком готовы друг другу глотки перегрызть, если только обстоятельства не вынуждают их делить одну несчастную шпажку на двоих.) — О! Они умеют ладить, — пропела Эл справа от него, с восторгом насаживая свой кусочек маршмэллоу на шпажку. Уилл бросает ей раздражённый взгляд, и затем снова смотрит на Майка в ожидании его реакции — но тот лишь тянется куда-то в сторону, достаёт ещё один пакет с маршмэллоу и протягивает его Уиллу, повернув к нему открытую часть упаковки. Уилл поджимает губы и достаёт один кусочек. — Ты сегодня непривычно добр, Майкл, — замечает Уилл. Потому что так и есть, учитывая все их предыдущие взаимодействия за сегодняшний день. По ощущениям, будто это было сто лет назад, а не несколько часов назад — но это всё из-за дневного сна, он сбивает восприятие времени так, что после него всё кажется уже следующим днём. Он аккуратно насаживает маршмэллоу на шпажку. Дерево уже покрыто липкими следами от предыдущих кусочков, поэтому действует он гораздо осторожнее, чем это делали девчонки, двигаясь с почти чрезмерной точностью. Майк рядом с ним негромко усмехается. — Только не привыкай, — предупреждает он, но в голосе слышится игривость и тепло.  Вот такое поддразнивание Уиллу нравится: когда кровь начинает нестись по венам в предвкушении. Не то, которое оседает в сердце тяжёлым камнем, таща за собой всё настроение прямиком вниз. — И не задерживайся. Я хочу ещё пару кусочков. — Да-да, конечно, — бубнит Уилл, перехватывая шпажку поудобнее и позволяя гравитации делать своё дело: ещё один белый шарик присоединяется к тем, что уже поджаривают над огнём Эл и Макс. Он несколько раз прокручивает деревянную шпажку между пальцами, следя за тем, чтобы огонь подрумянил каждую сторону. Эл убирает от огня свой идеально золотистый кусочек, и Уилл бросает взгляд на кусочек Макс, который всё ещё жарился над огнём и был уже такой чёрный, что кажется, будто он сам уже скоро загорится отдельно от костра. Уилл брезгливо морщит нос, но только он открывает рот, чтобы как-то это прокомментировать, как Дастин тут же его опережает: — Итак, Майк, — говорит он, складывая руки перед собой, — мы собираемся обсудить слона в комнате? Из-за их вынужденной близости Уилл прям ощущает, что Майк рядом с ним напрягается. Он позволяет словам какое-то время повисеть в воздухе: он либо не понимает, что Дастин там несёт, либо как раз абсолютно понимает. После этого он прочищает горло и говорит: — Мы вообще-то не в комнате, — спокойно замечает он, голос у него ровный до невозможности, и Уиллу почти хочется похлопать его по спине за такое достижение. — И никакого слона здесь нет. — Не пытайся переумничать главного умника, умник, — хмыкает Дастин. — Факт, — говорит Эл, даже не отрывая глаз от сборки своих сморов, с абсолютной точностью складывая их вместе. — Ну так объясни через рот, как большой мальчик, — отвечает Майк. Дастин закатывает глаза с максимально возможной драматичностью. — Я про гитару, Уиллер, — поясняет он, небрежно махнув рукой куда-то позади Майка. Уилл откидывается назад, чтобы посмотреть и, к его удивлению, по другую сторону бревна подальше от костра действительно стоит гитара. Ещё раз, из-за того, что он слишком сосредоточенно старался не обращать внимание на Майка, он абсолютно упустил тот факт, что у Майка всё это время был целый музыкальный инструмент. — Ты вообще знаешь, как на ней играть? — Да, я знаю, как на ней играть, — хмыкает Майк, сразу уходя в оборону. Уилл бросает на него взгляд — и вот теперь уже Майк избегает смотреть на Уилла: он уставился на свои нервно двигающиеся руки и теребит кольцо на большом пальце, то снимая его, то надевая обратно. — Только не начинай психовать, — говорит Лукас, передавая Макс крекер, чтобы её обвисший пузырящийся кошмар вместо маршмэллоу было куда положить. — Ты не знал, как играть на ней, когда покупал её. Майк посылает Лукасу обиженный взгляд и этот взгляд так и кричит «ну спасибо, бро». — Ну… — выдыхает Майк. — Один парень из общаги умеет играть, вот он и научил меня. Ерунда.  — Вовсе не ерунда, — мягко поправляет его Лукас. — По-моему, это круто, чувак. — Очень круто, — соглашается Эл с набитым ртом — вокруг губ размазаны шоколад и липкий маршмэллоу. — Офигеть как круто, — добавляет Дастин. — Да ну, отстой какой-то, — добавляет Макс. Если Эл поедает сморы просто неаккуратно, то у Макс это уже настоящая катастрофа: по её подбородку стекает липкий маршмэллоу, в уголках рта размазан шоколад, а к ним обоим прилипли крошки крекера. Лукас рядом с ней тяжело выдыхает, тянется куда-то назад и достаёт бумажные полотенца. — Не вредничай, — отчитывает он её снова, и затем отрывает одно полотенце и протягивает его ей. Макс выхватывает полотенце из его руки, сминает его и перекидывает через плечо. — Спроси в третий раз и увидишь, что случится. — Я вообще-то не спрашивал, но ладно, понял, — говорит Лукас. — Думаю, это круто, — слышит свои собственные слова Уилл. Он сам удивлён, что сказал такое про Майка. Тот после слов Макс слегка поник, сгорбившись ещё сильнее, чем обычно — а осанка у него и без этого кошмарная. Но после слов Уилла он выпрямляется настолько, насколько его и без того искривлённый позвоночник позволяет. Уилл чувствует на себе его взгляд — такой обжигающе пристальный, как и жар костра. Пространство между их бёдрами. Они почти касаются, но не совсем. В обычной ситуации Уилл на него в ответ и не посмотрит. В обычной ситуации Уилл направит всё своё внимание на румянящийся над огнём маршмэллоу, с предельной точностью следя за тем, чтобы соотношение поджаренного и белого было идеальным для максимальной тягучести. В обычной ситуации Уилл не будет потакать Майку Уиллеру, потому что стоит ему это сделать — Майк либо начнёт наглеть, либо пойдёт на попятную. Сегодня Майк проявил к нему доброту, предложив шпажку для маршмэллоу. И, возможно, это кажется мелочью, но для Уилла это словно протянутая оливковая ветвь*. Длинная, тонкая, оливковая ветвь, которую легко можно сломать и выбросить, как только она станет не нужна, но всё же оливковая ветвь. Глаза Уилла встречаются с Майком. На лице появляется улыбка, маленькая и сдержанная — но только для Майка. Его взгляд ненадолго задерживается, и он замечает, как губы Майка едва заметно дёргаются, складываясь в собственную почти личную полуулыбку, а затем Майк хватает позади себя упаковку крекеров и плитку шоколада, удерживая их между ними. Ещё один мирный жест — никак не связанный с оливковой веткой, но всё равно своего рода временное перемирие. Уилл протягивает руку, и Майк опускает шоколад с крекерами в его подставленную ладонь, прижимая их к ней. Их большие пальцы мимолётно касаются друг друга. Уилл об этом даже не задумывается и не обращает внимания на фантомное ощущение, оставшееся после прикосновения. Он тут же начинает собирать свой смор: с хрустом ломает плитку шоколада и крекер пополам, складывая их друг на друга, а затем зажимает между ними маршмэллоу, придерживая его второй половинкой крекера и осторожно вытаскивая шпажку. Всё это время он ни разу не поднимает взгляд на Майка. Вместо этого, он без слов передаёт ему шпажку обратно, прикидываясь, будто смору нужно постоянное наблюдение, иначе тот развалится. Майк осторожно берёт шпажку из его рук. В этот раз их пальцы не соприкасаются. И Уилл этим не разочарован. Он обеими руками сжимает своё липкое творение и надкусывает.  Вкусно. Ему тепло от костра, смутно осознаёт он. И ему тепло от Майка, нехотя признаёт он. Он откусывает ещё раз. Всё ещё вкусно. Боковым зрением он видит, что Майк насаживает следующий маршмэллоу на их общую шпажку. Напротив них Макс всё-таки сдалась под напором Лукаса привести её перепачканное лицо в хоть какой-то порядок. Эл закончила со своими сморами и откинулась назад, вытянув руки за спиной, и наблюдает за остальными вожатыми вокруг. Дастин сидит в телефоне: вероятно, переписывается с Сюзи. Майк прожаривает маршмэллоу до хрустящей корочки: он так тщательно прокручивает шпажку, чтобы маршмэллоу ни при каких обстоятельствах не стал напоминать творение Макс. Уилл инстинктивно вновь сморщивает нос — в смеси отвращения и осуждения. Ещё один укус его идеально выверенного смора с безупречным балансом крекера, шоколада и маршмэллоу — всё ещё вкусно. Одновременно с Эл он оглядывается вокруг и обводит взглядом картину перед собой: закатное солнце и шлейф красок, которые растекаются и смешиваются за ним, пока оно тонет за горизонтом; озеро позади них с идеальным мерцающим отражением картины, нарисованной небом — её двойник, но прекрасный в своём очаровании; его любимый Домик творчества, гордо возвышающийся посреди всего этого, центр его идеального пейзажа; и люди, собравшиеся здесь, чтобы разделить этот момент — его люди, все до единого. Может, он и не близок со всеми этими людьми. Может, он и не знает Джастина и остальных так хорошо, как Макс, Эл, Дастина, Лукаса и Майка, но Джастин — тоже его человек. Любой, кто добровольно каждое лето подписывается на жару, жуков и грязь, также едет сюда и ради других вещей: ради сморов у костра; ради фильмов на проекторе; ради шанса влюбиться в озеро, которое настолько кристально чистое, что отражает всё, что есть на небе, и его ещё прославляют за это воровство. Ради детей, которые приедут в лагерь уже на следующей неделе. Ради возможности обменять свои летние каникулы на заботу об этих детях, на сломанные кондиционеры и на жару с жуками и грязью — и всё равно хотеть быть здесь, а не где-либо ещё. Это его люди, думает он, оглядываясь вокруг. При виде лиц, сидящих у костра, в его сердце вспыхивает что-то особенное: некоторые перепачканы остатками сморов, другие смотрят на эти остатки с усталым раздражением, но всё равно с частичкой тепла; а у некоторых россыпь веснушек такая яркая, что могла бы затмить звёзды, проступающие на небе — если бы он только разрешил себе смотреть. Но и за ними — в силуэтах, разбросанных вокруг, — тоже его люди, выкроенные из той же самой ткани, что и он сам, и возвращающиеся сюда каждое лето; усталые, но преданные всему этому. Ему иногда неловко в общении с людьми. Он может быть чутка застенчивым, очень дёрганным и ужасно жадным до собственного времени. Но он ни за что не променяет лето здесь на что-либо ещё.

☼ ☼ ☼

Чуть позже, когда небо постепенно растворилось в сумерках, а некоторые вожатые начали понемногу расходиться по своим домикам, их шестёрка тоже поднялась обратно, оставляя костёр другим желающим. Макс, не сомкнувшая глаз этим днём, валилась с ног, и Эл, мягко обхватив её за руку, тащила её обратно вверх по тропинкам — точно так же как ранее вниз к костру. — Всем спокойной ночи, — говорит Эл, подходя к развилке, от которой тропа к домикам девочек уходит вверх направо. Лукас делает шаг вперёд и целует Макс в лоб. Затем от остальных четверых раздаётся хор прощаний, и девочки отчаливают. Единственное прощание, которое они получают от Макс, — небрежно брошенные через плечо два пальца. Парни продолжают путь до своих домиков, и та часть Уилла, которая всегда поддаётся ностальгии (и всегда готова петь), начинает отзываться собственной мелодией. Макс и Эл одни из самых важных людей в его жизни. Он любит их всем сердцем и не может представить их компанию без них. Но в самом начале были только они четверо — мальчишки с огромными глазами и сияющими лицами, которые и представить себе не могли, что, подбирая палки с земли и придумывая с ними целые приключения, они создают дружбу и воспоминания, которые определят всю их юность. Настолько, что это всё перешло вместе с ними и во взрослую жизнь — и, похоже, затухать не собирается. Они доходят до Жёлтого и Синего Домиков — первых из домиков мальчиков, стоящих как раз друг напротив друга. Зелёный Домик Лукаса и Дастина находится дальше по тропе, и оба парня поворачиваются к Уиллу и Майку с видом, как будто из них выжали все соки. — Доберитесь домой без приключений, — шутит Дастин, переводя взгляд с одного домика на другой — оба в поле его зрения. — Да-да, — отмахивается Майк, поправляя гитару за спиной и подтягивая её повыше для удобства. — Вы тоже. — Спокойной ночи, — говорит Лукас, улыбаясь обоим. — Увидимся за завтраком в столовой? — Я буду там в ту же секунду, как она откроется, — обещает Уилл, потому что, может, у него и есть привычка проспать полдня, но ради завтрака он готов функционировать даже по утрам. — Весь год мечтал о панкейках из Лагеря Уайтмэн. Бровь Дастина вздёрнулась. — Разве Хоп не печёт их тебе дома? — Неа, — с надутым видом отвечает Уилл. Хоп, конечно, сам панкейки в столовой не печёт, но как их печь он точно знает, и каждый раз у него получается идеально. Они часто были в их меню на завтрак, когда он только сошёлся с Джойс (очень удачная, хоть и совершенно ненужная попытка подмазаться к Уиллу с Джонатаном); а потом и во время пандемии, когда они все застряли дома во время локдауна, и панкейки были единственной вещью, которую Уилл непременно ждал. Теперь же Хоп стал жадничать и ввёл правило “Панкейки из лагеря — только для лагеря”, от которого не отступает ни на шаг, сколько бы Уилл ни старался. — Он говорит, что это «закаляет характер» или вроде того. — Надо бы проверить, не считается ли «закаливание характера» преступлением на почве ненависти в Индиане, — любезно сообщает Дастин. — Да, надо бы, — соглашается Уилл. — Ну, твои страдания закончатся завтра, — вставляет Лукас, — и я очень за тебя, конечно, рад, но я уже с ног валюсь, поэтому спокойной ночи. Он тут же разворачивается и, даже не удостоив никого ещё одним взглядом, продолжает свой путь вверх по тропе, ведущей к Зелёному домику. Дастин небрежно показывает на него большим пальцем через плечо и, качая головой, бросает Майку с Уиллом взгляд, который так и говорит: «Вот же кадр, да?». — Спокойной ночи! —  прощается он с ними обоими и кидает каждому по одному воздушному поцелуйчику, после чего поворачивается и вприпрыжку бросается догонять Лукаса, крича: — Да погоди ты, придурок! Когда их фигуры начинают растворяться вдали, а привычную перепалку уже почти не слышно, Уилл и Майк обмениваются улыбками. «Это наши друзья, и мы любим их до невозможности», — говорит эта улыбка. И в этом они всегда будут согласны. — Что ж, — говорит Уилл, делая размашистый шаг влево в сторону Жёлтого домика, который уже ожидал его. В спальне горит свет: видимо, Джастин ушёл с костра раньше него. — Спокойной ночи, Майк. Майк кивает ему, тоже медленно пятясь к Синему домику позади него. — Тебе тоже, Уилл, — говорит он, бросив ещё один свой фирменный салют. Хоть они уже и попрощались друг с другом, всё ещё не решаются уйти. Их разделяют всего несколько метров, и они просто глядят друг на друга в тёплом свете деревянных фонарей. Никто не хочет разворачиваться первым, и это уже не похоже на их обычную игру: они обычно несутся сломя голову подальше друг от друга, а не ищут причины задержаться. Странно всё это. — И тебе, — повторяет Уилл, хоть он уже и пожелал ему спокойной ночи. Потому что сказать-то и нечего. К тому же он очень устал, несмотря на дневной сон. А если ничего не сказать, то он может простоять здесь так всю ночь, оказавшись в ловушке этого странного поединка взглядов. Он начинает потихоньку отходить к ступенькам, ведущим к двери, не отрывая взгляд от стоящего напротив Майка — не хочется сдаваться и отводить глаза первым. Но рано или поздно придётся. Придётся развернуться, иначе он споткнётся о ступеньки и упадёт прямо на задницу, а Майк будет над ним угорать, а это ещё хуже, чем поражение в этом поединке взглядов. Но стоит ему повернуться, как Майк окликает его: — Эй, Уилл, — говорит он. Вдалеке со стороны костра всё ещё можно различить тихий шум разговоров. Но голос Майка звучит поразительно громко. Слишком громко для ночной тишины. Уилл поворачивается к нему лицом. — Что? — спрашивает он. Его чутка злит, что Майк дожидался, пока Уилл сдастся первым, и только потом заговорил, но что с него взять. На лице Майка улыбка, и она сияет даже в тусклом свете. — Мне нравятся очки, — говорит он достаточно громко, чтобы его можно было услышать, но тише, чем слова до этого. Уилл и так замер на месте, когда Майк окликнул его, но из-за вот этого предложения, абсолютно неожиданного, он уже замер как вкопанный — одной ногой на ступеньках и рукой на перилах. Майк совершенно без необходимости поднимает руку к глазам, изображая, будто поправляет несуществующие очки. — Тебе идёт. — Спасибо, — отвечает Уилл на автомате: мозг берёт управление на себя и выдаёт подходящий ответ человеку, который только что сделал тебе комплимент — хоть этот комплимент совершенно неуместный и несвойственный ему. Его пальцы сильнее сжимаются на перилах, впиваясь в дерево. Горло внезапно пересохло, и он очень рад, что успел всё сказать до этого момента, потому что последнее, что ему нужно в завершении дня — это сорвавшийся голос перед Майком. — Пожалуйста, — легко отвечает Майк, и его губы растягиваются в ещё большей улыбке.  Уилл вдруг понимает — Майк говорит искренне. Он никогда об этом раньше не задумывался, но теперь знает наверняка — Майку действительно нравятся его очки. И он действительно считает, что они Уиллу идут. Видимо, Макс всё же была права, думает он. Видимо «другое» и правда подходящее слово для этого лета. — Спокойной ночи, — снова говорит Майк, и в этот раз уже он разворачивается первым, кидая Уиллу последний взгляд и улыбку, смягчённую застенчивостью, и, может, чем-то ещё, и теперь уже по-настоящему направляется к своему домику. А как только доходит до ступенек, взлетает по ним через две. Уилл не сводит с него взгляда всю дорогу. Он продолжает покорение ступенек собственного крыльца, не желая быть последним, кто всё ещё торчит на улице. Но, поворачивая ручку двери и заходя внутрь, он снова и снова вертит это слово в голове. Другое. Он всегда считал это слово чем-то плохим. Пока он рос, оно было для него мерзким — уродливым, будто рычащим; особенно когда он понял, что испытывает к мальчикам то, что должен испытывать к девочкам. Он отчаянно пытался изменить эту часть себя,  ненавидел то, что она делала его другим; и ненавидел то, что слово другой заставляло его чувствовать — будто оно было обмотано колючей проволокой. Он каждый раз отшатывался, когда оно попадалось ему на пути, боялся угодить в его ловушку и навсегда остаться заклеймённым. Теперь он понимает, почему это слово его так задело, когда Макс сказала его сегодня. Но вот этот момент с Майком — он был другим, как и все остальные моменты между ними сегодня. Другими в сравнении с тем, что было у них раньше, и другими в сравнении между собой — каждый ощущается по-своему со своим привкусом, но ни один из них не кажется плохим. Может, слово другой и не должно обязательно быть плохим, думает Уилл, встречая Джастина, вежливо махая ему рукой и стаскивая кроссовки ногами у изножья кровати. Может, другой может означать то же, что и хороший; может, он сможет разделить это слово с Майком; и может, оно станет означать и лучше тоже. Может, это не так уж и трудно будет принять.

☼ ☼ ☼

Сноски: [1] «Семейка Брейди» — американский ситком, в котором архитектор Майк Брейди, вдовец с тремя сыновьями, женится на Кэрол, у которой есть три дочери. Так образуется большая смешанная семья из шести детей, живущая под одной крышей вместе с домработницей Элис. [2] Походная неделя — традиция в американских лагерях (обычно – в конце смены), когда вожатые и дети на несколько дней уходят из основного лагеря в поход. [3] Hanes — американский бренд базовой одежды по доступным ценам. [4] Pottery Barn Teen — популярный американский бренд мебели и домашнего декора для подростков и молодёжи. [5] Barnes and Nobles — крупнейшая сеть книжных магазинов в США. [6] Смол-ток — ороткая непринуждённая светская беседа «ни о чём». [7] Смор — десерт, который традиционно готовят в американских лагерях у костра. Состоит из крекера, кусочка шоколада и поджаренного на огне маршмэллоу. [8] Се ля ви — крылатое выражение, которое дословно переводится как «такова жизнь». [9] Оливковая ветвь — классический и широко известный символ мира, прощения и примирения.