Уход за собой и уход от себя

      Он наблюдал.       Ирума привык это делать, ведь именно наблюдательность - это основа выживания. Без этого навыка его давно бы съел медведь... Поглотила трясина... Он бы сто процентов полакомился теми ядовитыми травами... Так легко, так естественно, так правильно.       В общем, из мира людей он принёс за собой чужеродные запахи, невзрачную для этого яркого-яркого мирка внешность, и незнакомые звуки биения человеческого сердца. А ещё страх, никогда не покидающий подкорку сознания, настороженность, иное мышление, другие понятия зла, добра, чести и прочих базовых настроек, свои устои, обычия, и непоколебимую уверенность: его тело пустят на артефакты и элитный ужин в первую же неделю.       Но вот прошли две недели... Месяц... Пол года... Но убивать его... Нет, убить его пытались, но совершенно по другим причинам. Они хотели убить внука одного из Тринадцати, а не приблудного человека.       Все они, его новые друзья, такие замечательные, удивительные, неподражаемо красивые... У кого-то есть мягкие на вид перья или лоснящаяся шерсть, чья-то красота приближена к человеческой, но всё ещё неземная, завораживающая, с рогами, крыльями, хвостами, с цветом волос, которым не могли бы похвастаться ни один мужчина или женщина на земле (он исключение, они исключения, Ирума прекрасно знает, что и отец, и мать, и он сам никогда не красили волосы, хотя все его немногочисленные учителя были уверены в обратном, за что часто вызывали их, в дни, когда он был младше. Родители... Нашли довольно оригинальный метод борьбы с подобным: его забрали из школы на втором году средней школы, и с тех пор, вплоть до Бебилса, его нога не ступала в стены учебных заведений. А что? Нет школы, нет вызовов к директору!).       Теперь его дом здесь. В мире, где небеса освещают две прекрасных луны, травы уже задумали твоё убийство, а стая адских голубей, не имей ты должной сноровки, с удовольствием утащит тебя в качестве корма своим детёнышам. Кра-со-та.       И мир демонов, при всей своей опасности, будоражащей кровь, безмерно прекрасен всем: от внешности до нравов.       Но его родина... Его родина пахнет затхлостью и плесенью, там обшарпаны стены, жарко летом, невыносимо холодно зимой. Его дом колючий и всегда кусал его через постельных клопов, выгоняя. Его дом не любил никого, даже собственных хозяев, которые и не хозяева вовсе, так, заселились временно.       Тот дом, тот крошечный посёлок, граничащий с огромным лесным массивом, каждый домик, деревце и кирпичик жили своей жизнью, пели на собственном языке, плясали, стоило взрослым отвернуться и кажется люто ненавидели всех людей.       На самом деле, теперь, не смотря на то, что Судзуки скучает по родине, он не может не признать, сколь опасным и до одури пугающим местом та была (серьёзно, в девять лет мальчик впервые потерялся в лесу, три дня бродил по нему как неупокоенный дух, пока не набрёл на кладбище в соседней деревне и не перепугал местных до чёртиков. Но именно так, Ирума узнал, что за пределами посёлка точно-точно есть что-то кроме леса).       Само его детство было... Не сказать, что счастливым, но родители, наверное, пытались: до того, как он достиг трудоспособного возраста (ну, то есть до восьми лет) его совершенно бесплатно кормили, поили, одевали, а по праздникам он даже мог выбрать, что ему подарят: старую плюшевую игрушку, доставшуюся от сердобольных соседей или видавшую жизнь книжку, половины слов в которой он не понял даже став подростком.       Но как-то раз, пытаясь помыть посуду на кухне (он был способным, он часто помогал с делами по дому! Ну, пока дом был) Ирума сумел передвинуть довольно тяжёлую тумбу, это увидел отец, а на следующий день мальчик уже тягал мешки и ящики на местном базаре.       Опыта набирался.       Горько признавать, что в те три страшных, голодных дня, когда он ещё не привык к пустому желудку и безразличию взрослых, именно этот опыт и спас его.       Но его друзья назовут родиной громадные особняки, или дома в глубине такого-же причудливого, как и его обитатели, леса, и Ирума честно-честно за них счастлив.       В аду очень ответственно подходят к вопросу о том, где ростить своё чадо, и за это человек их уважал.       А если паренёк и завидовал, то немного, и про это точно-точно никто не узнает.       Ведь у них всегда всё было так понятно, окрашено в чёрные и белые цвета, для них всё "изряда вон выходящее" - нормально и привычно.       Обычно люди нелюдей боятся...       Но возможно, Ирума был знаком с паранормальщиной ещё до контракта с дедушкой.       Ведь тот Лес был тако-о-о-ой странной штукой... Неприветливо тихий, словно пялющийся на тебя из своего угла, порой, Ирума видел так тени, что точно не принадлежали людям и соседей, чья похоронная процессия двумя днями растянулась на целую улицу. Может, это другие демоны ходили разведать обстановку? Но почему бы тогда не принять иные облики, а не расхаживать по дворам в образе свежесхороненной парочки? Странные такие...       После этого лесов он не боится, так что Фестиваль Сбора Урожая был для него словно увеселительной прогулкой, ибо Ирума знает: страшнее уже не будет.       Тревожила лишь невозможность быть сразу в нескольких местах одновременно, чтобы увидеть всю ту магию, которой овладели его друзья (надо спросить у Али-сана, нет ли в мире заклинания клонирования. Ведь людская жизнь скоротечная, так хочется всё успеть, увидеть, ухватить. И пусть это в нём говорит жадность, отказывается от своих желаний он не намерен).       Магия разнообразна и удивительна, всё в ней так инородно, так завораживающе, что когда иной раз видишь смертоносный, невероятно опасный огонь Аз-куна, который ласково льнёт к хозяину, словно верный, прирученный пёс (всё ещё так странно признавать в себе кого-то столь же достойного, раз Асмодей всё равно продолжал верно следовать за ним, но на самом деле это мелочи).       Так непривычно осознавать, что к этой сокровищнице, полной драгоценных, переливающихся всеми цветами радуги самоцветов, дозволено ступить даже столь нищему существу как он.       Но тем не менее у него на пальце гордо блестит кольцо Саломона, и если лишний раз потрогать, оно, казалось, начнёт отдавать крошечной частицой какого-то древнего, сбивающего с ног тепла.       На его руках оно смотрится почти несуразно... Странно... Но постепенно, даже к этому можно привыкнуть.

***

      Ирума ковырял след от ручки, который остался на запястье, и в моменте загляделся на бледную, тонкую кожу, на вены, которые выступали то тут, то там, на обгрызанные, поломанные ногти, в затем, загляделся на Аз-куна.       Снова.       Ведь у него, как и у любого уважающего себя демона, были длинные, острые ногти, окрашенные в яркий алый.       У Клары - ярко розовые, "поросячьи", как назвала бы их мать, у Эллизабет - чуть темнее, цвета свежевыросших пионов, у Амери - красные, почти бордовые, как кровь, у Кэррори - нежно-голубые, как полуденное небо в горах.       И для девочек в любом мире такие опрятные руки - наверное, норма...       Но сиреневые ногти у Сабро, тёмно-фиолетовые у каждого второго демона, встреченного на пути (включая почти всех его учителей и дедушку), тёмно-красные у Оперы, светло-зелёные у Робин-сенсея и чёрный маникюр у оставшейся половины мужского населения, до сих пор заставляет его несчастный мозг переодически выдавать системные ошибки.       Судзуки упоминал, что по мимо традиций и устоев принёс с собой из консервативной Японии опыт?       Да, в него не входило искусство игры на музыкальных инструментах (страх то какой! Всего через пять дней на его несчастные ручонки будет направлено внимание всей школы!), зато, в десять лет он подрабатывал администратором в одном салоне средней паршивости, который вечно косил на европейский лад. В нём всегда пахло невозможно сладкими духами, в перерыве работницы курили тонкие сигаретки с вишней, болтая у чёрного входа, а старая кофеварка стабильно раз в три дня ломалась, не выдерживая наплыва их постоялиц.       Но именно в той тесной, невероятно светлой комнате его как-то раз научили наращивать ногти другим и, что самое странное, наращивать ногти себе.       Да, с его образом жизни ядрёно-синие наросты в пять сантиметров обломались уже через неделю, но, тем не менее, Ирума всё ещё умеет делать подобное.       Поэтому, по возвращении со школы, мальчик попросил Оперу купить ему нужные материалы.       Уже через два часа, нескольких попыток, порезанных пальцев и нескончаемых страданий на всех десяти пальцах имелось нечто чёрное, словно душа Каллего-сенсея, по сантиметру в длину и заострённое на демонический лад, по ошибке названное маникюром.       Он пытался податься в аккуратность, но аккуратность возвращала его обратно, наверное поэтому, от вида его ноготочков дедушка заплакал и попросил попробовать поиграть на демонорояле.       Спойлер: у него ничего не получилось.       Средний на правой обломался прямо в процессе, неровно спиленный угол на безымянном левом оцарапал другую руку, добавив к мессиву на кутикулах тонкий порез на запястье, а где-то к середине партитуры музыкальный инструмент взбрыкнул и резко закрыл крышку, чуть не отдавив пальцы.       - Кажется, мне потребуется помощь...       Наверное, это глюки, но в те пол часа, которые ушли на то, чтобы заклеить пластырями все его ранки, откуда-то из кольца были слышны едва различимые завывания недовольно-матерного характера. Но это только глюки! Честно-честно!       Ну да ладно, урок усвоен.       Длину спилили, мазьку заживляющую намазали, и уже на следующий день он щеголял роскошными чёрными ноготочками (Клара всё восклицала, мол: «Ирумуська, наконец-то ты перестал отрезать их! И что это за мода такая была?», но, определённо, это того стоило).