У пожара внутри

Вспоминая прошлое, Панталоне каждый раз убеждался, что в нем было только одно — грязь. Пыльные улицы, плесневелый хлеб, незнакомцы с хищным взглядом и холод улиц преследовали его изо дня в день. Было мерзко от себя за слабость. За то, что приходится, как помойной крысе, скитаться в поисках денег и недолгого облегчения после поглощения долгожданной пищи. Живот крутило постоянно, а когда Феофан был совсем маленьким, ему казалось, будто совсем скоро на его месте разверзнется бездна. Частые головокружения, головная боль, плохое зрение и слабость сохранились и до сих пор, напоминая о том, что когда-то его жизнь ничего не стоила. Хотя, наверное, это не совсем правда. Однажды ему крупно повезло: увесистый мешок моры лежал сам по себе и словно звал Феофана. В том состоянии он не думал о том, что просто так в этом мире ничего не дается, а бордовая лужа, в котором был погружен «сыр» явно намекала, что механизм мышеловки вот-вот захлопнется. Металлический блеск Панталоне заметил сразу, а потому молниеносно отпрыгивает. Лезвие мажет по ключице, оставляя глубокий разрез, из которого не спеша начинает вытекать вязкая кровь. Мужчина не медлит, вновь нападая, и Феофан не может вспомнить ничего кроме стука своего сердца где-то в глотке. Очнулся он, когда тяжесть монет вновь ощущалась в руке. Под ногтями и на руках грязи стало еще больше, а металлическая вонь была слишком сильной. Пахло не от денег. Оборачиваться Панталоне не стал. В тот день он понял, что у всего есть своя стоимость, и у него она не так уж и высокая. До сих пор жалко, что найденную тогда сумму он так опрометчиво не запомнил. Дальнейшие события несли в себе только чьи-то хрипы, довольные улыбки влиятельных людей, от которых хотелось вывернуться наизнанку, а также обманчивое чувство стабильности. Бизнес рос понемногу, и Феофану даже показалось на миг, что он смог переиграть богов, добиться чего-то самостоятельно. А затем он еле разлепляет глаза и чувствует такой привычный запах крови, смешанный с дезинфицирующим средством. Где-то в гортани ощущается слизистый ком, который все никак не удается проглотить, а звон в ушах не унимается. — Пришлось с тобой знатно помучиться. Ты вот-вот отправишься в мир иной, а те ублюдки сказали, что лишь слегка тебя потрепали. Еще надеялись на то, что я хоть что-то за тебя им дам! Голос незнакомца звучал крайне звонко, отдаваясь неприятной болью в голове. Тот был немного раздражен, а еще его немного потряхивало, кажется, от предвкушения. Да, Панталоне вновь предали. Проведя столько лет на улице, он не был удивлен такому исходу. Лишь зол на них и совсем немного на самого себя. Но хмурость с лица сошла в тот же миг, когда взгляд коснулся операционного стола, к которому ремнями был прикован один из тех выродков. Он практически ничего не видел из-за плохого зрения, но был твердо уверен, что обознаться не мог. Уголки губ растянулись в оскале, делая выражение лица Панталоне крайне забавным. Глаза его смотрели в сторону другого пациента, но в какую-то лишь ему известную точку, а синяки темными пятнами наливались по опухшей коже. Губы дрожали, однако хищная улыбка оставалась на месте. — Надеюсь, ему будет хуже, чем мне, — булькающим шепотом произнес Феофан. Доктор перед ним лишь хмыкнул, но, похоже, подопытный под номером три его все же заинтересовал. Рассматривая жалкую физиономию перед собой, внутри Зандик ощущал что-то странное, отчего дрожь в руках все не унималась. Чувство азарта? Да, наверное, в этот раз произойдет что-то по-настоящему интересное. — Даже не будешь умолять и сопротивляться, как предыдущий? Оно и к лучшему, не придется вводить эликсир через зонд, — последнюю фразу тот говорил сам себе, отвернувшись к пробирке с голубоватой жидкостью. Феофану стоило бы начать переживать, но в его голове было пусто. Если это конец, то, может, он хотя бы принесет пользу. В последнее время он лишь барахтался, не двигаясь вперед, но при этом неизбежно погружаясь на дно. Если он не сумел стать золотым сердцем, бьющимся на благо людей, то, может, хоть станет ступенью к чему-то большему. — Смотри, ты один из немногих удостоился попробовать эликсир бессмертия, разве не чудесно? — пробирка с непонятным содержимым была протянута подопытному, который без интереса взял ее слабой хваткой. Посмотрев еще раз туда, где должны были быть глаза ученого, Феофан окончательно понял, что выбора у него больше нет, поэтому вылил все. Неизвестная жидкость обожгла горло, вставая комом. Проглотить ее до конца никак не удавалось, и испытуемый ощутил, как перед глазами все завертелось, а желудок скрутило в спазмах, которые он даже не мог сравнить с теми, что испытывал ранее. Граница между телом и окружающим пространством стерлась, и, протянув руку вперед, он не увидел четких контуров, будто его организм был лишь сосудом, который только что открыли. По пищеводу поднялось нечто схожее со смесью остатков вчерашнего завтрака и внутренностей и, не задержавшись надолго, выплеснулось на кафельный пол, пачкая и обувь ученого, которая предусмотрительно была спрятана под бахилами. Тот не обратил на это никакого внимания, лишь продолжал всматриваться в бледнеющее лицо, которое вдруг покрылось нездоровым румянцем. — У предыдущих не было тошноты, ты первый! — воодушевленно бормотал Доктор, записывая что-то в блокнот. Зрачки Феофана то расширялись, то сужались. Он по-прежнему не мог понять где он. Казалось, будто у сигналов, исходящих отовсюду, нет ни начала, ни конца. Губы сами собой начали шевелиться, бормоча что-то несвязное. Стало вдруг так тепло и душно, что пришлось дышать ртом, пытаясь ухватить хоть немного кислорода, как рыба на суше. По краям лаборатории начали мелькать красные пятна, и даже расфокусированный взгляд подопытного смог уловить в них распространяющийся огонь. Пламя лениво поглаживало шкафы с непонятным содержимым, покрывало копотью плитку и танцевало в своем удушающем танце. Но Доктор не двинулся ни на шаг, спокойно стоя перед пациентом и, кажется, смотря в его сторону — понять куда же был устремлен его взгляд Феофан не мог не только из-за зрения, но и из-за маски. Удушающий дым выжигал слизистую, заставляя жмуриться и часто моргать. К собственному ужасу, даже с закрытыми глазами огонь никуда не исчезал из поля зрения. Вдруг ученый двинулся и, похоже, совсем потеряв рассудок, Панталоне заметил, что тот протягивает ему руку. Без малейших раздумий, на каких-то животных рефлексах, Феофан вцепился в нее двумя руками, сжимая изо всех сил немеющими пальцами. — Надо же, будто хватательный рефлекс у младенца, — изрядно веселился врач. Тепло чужой ладони почти не ощущалось сквозь перчатку, однако Феофан почувствовал, как дыхание выравнивается. Дым все так же плыл по воздуху, а огонь беспощадно приближался, но лицо напротив хоть и выглядело насмешливым, однако в нем было что-то, чего он раньше никогда не видел. Его впервые заметили. Смотрели только на него, улавливая взглядом каждое движение. Он все еще не видел глаз ученого, не мог понять выражение лица, но явно чувствовал, что это его последний шанс. Эликсир бессмертия, да? Пускай, вся его жизнь сейчас в руках Доктора, раскрытая, как препарированная лягушка, но впервые он чувствовал, что встретил нужного человека. На деле же никакого пламени не было, да и руку никто не протягивал. Доктор лишь продолжал наблюдение, пока дрожащая конечность вдруг не потянулась к нему. В мутных глазах было до удивления много осознанности, будто тот зрел в самую суть, зная все его замыслы. И не просто зная, а полностью разделяя. Забавно. Все же взяв пациента за руку, Доктор сразу же увидел, как Феофан начал приходить в себя. Мало того, что жив, так еще и остался в сознании! Подопытный даже через маску ощущал на себе этот взгляд. Вся ситуация была просто ужасной, но он впервые ощущал что-то подобное. Нищета научила его разбираться в людях, искать надежных или удобных, но ученый казался тем, кто мог бы помочь изменить все. Добиться того, для чего Феофан продолжал выбираться со дна раз за разом. — Я… — горло сжималось, а слизистую все еще жгло, будто от угарного газа, но Феофан продолжал, — не владею Глазом Бога, не обладаю боевыми навыками, но немного смыслю в деньгах. В-всю жизнь я жил с мыслью, что деньги должны принадлежать людям и… — раздался сухой кашель после которого во рту появился привкус крови. — Давай ближе к сути, а то вдруг откинешься раньше времени? — раздраженно подгонял Дотторе, разжимая пальцы, но тут же чувствуя, как его руку не отпускают, а лишь сильнее обхватывают. — Я хочу заключить сделку. Я стану твоим подчиненным, буду помогать и постепенно заработаю столько, сколько надо для твоих исследований. Сделаю все, чтобы ты смог с-свергнуть Богов! — Будь по-твоему, но если ты меня не отпустишь, то придется здороваться на встречах только левой рукой. Однако тот, казалось, уже ничего и не слышал. Хватка ослабла, а тело завалилось набок, обнажая бледную взмокшую шею. — И зачем мне такой хилый подчиненный? — цокнул Доктор. Пальцы привычно прижались к артерии и почти сразу ощутили пульсацию. Что-то завораживало Зандика в этом биении, и он все никак не отстранялся, считая мерные удары. Выверенный ритм, схожий с тиканьем часов или стуком метронома. Такой хрупкий и непостоянный. Стоило чуть посильнее сжать шею с двух сторон, и биение бы стало таким громким на пару мгновений, а затем затихло бы навсегда. Он ощущал это много раз, но сегодня все было по-другому. — Этого оставляем. Приберитесь тут, стабилизируйте его состояние и позовите, когда проснется, — скомандовал ученый. А в досье одного из образцов впервые стояло два прочерка.

***

Еще не раз они оба вспоминали этот день. В основном Доктор с нахальной улыбкой выдавал что-то похожее на: «Ты сжимал мою руку так, будто уже никогда не отпустишь!» и смеялся в голос, а Панталоне и не знал, что сказать, ведь это было правдой. Без него Феофан был лишь сиротой без денег и статуса. Да, он стал самым богатым человеком в Тейвате не без своих усилий, но кем бы он был сейчас, если бы они не встретились? Однако еще больше этот вопрос его озадачил, когда Панталоне узнал большую часть прошлого Дотторе, причем большинство историй рассказывал он сам. Да, Делец и сам не был ангелом, не обладал огромной эмпатией, но как такой человек, как Второй Предвестник, мог так безмятежно заваливаться в его кабинет лишь за тем, чтобы обсудить свой новый эксперимент и даже послушать что ответит собеседник. Может, его целью было финансирование, но из чувства благодарности, Феофан почти никогда не отказывал ему — хоть идеи ученого иногда все же выходили за грань разумных вложений — и Дотторе знал о том, насколько обязан ему Панталоне. Так зачем же тот продолжал продвигать его и поддерживать на собраниях? Казалось, Феофан никогда достойно не отплатит за спасение своей жизни от бесполезного существования. Голова привычно разболелась от роя мыслей и недостатка сна, что заставило раздраженно поморщиться и, сняв очки, начать массировать переносицу. Но облегчение не продлилось долго, ведь дверь вскоре распахнулась, а на ее пороге стоял запыхавшийся Зандик, который что-то подозрительно прятал за спиной. Осмотрев кабинет и коридор за своей спиной, тот закрыл дверь на замок и подошел ближе, чем сильно удивил Панталоне. — К чему такая секретность? Боишься, что твои безумные идеи дойдут до Царицы и твое финансирование ограничат? — привычно изогнул бровь Делец, пытаясь разрядить обстановку. Однако Второй по-прежнему молчал, смотря на него слишком серьезно. На лбу от напряжения проглядывались небольшие морщины, светлые брови опустились вниз, но затем вновь вернулись наверх. Доктор выдохнул, а затем сказал небрежно, будто ребенку: — Я сегодня не за этим. Удивление на лице Панталоне стало еще более явным, что, кажется, несколько задело собеседника. — Не делай такое выражение, я же к тебе не только ради денег прихожу. Ты для меня тоже важен вообще-то. — Но убедить Девятого не получилось, и тогда Зандик перешел к сути. — Я хочу начать один эксперимент, который никогда не проводил ранее и хочу тебя в качестве подопытного. Отказ не принимается! Доктор вынул руки из-за спины и на одной из ладоней показалась коробочка, в центре которой лежало тройное кольцо. — Надевай! — гордо скомандовал тот, с жадностью наблюдая, как Феофан нехотя надевает кольцо на свободный палец. Это оказался безымянный, что крайне смутило Панталоне и расширило ухмылку на лице ученого. — Идеально, и не снимай, пока я не разрешу, — сказал Зандик, как ни в чем не бывало удаляясь в сторону двери. — А в чем суть твоего эксперимента? — все же задал вопрос Делец, но ответа так и не услышал: дверь уже захлопнулась.

***

С тех пор Доктор почти прописался в его кабинете, и, когда Феофан к этому привык, тот вдруг резко перестал приходить. А потом вдруг заявился на пороге его дома посреди ночи. Огромные синяки под глазами указывали на то, что тот снова почти не спал, а бутылка вина в руках вызывала лишь больше вопросов. — Выпьем? — как ни в чем не бывало, спросил Второй. Тяжело вздохнув, Панталоне отошел от прохода, пропуская гостя и уже прикидывая, как завтра будет засыпать на протяжении рабочего дня из-за одного нахала. Предвестники прошли в кабинет, Феофан зажег лишь настольную лампу, чтобы не вредить глазам, привыкшим к темноте, и сел за кресло, в то время, как Зандик нагло сел на край стола. Доктор вовсе не казался сонным или подавленным, как должен был выглядеть человек, заявившийся с таким предложением. Он уже разлил вино по бокалам и с крайне довольным выражением лица протягивал один Девятому. — Мне уже стоит просить противоядие? — недоверчиво поинтересовался Феофан, склоняясь над напитком, чтобы ощутить лишь приятный сладковатый аромат — его любимое. — Да брось ты, я бы не стал тебя травить, — хмыкнул тот, делая первый глоток. Терпкая горечь разлилась по языку, пощипывая рецепторы. Панталоне по-прежнему клонило в сон, но тот стойко сдерживался ради нежданного гостя. — Ты только за этим приходил? — скептично спросил Делец. Второй глоток опалил ротовую полость и Панталоне на миг прикрыл глаза в наслаждении. На удивлении Дотторе почти не напрягал. Да, конечно, Феофан предпочел бы сейчас сон, но он уже давно смирился с тем фактом, что они со Вторым довольно похожи. Без всей той частью с экспериментами, конечно, но зато по взглядам они почти полностью совпадали. — Мне было интересно, что же тогда заставило тебя предложить сотрудничество? Ты ведь же не просто боялся смерти. — Я же говорил, разве нет? Деньги должны протекать сквозь тех, кто способен их заслужить, не задерживаясь на одном месте. Распределение же я хотел сделать справедливым, чтобы они служили во имя всеобщего процветания, а не для потехи Моракса, — на имени последнего Панталоне скривился, тут же забивая горечь чужого имени вином. — А если без ненужных метафор? Доктор закатил глаза и одним глотком осушил бокал, тут же снова наполняя и свой, и чужой. Феофан тяжело вздохнул, глядя с раздражением на непутевого собеседника и новую порцию вина, но послушно отпил еще прежде чем ответить. — Я увидел, что мы схожи во взглядах и ты имеешь большой потенциал, который я бы мог раскрыть. Так достаточно понятно? — Вполне. Дальше никто из них не задавал вопросов, лишь бутылка вина постепенно пустела, а взгляд Второго становился все более пристальным. — Сколько мне уже осталось, пока оно не подействует? — показывая пустой бокал, спросил Делец. — Я правда просто хотел посидеть с тобой и поставить мысли на свои места, — нехотя повторял Зандик. — Разве ты бы сам с этим не справился? Мне кажется, от сна было бы больше толку. Панталоне зевнул, сонно потирая глаза. Доктор лишь смотрел как-то странно, но ничего не объяснял, а затем молча снял маску, положил на край стола и медленно склонился к Девятому, будто давая время на отступление. Он помнил этот взгляд, ведь тот въелся в кожу с самого первого дня знакомства. Делец никогда не видел Зандика без маски, но был уверен, что тот смотрел на него так всегда. В алых глазах сочеталось что-то на грани безумия: тревога, серьезность и что-то нежное, что он все это время не мог разгадать. И вдруг все стало иметь смысл. Ежедневные дискуссии, лечение, чертово кольцо, да даже эта несчастная бутылка вина и чужой недосып. Тот уже давно все понял, один лишь Феофан до последнего игнорировал причину своих сомнений. Их взгляды встретились, сплетаясь во что-то единое, колкое и пластичное одновременно, а Панталоне, не глядя, стянул перчатку с левой руки вместе с кольцами. Правой было бы удобнее, но нарушить обещание он не мог. Пальцы сами собой запутались в голубых кудрях, а веки медленно прикрылись, чтобы сконцентрировать все внимание на ощущениях. Волосы перетекали сквозь фаланги и были слегка жестковаты, но Дельца это совсем не волновало, в особенности тогда, когда оправа вдруг исчезла с переносицы, а сухие и потрескавшиеся губы оказались на своих собственных. Язык тут же проник внутрь, совершая медленные и тягучие движения. Кончик прошелся по резцам, надавил на клыки, а затем собрал остатки винной терпкости с шершавой поверхности. Зандик отстранился, выдыхая прямо в чужие губы, и с раздражением повел плечом, стараясь размять затекшую спину. Поняв все без слов, Панталоне встал с кресла, чтобы уступить его Второму, но тот сам резко встал, прижав Феофана к столу и вновь целуя до мурашек по телу. К паху отправился приятный импульс, заставляя сжать пальцами лакированное дерево и тихо замычать в поцелуй. Незаметно избавившись от перчаток, Зандик вплелся пальцами в копну темных волос, чтобы потянуть у основания, отстраняясь и заодно обнажая шею, сквозь которую возле ключицы, которую рассекала белая полоса шрама. Туда же легли его губы в легком поцелуе, а затем последовал укус, заставивший Панталоне зашипеть от легкой боли. Чужая нога уперлась в пах, срывая первый стон с влажных опухших губ. В теплом свете лампы блеск мутных глаз и яркий румянец казались особенно привлекательными. Грудная клетка Дельца опускалась и поднималась под четким взглядом Доктора, который, кажется, мысленно представлял движение каждой мышцы внутри. Даже сквозь темную ткань шелковой пижамы были заметны вставшие бугорки сосков, один из которых игриво задели большим пальцем, чтобы затем накрыть грудную мышцу полностью, сжимая. Под пальцами образовались характерные вмятины, на которые вновь засмотрелся Второй, пока Феофан вдруг не решил проявить инициативу. Пряжка ремня звонко откликнулась на проворные движения, и совсем скоро боксеры были приспущены вместе с брюками. Призывно взяв два пальца в рот и смочив их слюной под внимательным взглядом партнера, Панталоне вновь спустился к паху и провел по всей длине органа. Стон Доктора привел к еще одной тягучей вспышке в низу живота, вынуждая потереться о чужое колено. Пальцы коснулись головки, надавливая на отверстие уретры и размазывая капельку смазки, чтобы затем медленно скользнуть вниз, вызывая тихое мычание. В этот раз инициировал поцелуй Делец, в то время как рука Второго удобно легла чуть повыше тазовой кости. Движения Феофана вдруг прервали, обхватив его за предплечье и прижав его к столу, чтобы затем сильнее прижаться коленом к чужому возбуждению. Панталоне в ответ лишь замычал в поцелуй, бесстыдно потеревшись о подставленную конечность. Бесспорно, хотелось большего, но сказать об этом он точно не мог, как минимум потому, что даже смотреть в глаза Доктора было стыдно. Зандик же, будто прочитав эти мысли, отстранился от заалевших губ и провел кончиком носа невидимую линию от ключиц до чужого уха, прикусил хрящ, чтобы затем опалить раковину требовательным: — Проси, если хочешь большего. Зубы Панталоне стиснулись в знак протеста, но его мнение никого не интересовало. Доктор продолжал терзать шею, приходясь по ней языком, а затем прикусывая или целуя ее, так, что этот звук раздавался до ужаса громко в тихой комнате, в которой до этого можно было услышать лишь их дыхание. Ногу тот предусмотрительно убрал, поэтому ослабить напряжение никак не выходило, что раздражало еще больше. Пальцы до побеления костяшек вцепились в стол, но это нисколько не отвлекло от влажных касаний, которые заводили только сильнее. — Да, я прошу тебя перестать медлить наконец. Или ты ждал «пожалуйста»? — все же долго сопротивляться Делец и не собирался. Зандик ничего не ответ, но его улыбку даже не надо было видеть — она ощущалась, кажется, на уровне клеток. Одним движением тот сжал чужую эрекцию сквозь ткань тонких пижамных штанов, чем вызвал громкий судорожный вдох сквозь зубы у Панталоне. Кажется, такая реакция не совсем удовлетворила Второго, поэтому тот быстро приспустил мешающие слои одежды, не без интереса зацепившись взглядом за пятно смазки на боксерах, а затем как ни в чем не бывало потянулся к ящику, чтобы достать крем, которым Делец даже не собирался пользоваться в таких ситуациях. — Каким образом ты..? — но договорить Феофан не смог. Крем расточительно выдавили на пальцы — а он ведь был лимитированным! — чтобы без промедлений обхватить чужой член у основания и резко подняться вверх. Первый громкий стон лишь раззадорил Зандика, побуждая к следующим плавным движениям. Наслаждение спиралью скручивалось в паху, вынуждая Дельца откинуть голову назад. Шея в багровых пятнах вновь беззащитно обнажилась, но Доктор уже не обращал на нее внимание, переключившись на пуговицы шелковой рубашки. Черная ткань плавно расходилась, открывая вид на пока еще бледную кожу. Язык тут же пересчитал выпирающие ребра и прошелся по соску, заставляя Феофана вздрогнуть от неожиданности. На влажный след тут же игриво подули, из-за чего по конечностям прошла новая волна мурашек, заставившая Дельца прильнуть к чужим губам, чтобы дать себе время на передышку, которую Зандик, на удивление, позволил. Руки Панталоне соединились за поясницей Второго, придвигая ближе. Он хотел было выдать еще что-нибудь колкое и призвать Доктора к большей близости, однако тот лишь более рьяно прижался, вплетаясь языком так, что возмущения Дельца подавились на корню. Похоже, Зандик все же его понял, а потому обхватил оба члена рукой и ускорил движение. Дыхание сбилось настолько, что Панталоне все же отодвинулся жадно глотая воздух и срываясь на совсем уж откровенные стоны. К своему сожалению, лицо Доктора он видел плохо, но зато отлично ощутил рваные движения его грудной клетки, когда тот прижался ближе, а также мельком увидел пылающие огнем скулы. Феофан прикрыл глаза, находясь на границе осознанности, а затем тело пробило дрожью, и на мгновение даже показалось, что он потерял сознание. Так ли это было, узнать уже не выйдет, но когда Делец вновь смог разлепить глаза, то на бедрах было что-то вязкое, а Доктор уже с довольным видом протягивал Панталоне его носовой платок. Такое вольное отношение к его вещам уже изрядно раздражало, но выйти в таком виде Феофан позволить себе не мог, а потому принял его. — Так ты пришел сегодня, чтобы испортить мои вещи? — все же поинтересовался Делец. — Не совсем. Я пришел начать эксперимент. Такой ответ был вполне в духе Доктора, поэтому Панталоне лишь устало выдохнул, никак не комментируя такую формулировку. Второй уже собрался выходить из комнаты, но остановился. — И ты… доволен результатом? — негромко спросил Феофан — Вполне. Уснуть в эту ночь так и не вышло.

***

Так называемый «эксперимент» теперь стал неотъемлемой частью их жизни. Зандик невзначай накрывал его ладонь своей, пока рассказывал об очередном дне в лаборатории; целовал, чтобы затем посмотреть на замешательство партнера и пристально смотрел глаза, словно выискивал что-то внутри. Также он часто смотрел на кольцо, отмечая, что Панталоне действительно его не снимал. В такие моменты что-то в его лице менялось, мышцы расслаблялись, будто опасность, к которой он всегда был готов, наконец была не страшна, а уголки губ почти незаметно приподнимались. Делец видел каждую мелочь. Однако, ему все чаще казалось, что в его жизни слишком много неопределенности. Феофан выполнил свою цель и вроде бы должен быть доволен, но что-то было не так. Центром его жизни стал безумный ученый, который назвал свои чувства «экспериментом», чтобы не давать никому из них лишних надежд, а Панталоне и слова не говорит, тут же подчиняясь. Доктор, конечно, многое делает для него, как и его сегменты, иначе он бы уже давно гнил в земле. Теперь нельзя было однозначно ответить, что в нем осталось «своего», ведь Делец был практически собран по кускам: печень, кожа, роговица, легкие — все было чужим. Но Зандик продолжал приходить, играть на пианино, улыбаться по-особенному: так, что внутри сердце сжималось, будто его пронзали иглами. Но произносил тот лишь слово «эксперимент», пока его глаза всегда говорили другое — маску он всегда снимал, когда оно оставались наедине, что также поражало Феофана. Он не раз задевался вопросом, а любит ли он Доктора. Ответов находилось множество, но все сводилось лишь к этому щемящему чувству в груди и бесконечной благодарности. Панталоне хотел видеться с ним, был не против близости, — касания Зандика всегда были приятны — но он не раз ловил себя на мысли, что сам бы не сделал первый шаг. Не прижал бы к себе, не дотронулся губами и не сказал бы этого проклятого «люблю». Но в один момент все его размышления уже оказались не нужны. Он впервые за долгое время пришел к Доктору сам, готовясь сказать что-нибудь трогательное и увидеть вновь то самое горько-нежное выражение. Но увидел лишь толпу сегментов и его по центру. Никто даже не обернулся в его сторону, а Феофан все никак не мог перестать смотреть. То мертвое спокойствие он видел еще много ночей, просыпаясь в холодном поту. Кольцо жгло даже через перчатки, но отчего-то он все еще не мог его снять. Делец почти не спал одно время и избегал всех контактов с клонами. Нет, он не винил их и не ненавидел, но было невыносимо смотреть на кого-то так похожего на него и одновременно до отвращения другого. Почти никто из них не говорил про ситуацию, поддерживая отношения на уровне деловых, но из всех выделился один. Омега так же приходил, чтобы поболтать, вел себя почти так же, но Феофан видел четкую разницу между ним и оригиналом. Несмотря на это, со временем Панталоне привязался, а особенно, когда остальных сегментов пришлось уничтожить. Пришло понимание, что Дотторе — единственное, что осталось от Зандика, и эта мерзкая мысль все никак не покидала его. Сегодня они опять встретились, сегмент играл для него, как обычно, однако было что-то тяжелое в мелодии, что не давало расслабиться. Но движения Омеги были четкими и легкими, тот вовсе не чувствовал давления. Феофан искренне ему завидовал. — Помнишь тот план, о котором я тебе рассказывал? Совсем скоро тебе придется выполнить свою часть, — обыденно произнес Дотторе. А внутри Панталоне будто что-то надломилось. Он смотрел в исступлении на чужую спину, на движения рук и клавиш, и не мог выдавать ни слова. Внутренности обдало липким горячим отчаянием, склеившим гортань. Даже дышать не получалось. Пока в один момент все вдруг не вылилось наружу. — Т-ты хоть понимаешь, что ты предлагаешь мне сделать? Я должен просто согласиться с тем, что ты добровольно отдашь себя в жертву? — Ну-ну, я же не умираю, часть моей души по-прежнему будет у тебя, разве не романтично? — клон посмеивался, продолжая игру. — Ты за идиота меня держишь? А если ты все же умрешь? — в конце голос сорвался на крик. Что-то вырывалось изнутри, и Дельцу казалось, будто кричал вовсе не он, а что-то глубокое, что он никогда не показывал. Все то бессилие, что он испытывал в детстве и так хотел побороть, вновь вернулось. Он так же бесполезен, как и всегда. Все деньги мира все же оказались бесполезны. — Значит, я не был предназначен для свержения небесного порядка, и «умру» с чувством, что сделал все, что мог. Такая хладнокровность поставила в тупик. Зандик был совершенно другим, он бы точно не позволил себе так поступать с ним. Или все же позволил? Знал ли его вообще Панталоне, если перед ним буквально была его копия? Руки вцепились в волосы на висках, оттягивая кожу. Внутри бурлила несправедливость, живот скручивало от отвращения. Но противно было от себя. А какое же у него предназначение? Если он «тот, кому явился Бог», то был ли Зандик тем самым Богом? «А кто же еще?» — иронично пронеслось в мыслях. Похоже, у Дельца и выбора-то нет. Все препирания вдруг показались такими бессмысленными, что все мысли вдруг вылетели из головы. Отчего-то стало очень стыдно. — Я был не прав, прости. Омега лишь пожал плечами и продолжил играть, не оглядываясь на уходящего собеседника.

***

Языки пламени не спеша поедали листья дерева, не так давно считавшегося святым. Небо почернело, дым выедал легкие и глаза, так же, как и в первую из встречу. Вот только сейчас все были по-настоящему. Омега безмятежно стоял перед ним, будто все в было порядке. В глазах стало совсем мутно, но эту улыбку он бы увидел и с закрытыми глазами. В ушах зазвенел легкий свист, напоминающий одну из мелодий, что он часто слышал и каждое колебание отдавалось в изношенной мышце. Их эксперимент был окончен еще сотни лет назад, просто Феофан все никак не мог этого принять. Сегмент что-то ему говорит, но Делец не слышит ничего, кроме собственного сердца. Прямо перед его глазами исчезает последнее, что осталось от Зандика, и осознание этого факта наконец позволило вдохнуть полной грудью и сморгнуть влагу с глаз. Панталоне пристально наблюдал за тем, как эликсир бессмертия падает, флакон трескается, а жидкость исчезает в глубинах почвы. Своеобразная точка была поставлена и теперь остается лишь ждать. Горечи и сожалений больше не осталось, ведь он действительно был рядом, отдавая все без остатка. Может, в другом мире нет небесного порядка, нет бедности и несправедливости, а, может, вовсе и нет никаких других миров. В любом случае, когда его глаза так же будут готовы закрыться он вновь протянет руку навстречу и будет надеяться, что его Бог всегда его примет. Ведь в этом их суть.