Луна

Итак, я правильно понял, что рядом со мной спит Андрей? Твою мать… Реально он? Да твою ж мать, какого хрена… Ну нет. Ладно, это он. И что теперь? Просто встать и уйти? Да куда я денусь. Ладно, надо вспомнить, что там вчера было. 17 октября 2026 года… Середина семестра в Академии. Я, как всегда, не выспался и вот уже минут сорок заливаю слюнями парту. Благо не храплю, а то вообще был бы стыд и позор на мою и без того дырявую голову. Щелчок — и взгляд фокусируется на Вере. Златоволосая садистка нагло тычет меня в щёку и тихо смеётся. — Вер, твою мать… — шиплю я с досадой и сажусь, выпрямляясь. — Нехрен бросать меня на этой скучнейшей паре и сладко пускать слюни на стол. — Она тихо смеётся и придвигает телефон поближе. — Смотри, Максим устраивает тусовку на даче в Королёвке. Умоляю, скажи, что идёшь со мной и Сашей… Я не хочу, как всегда, слоняться там одна, как дебил… — Ты же сказала, Саша идёт… Будете слоняться как два дебила. — Я самодовольно хмыкаю, радуясь удачной отповеди этой садистке, которая так нагло прервала мои сладкие сны. — Придурок, ну пошли… Я прекрасно знаю: ты там спортсмен, золотой мальчик и всё прочее, но отдыхать тоже надо. — Она, как всегда, ярко улыбается и закатывает глаза на моё недовольное лицо, потому что знает: она права. Кстати, об этом. Я бедовый — прямо вот совсем. Наглый, самовлюблённый, шут, как считают многие мои недруги. На деле же мне просто повезло родиться, как говорит Вера, с золотой ложкой в заднице. Мои родители сделали всё, чтобы их сыночка поступил на факультет экономики и финансов в престижную академию, которую к тому же финансирует мой отец. Совет попечителей, чтоб их… Я недовольно хмурюсь, понимая, что не отвертеться, и коротко киваю. — Посмотрим, Вер… Я не уверен, что стоит. А я знаю, что не стоит. Я с алкоголя всегда дурной, тем более что там будут нелицеприятные личности, которым хочется дать в нос с разворота… Например, та шелуха по имени Андрей Лосев. Хотя не понимаю, почему его все зовут Лось. Нет, я, конечно, понимаю, что из-за фамилии, но этой мелочи как-то не подходит что-то такое крупное, как та зверюга, с которой его сравнивают. Он сволочь ещё та… Заучка, отличник, прилежная заноза… И, как назло, любимчик учителей. Возможно, поэтому за базаром не следит и позволяет себе такой высокопарный, возвышенный вид прилежного мальчика… Ему только короны на голове не хватает. Рыжий, кожа — словно белая поганка, и крупные очки, из-под которых выглядывают, точно грязь, карие глаза… Вера влюблённо называет их шоколадными, а на деле — тупо грязь. Его и пальцем не тронешь — он же делает статистику Академии. Короче, ни в рожу дать, ни похвалить как надо. — Да ладно тебе… — жалобно канючит Вера, придвигаясь ближе и повисая на моём плече. Писклявым шёпотом умоляет: — Ну пожалуйста… Обещаю, ты даже не заметишь, что там будет Лось или Корельский. Клянусь… Мы с Сашей будем рядом. Ну Данил… Пожалуйста. Пожалуйста… Я тебя прошу… Когда она понимает, что этим меня не возьмёшь, выпрямляется и говорит грозно: — Так, Даниил Сергеевич Россин, вы пойдёте со мной и Александром Кирилловичем Лещенко на вписку к Максиму… Или я, Вера Тимофеевна Осипова, с вами больше не разговариваю. Понятно?! Она больно тычет мне пальцем в грудь, и мне становится не по себе, отчего я сглатываю. — Ладно, грозная женщина… И никогда так со мной не разговаривай. Со мной так только в ментовке общаются… Я отмахиваюсь, а она тихо смеётся. Про себя пытаюсь вспомнить, почему вообще дружу с этой садисткой. После пары настроение летит вниз окончательно. Я иду по коридору, никого не трогаю — ну, почти. И тут этот прилежный осёл, этот рыжий ходячий вызов моему терпению, задевает меня плечом. Не случайно. Я знаю, что не случайно. — Смотри куда прёшь, очкастый, — цежу я, даже не оборачиваясь. А он оборачивается. Медленно. С расстановкой. С той самой улыбочкой, от которой у меня сводит скулы. Поднимает руку — и показывает средний палец. Прямо посреди коридора. Прямо глядя мне в глаза. Палец, который мне до зуда хочется сломать. — Отвали, Россин. Нехрен посреди дороги стоять. Самый широкий, что ли? Мразь. Натуральная мразь. Я делаю к нему шаг — толпа студентов инстинктивно расступается. — А чё, коридоры твои? Мне кажется, нет. Не написано, — ухмыляюсь я, глядя в эти карие глаза, которые я про себя упорно называю грязью. Он театрально ахает и метается к окну, выглядывая на улицу: — А ты что, читать умеешь? Боже, не верю… На улице уже ледники? Я срываюсь. Нет, не в драку — хуже. Я хватаю его за грудки и впечатываю в стену. Резко. Без предупреждения. Он лопатки ощущают холод бетона, очки съезжают набок, но на лице — ни страха. Только всё та же ухмылка. Мерзкая. Возвращённая. — Тебе бы за ртом следить, сволочь. Я могу быть не таким добрым, — рычу ему прямо в лицо. — Данилушка… — мурлычет он, и от этого уменьшительного меня аж передёргивает. — Ты бы меня не трогал. А то, гляди, заявку напишу — и всё. Лыбится. Открыто, нагло, зная, что я ничего не сделаю. И я правда ничего не делаю — не потому, что боюсь его заявки, а потому что он вблизи такой хрупкий и злой одновременно, что мне почти интересно. Я встряхиваю его, потом ставлю обратно на ноги, отряхиваю его плечи — демонстративно бережно. — Андрюша… ты бы так сладко не грозился мусорнуться. А то, мало ли, это ведь ты оскорбляешь честь и достоинство. Не боишься, что это я заяву напишу? Мы вечно парируем статьями, как будто нас готовят к факультету права, а не экономики. Андрей поправляет очки — медленно, с достоинством. — Данилушка, иди в зад. — В твой? — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. Тишина. Он заливается краской. Ярко, почти до корней рыжих волос. Очкастый мышонок открывает рот, закрывает, потом выкрикивает «Кретин!» — и убегает. Я стою, глядя ему вслед, и чувствую, как на лицо наползает совершенно дурацкая усмешка. Вот это реакция… Не знал. Надо запомнить. — Я не понимаю вас, — подаёт голос Вера, о которой я уже успел забыть. — Вы либо флиртуете, либо дерётесь. Определитесь уже. — Вер, иди в зад, — бросаю я, продолжая смотреть в конец коридора, где скрылась рыжая макушка. — Это твоя задача, друг мой! — смеётся она и бежит за мной, стуча каблуками. Вечером за мной заезжает Саша и Вера и по тому что за рулём Саша я понимаю, что сегодня трезвенник он. - Мы едем бухаааать. - Орёт Вера из машины, что трясётся от басов музыки внутри, я без особого энтузиазма сажусь в машину, что словно отлетит в стратосферу из-за басов и мы двигаемся по ночным дорога в Королёвку. Королёвка встретила нас запахом дешёвого угля для мангала, басами, от которых вибрировали окна, и орущей толпой, расползшейся по участку, как разноцветная плесень. Дача Максима — не чета тем картонным сараям, что снимают на выходные; настоящий двухэтажный особняк с панорамными окнами и бассейном, в который к полуночи обязательно кто-нибудь нассыт. Музыка долбит прямо из гостиной — какой-то незамысловатый клубняк, под который удобно либо дёргаться в припадке, либо методично заливать в себя всё, что горит. Внутри воздух плотный, хоть ножом режь: сигаретный дым, сладковатый шлейф вейпов и едва уловимая химическая нота — кажется, кто-то уже разложил дорожки на журнальном столике, пока хозяин изображает радушного короля вечеринки. Тела повсюду — живые, полуживые и притворяющиеся таковыми. На диванах вповалку лежат разморённые алкоголем фигуры; какая-то девица в растянутой майке пытается фокусировать взгляд на собственном телефоне, но, судя по остекленевшим глазам, экран для неё сейчас — просто светящееся пятно. Парень в рубашке поло, видимо, переоценил свои силы: он сидит, привалившись к стене, и методично кивает головой в такт музыке, хотя музыка уже сменилась трижды. На кухне хохот, звон бутылок и шипение открываемого пива вперемешку с чьим-то пьяным шёпотом: «Есть чё?» Есть всё. Травой тянет из дальнего угла террасы, и сквозь приоткрытую дверь видно, как передают по кругу мутную бутылку и что-то маленькое, зажатое в пальцах. Пара человек склонились над столом слишком низко — явно не соль рассматривают. Вечеринка давно перешагнула грань между «оторваться после сессии» и «оторваться от реальности». А на втором этаже — другая жизнь. Там полумрак, и двери в спальни то и дело хлопают, пропуская в коридор сдавленный смех или торопливые шаги. Из-за одной доносится ритмичный скрип, и никто даже не думает понижать голос. Плевать. Здесь никому ни до кого нет дела: каждый занят собой, своим кайфом или его поиском. Кто-то потерял туфлю, кто-то — стыд, а кто-то уже и сознание. Вера тянет меня за руку вглубь этого дурдома, а я ловлю себя на мысли, что запах дорогого парфюма здесь смешивается с потом и перегаром в какую-то удушающую, почти осязаемую субстанцию. И где-то среди этих пьяных тел, свернутых дорожек и случайных объятий прячется он — рыжий, очкастый, со своей вечной ухмылочкой. Вечер обещает быть долгим. Слишком долгим. Прошло два часа — или, может, целая вечность, спрессованная в липкий комок из дыма, грохота и чужих прикосновений. Я уже не сижу, не стою — я вдавлен в диван, и вокруг меня шевелится, дышит, стонет трясина из пьяных тел. Чья-то рука лежит на моём плече; чья-то голова, кажется, на коленях. Я не знаю, чьи они. Я вообще мало что знаю сейчас. Моё сознание — вдребезги. Оно рассыпалось на осколки, и каждый осколок плывёт в своём направлении: один где-то на кухне, где Вера, кажется, танцует босиком на холодном кафеле; другой — в гостиной, где басы долбят прямо в грудную клетку, превращая сердце в испуганную птицу; третий — где-то на втором этаже, куда я, кажется, обещал себе не подниматься. Я пытаюсь собрать себя заново — как пазл, в котором потеряли половину деталей. Закрываю глаза, и мир качается, словно я на палубе корабля, попавшего в шторм. Открываю — ничего не меняется. Свет от дешёвой цветомузыки режет по глазам, размазывая лица в кислотные пятна. Я уже не уверен, с кем разговаривал пять минут назад и разговаривал ли вообще. Кажется, мне совали в руку стакан, и я из него пил. Или не пил. Или это был не стакан. — Данил… Данил, ты меня слышишь? Голос откуда-то слева. Или справа. Я поворачиваю голову, и мир плывёт следом с задержкой в полсекунды. Саша. Ну да, Саша. Он выглядит не лучше моего: зрачки — в пол-лица, на губе — дурацкая улыбка, которую он, кажется, забыл там выключить. — Ты как? Живой? Я хочу ответить что-то остроумное, но язык — ватный, неповоротливый. Вместо слов выходит какой-то невразумительный звук, и Саша ржёт, хлопая меня по плечу. — Понял. Сейчас ещё принесу. Он исчезает в дыму, а я остаюсь. Один в толпе. Пытаюсь нащупать хоть какую-то мысль — что-то важное, что я должен помнить. Андрей. Точно. Где Лось? Я его видел? Он был здесь? Или это мне приснилось в каком-то из провалов между глотками? Я заставляю себя подняться. Тело чужое, непослушное — как марионетка, у которой наполовину обрезали нити. Иду сквозь комнату, перешагивая через чьи-то ноги, натыкаясь на липкие взгляды и мутные ухмылки. В голове — туман, тяжёлый и сладкий, как патока. И сквозь этот туман пробивается только одна мысль, острая и противная: я должен найти его. Зачем? Я не помню. Но должен. Лестница. Ступеньки уходят из-под ног. Перила — единственное, что удерживает меня в вертикальном положении. Второй этаж встречает тишиной и полумраком. Здесь меньше людей, но те, что есть, заняты делом: кто-то обжимается у стены, кто-то спит, свернувшись калачиком прямо на ковре. И вдруг — рыжая голова. Вспышка. Как маяк в шторм. Лось стоит у окна, без очков, и смотрит на меня. И в его глазах — не страх, не злость. Что-то другое. Что-то, чего я не могу разобрать в своём нынешнем состоянии. Он открывает рот, чтобы что-то сказать… Я подхожу ближе — сам не знаю зачем. Ноги двигаются будто сами по себе, ватные, непослушные, но до странного решительные. Музыка всё ещё лупит по перепонкам, но теперь сквозь неё пробивается только одно: стук сердца. Моего. Глухой, тяжёлый, прямо в ушах. Или это его сердце? Я уже не разбираю. Андрей стоит у окна, и грёбаная луна, как по заказу, светит прямо на него. Я приближаюсь, пытаюсь что-то сказать — может, опять какую-нибудь колкость по привычке, — но звук застревает в горле. Потому что я залипаю. На его губах. Тех самых, что ещё утром казались мне противными, брезгливо поджатыми, вечно готовыми выплюнуть очередную гадость. А сейчас… Сейчас они просто молчат. Приоткрыты совсем чуть-чуть, и в этом молчании есть что-то до жути неправильное — потому что правильным было бы отвести взгляд. А я не отвожу. Поднимаю глаза выше — и всё, пропал. Глаза у него не грязь. Не та мутная жижа, которую я так любил проклинать мысленно. Они правда шоколадные. Тёплые. Глубокие. И смотрят на меня с каким-то странным, пьяным любопытством. Неужели они всегда такими были? Или это я всегда смотрел, но не видел? Кожа, которую я сравнивал с бледной поганкой, теперь в лунном свете похожа на мрамор. Гладкая, светящаяся изнутри, почти нереальная. Захотелось коснуться — просто проверить, тёплая ли она. Я сглатываю. В висках шумит, и я не понимаю: это всё ещё алкоголь, дурацкая трава, эта безумная ночь или что-то другое, совсем не связанное с химией. Он всегда был так красив? Или это просто луна вытворяет чудеса с моими пьяными мозгами? Я застываю в паре шагов от него — и, кажется, забываю, как дышать. Плевать на музыку. Плевать на вечеринку. Есть только этот момент. Луна. И Лось, который вдруг перестал быть Лосём. Я подхожу ещё ближе — так близко, что чувствую тепло, исходящее от его кожи. Нависаю. Тенью. Угрозой. Или чем-то совсем другим — теперь уже и сам не разберу. Пальцы сами тянутся вперёд, и я касаюсь пряди его рыжих, вечно кучерявых волос. Мягкие. До безумия мягкие. Не такие, какими я их представлял, когда мысленно мечтал намотать их на кулак в драке. Совсем не такие. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть прямо к его ногам — позорно, громко, отчаянно. В ушах шумит так, что музыки больше нет. Вообще ничего нет. Только он. Рыжий, бледный, с этими невозможными глазами, в которых я вдруг вижу не грязь, а собственное отражение — пьяное, растерянное, напуганное. Андрей не отстраняется. Просто смотрит. И молчит. И в этом молчании столько всего, что мне становится страшно. Потому что если он сейчас что-то скажет — я не выдержу. Если ничего не скажет — тоже не выдержу. Лунный свет падает на его скулы, на дурацкие веснушки, которых я раньше не замечал, на ресницы — они, оказывается, совсем светлые, почти прозрачные на кончиках. Я сжимаю прядь его волос чуть крепче — не грубо, скорее судорожно, будто проверяя, настоящий ли он. Или мне всё это мерещится. Или я уже сплю и вижу самый безумный сон в своей жизни. А он всё молчит. И я молчу. И сердце — дурак — колотится уже где-то в висках, отсчитывая секунды до того, что случится дальше. Вот продолжение — тот самый момент, когда всё летит к чертям: Он срывается первым. Я ожидал чего угодно: удара, колкости, ядовитой ухмылки — всего того, чем мы кормили друг друга последние полгода. Но не этого. Не того, что он вдруг доверчиво, по-щенячьи искренне приподнимется на носочки — потому что роста не хватает, смешной он, мелкий, — и вожмётся в мои губы своими. Горячие. Мягкие. Нереальные. В голове что-то щёлкает. Или взрывается. Я так и застываю с его прядью в пальцах, чувствуя, как он целует — робко, но до дрожи честно. Без притворства. Без обычной своей маски прилежного гадёныша. Просто Андрей. Просто я. Просто луна и тишина, в которую проваливается вся вечеринка, весь мир, всё, что было до. А потом до меня доходит: он сейчас отстранится. Поймёт, что натворил. Убежит, как тогда в коридоре. И я — я, чёрт возьми, — этого не хочу. Поэтому отвечаю. Пальцы сами скользят с волос на затылок, притягивая ближе, стирая эти несчастные сантиметры разницы в росте. Губы накрывают его в ответ — уже не робко. Жадно. Словно пытаюсь за секунду выпить всё, что копилось месяцами: злость, раздражение, непонимание… и что-то ещё, чему я только сейчас осмелился дать имя. Андрей тихо выдыхает в поцелуй — и не отталкивает. Наоборот. Его пальцы вцепляются в мою рубашку на груди, сминая ткань, будто он боится упасть. Или боится, что я исчезну. И я, Даниил Сергеевич Россин, который ещё утром мечтал сломать ему палец, сейчас держу его как самое хрупкое, что было в моей жизни. И целую. И сердце не просто выпрыгивает — оно, кажется, уже не моё. Я отстраняюсь — всего на мгновение. Но этого мгновения хватает, чтобы воздух между нами стал ледяным, а хмель из головы выветрился, будто его и не было. Я смотрю на него сверху вниз — на эти припухшие после поцелуя губы, на сбившееся дыхание, на очки, которые совсем съехали набок, — и задаю вопрос. Голос звучит резко, отрезвляюще, почти грубо. Я сам не ожидал, что смогу сейчас говорить так трезво. — Да или нет? - Это не про вечеринку. Не про алкоголь. Не про луну и её дурацкие фокусы. Это про нас. Про всё. Я вижу, как он моргает, пытаясь переварить. Вижу, как до него доходит суть. И не давлю. Просто жду. Потому что мне нужен ответ — чёткий, осознанный, его. Без дурмана. Без притворства. Одно слово. И пусть оно либо разрушит меня, либо соберёт заново. — Ты про сегодня? Или в принципе? — выдыхает он так же трезво, и его пальцы медленно, почти торжественно снимают очки. Без них он другой. Младше. Беззащитнее. И глаза — те самые, шоколадные, — теперь смотрят прямо, без стеклянной преграды. Я впервые вижу его таким: не Лося, не заучку, не любимчика учителей, а просто Андрея. Который только что поцеловал меня. Который сейчас держит своё сердце в ладонях вместе с дужкой очков и, кажется, сам не знает, разобьёт оно́сь или нет. Я сглатываю. В горле сухо, но голос не подводит. — В принципе. Пауза. Он смотрит на меня — долго, изучающе, словно видит впервые. И я понимаю: это не хмель. Не дурость. Не случайность. Это решение. И мне страшно. Потому что если он сейчас скажет «нет» — я не смогу сделать вид, что этой ночи не было. А если «да»… то что, чёрт возьми, нам делать со всем этим дерьмом, которое мы наворотили за последние месяцы? Но я всё равно жду. Потому что он того стоит. Всегда стоил. Просто я, идиот, раньше не замечал. — Да… Данил… Да… Три слова. Три удара сердца. Три причины забыть, как дышать. Он произносит это тихо, почти шёпотом, но в этой тишине, среди спящих пьяных тел и затихающей музыки, его голос звучит громче любого грома. Я смотрю на него — без очков, с растрёпанными рыжими кудрями, с губами, которые ещё помнят мой поцелуй, — и понимаю: вот он, момент истины. Тот, после которого ничего не будет как прежде. Я не отвечаю словами. Просто притягиваю его к себе снова — уже без спешки, без жадности, без страха. Теперь по-другому. Бережно. Словно он фарфоровый. Словно он — самое ценное, что у меня когда-либо было. И Андрей, мой вечный враг, моя заноза, мой Лось, утыкается лбом в моё плечо и тихо, едва слышно, выдыхает: — Идиот… Сколько можно было… Я усмехаюсь в его волосы. Пахнет чем-то сладким. Наверное, шампунь. Наверное, я теперь запомню этот запах навсегда. — Сам идиот, — бормочу в ответ. И в этот момент мне плевать на вечеринку, на Веру с Сашей, на Академию, на статистику и совет попечителей. Есть только он. И есть я. И есть это «да», которое изменило всё. В какой момент кто из нас потянул другого в комнату — неясно. Может, я. Может, он. А может, мы просто двигались как единое целое, не разрывая касаний, не в силах оторваться друг от друга ни на. Смазанный кадр. Коридор — тёмный, душный, пропахший чужими тайнами. Скрип двери — и вот мы уже внутри. Комната тонет в полумраке. Шторы задёрнуты неплотно, и луна всё-таки пробивается тонкой полосой света, рассекая кровать пополам. Чья это спальня? Да какая разница. Сейчас она наша. Только наша. Я даже не помню, как мы оказались на кровати. Кажется, он споткнулся. Или я сам толкнул его — мягко, но настойчиво. Матрас прогибается под нами, и вот Андрей уже подо мной: рыжие волосы разметались по подушке, грудь вздымается часто-часто, губы приоткрыты. Без очков он совсем другой — уязвимый, открытый, настоящий. И от этого у меня сносит крышу окончательно. Я наклоняюсь. Губами — к шее. Чувствую, как бешено бьётся пульс под тонкой кожей. Солоноватый вкус. Запах — тот самый, сладкий, шампунь и что-то ещё, что я теперь буду узнавать из тысячи. Я веду губами ниже — к ключицам, к ямочке между ними, к плечу, которое оголяется, стоит лишь чуть потянуть край его дурацкой рубашки. И он стонет. Тихо. Сквозь зубы. Так, что у меня самого всё сжимается внутри. — Данил… — выдыхает он, и моё имя в его устах звучит как молитва. Или как проклятие. Или как то и другое сразу. Я продолжаю — губами, языком, кончиками пальцев, — изучая его тело так, будто это самая важная карта в моей жизни. Каждый выдох. Каждый изгиб. Каждую веснушку, которую я раньше не замечал, а теперь хочу пересчитать губами. Он выгибается подо мной, вжимаясь затылком в подушку, и тихо постанывает — от моих губ, от моих рук, от всего этого безумия, которое мы так долго откладывали. И я понимаю: назад дороги нет. Да я и не хочу назад. Я хочу его. Всего. И этого уже не исправить. Я спускаюсь ниже — губами по животу, чувствуя, как дрожат мышцы под кожей, как сбивается его дыхание. И вдруг он говорит. Судорожно. Торопливо. Словно боится, что если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда. — С парнем у меня не было. Я замираю. Не от страха. Не от удивления. А от того, как он это произносит — честно, на грани, с той самой обнажённой уязвимостью, которую я раньше прятал за колкостями, а он — за высокомерной ухмылкой. Поднимаю голову. Смотрю на него. В лунном свете он — как ожившая картина: растрёпанный, раскрасневшийся, с закушенной губой. И глаза — не грязь, не шоколад даже. Просто глаза человека, который мне доверился. — У меня тоже, — говорю тихо. — С парнем… Тоже не было. Пауза. Всего секунда. Но в ней — всё. Я беру его за руку. Переплетаю пальцы. Сжимаю. — Я не сделаю больно. Обещаю. И прежде чем снова прикоснуться губами к его коже, жду. Жду, пока он выдохнет. Пока расслабится. Пока кивнёт — пусть едва заметно, но достаточно для меня. — Хорошо… — шепчет он. — Я тебе верю, Данил… И вот теперь — теперь всё по-настоящему. Я медленно обнажаю его — сантиметр за сантиметром мраморной кожи, которая в лунном свете кажется почти светящейся. И каждое своё движение сопровождаю поцелуем. Вот плечо — поцелуй. Вот ключица — ещё один, чуть дольше. Вот рёбра, которые дрожат под моими губами, — и я задерживаюсь там на целую вечность, слушая, как сбивается его дыхание. Андрей не торопит. Только пальцами зарывается в мои волосы — неуверенно, почти невесомо, словно всё ещё не верит, что это происходит с нами. Я веду губами ниже, к животу, и чувствую, как он вздрагивает. То ли от щекотки, то ли от напряжения — не разобрать. Но я не спешу. Сейчас нельзя спешить. Каждая веснушка на его коже — как точка на карте, которую я хочу изучить. Каждый выдох — как сигнал: можно дальше? можно? И он отвечает — не словами, а тем, как прогибается навстречу, как закидывает голову назад, открывая шею, как тихо стонет сквозь зубы, когда мои губы находят особенно чувствительное место где-то у бедра. Я обожаю эту кожу. Эту тишину. Этот момент. И его — целиком, без остатка, такого, каким он открывается только мне одному. На тумбочке у кровати — услужливо забытая кем-то бутылочка смазки. Стоит себе, поблёскивает в лунном свете, как немой укор или как знак свыше — тут уж как посмотреть. Я зависаю на ней взглядом, и в голове проносится всё: все пересмотренные за жизнь порно, все советы, которые никто не давал, все страхи, о которых я даже себе не признавался. И главное — понимание, что следующий шаг определит меня. Не как любовника. Как человека. Либо я — то самое говно, которое мечтает только о собственном удовольствии. Которое возьмёт своё, не думая о нём. О том, что ему больно. Страшно. Впервые. Либо я — парень, который сделает всё правильно. Даже если «правильно» — это медленно. Даже если «правильно» — это остановиться. Даже если «правильно» — это спросить. Я сглатываю. Смотрю на Андрея — растрёпанного, раскрасневшегося, с искусанными губами и доверчивым, чуть испуганным взглядом. Он ждёт. Не торопит. И от этого доверия у меня сердце сжимается сильнее, чем от любого стона. Я беру бутылочку. Но не открываю сразу. Вместо этого наклоняюсь к его лицу — близко-близко — и говорю тихо, без тени былой самоуверенности: — Андрей… Если что-то не так — скажи. Если захочешь остановиться — остановимся. Если передумаешь — я пойму. Обещаю. Я смотрю ему в глаза. И жду. Потому что он — не порно-актёр. Он — Андрей. Мой. И я не хочу быть тем, кто это испортит. Андрей лишь коротко кивает — дёрганно, почти незаметно, — и я вижу, как он пытается расслабиться. Получается плохо. Плечи зажаты, пальцы комкают простыню, дыхание поверхностное, частое. Он старается — ради меня, ради нас, — но тело пока не слушается. Я не тороплю. Смазываю пальцы. Двигаюсь медленно, плавно, чтобы каждое моё действие было предсказуемым. Никаких резких движений. Никаких сюрпризов. Сейчас я — сама осторожность. — Дыши, — шепчу я, касаясь губами его виска. — Просто дыши. Я рядом. Моя свободная рука ложится на его живот — не давить, не фиксировать, просто быть. Просто напоминать, что я здесь. Что я не сделаю больно. Что я тот, кто обещал. Я начинаю медленно, почти невесомо, и внимательно слежу за каждым его мускулом, за каждым вздохом, за каждой тенью, пробегающей по лицу. Он вздрагивает — я замираю. Жду. Даю привыкнуть. И только когда чувствую, как напряжение чуть отпускает его тело, продолжаю. Андрей тихо выдыхает и наконец-то чуть расслабляется под моими руками. Я растягиваю его бережно и нежно — настолько, насколько вообще позволяет наше пьяное состояние. Дыхание задерживаю, почти не дышу. Боюсь спугнуть. Боюсь навредить. Боюсь, что этот момент рассыплется, как карточный домик, если я сделаю что-то не так. Губами накрываю его везде, где могу дотянуться: уголок рта, скула, веко, мочка уха, шея — туда, где пульс всё ещё заходится в бешеном ритме. Он дрожит. Не от холода. От напряжения, которое я пытаюсь снять каждым поцелуем. Добавляю второй палец — медленно, осторожно, следя за реакцией. Андрей всхлипывает, но не от боли — скорее от переизбытка ощущений. Я целую его в губы — долго, мокро, глубоко, — и двигаюсь внутри, стараясь найти ту самую точку. О которой пишут в ванильных романах. О которой с придыханием рассказывают в порнушных фанфиках для девочек. О которой я сам знаю только в теории. Но когда его тело вдруг выгибается дугой, а из горла вырывается совсем другой стон — громче, отчаяннее, слаще, — я понимаю: нашёл. И замираю на секунду, вжимаясь лбом в его висок. Потому что теперь — всё. Теперь он мой. Целиком. И я сделаю эту ночь такой, чтобы он никогда не пожалел о своём «да». Я замираю. Пальцы всё ещё внутри, губы — в сантиметре от его, дыхание — одно на двоих. И я смотрю в его глаза. Не в «шоколадные», не в «грязные», не в чьи-то ещё. В его. Андрея. Того самого, который сейчас подо мной — открытый, уязвимый, дрожащий, но не от страха. От доверия. Всё, чему меня учили про мужиков — про силу, про наглость, про «бери своё», — летит к чертям. Потому что с ним нельзя «брать». С ним можно только попросить. — Малыш… — голос хриплый, срывающийся, совершенно мне не свойственный. — Можно? Я не узнаю себя. Даниил Россин — самовлюблённый, наглый, тот, кто привык брать, не спрашивая, — сейчас замер и ждёт. Как пацан перед первым прыжком в воду. Как человек, которому важнее всего на свете одно короткое слово от рыжего заучки, которого я когда-то обещал себе ненавидеть. И он, мой Лось, мой Андрей, смотрит на меня — долго, серьёзно, без тени былого ехидства. И я вижу, как что-то в его глазах окончательно тает. Он верит мне. Настоящему мне — не тому, кого я играю в Академии, а тому, кто сейчас почти не дышит над ним в ожидании ответа. — Иди ко мне… — выдыхает Андрей, и его руки притягивают меня ближе. Не требует. Не торопит. Просто зовёт. И в этом тихом, чуть осипшем голосе столько всего, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Я понимаю: можно. Он хочет. Он ждёт. Он мне доверяет. Я снимаю с себя последние фрагменты одежды — неуклюже, торопливо, путаясь в ткани, — но сейчас это не важно. Важно только он. Только мы. Только эта комната, залитая лунным светом, и тишина, в которой слышно лишь наше дыхание. Я проистраиваюсь осторожно — так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал. Упираюсь в него, чувствуя жар, дрожь, близость, от которой кружится голова похлеще любого алкоголя. Андрей задерживает дыхание. Я тоже. Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах — не страх. Волнение. Предвкушение. Нежность. Всё сразу. — Вдох, — шепчу я ему и себе одновременно. — Медленно… И начинаю входить. Осторожно. Плавно. Ловя каждое его движение, каждый всхлип, каждый прикушенный стон. Потому что это не просто секс. Это — первый раз. Наш. И я сделаю всё, чтобы он запомнил его не как боль, а как что-то гораздо большее. Я двигаюсь плавно — ровно столько, на сколько хватает моего треклятого терпения. А его, как выясняется, немного. Потому что когда его тело наконец принимает меня полностью, когда исчезает последнее напряжение, когда его стоны становятся громче и откровеннее — у меня срывает крышу. Окончательно. Бесповоротно. Алкоголь, близость, его запах, его пальцы, впивающиеся в мои плечи, его губы, искусанные до красноты, — всё это смешивается в один оглушительный коктейль, и я перестаю быть осторожным. Перестаю быть нежным. Я начинаю звереть. Темп ускоряется. Движения становятся резче, глубже, жаднее. Я вбиваюсь в него — не грубо, но настойчиво, — и с каждым толчком выбиваю из его груди новый стон. Громче. Отчаяннее. Слаще. Он уже не сдерживается — и я не сдерживаюсь тоже. Мы оба тонем в этом безумии, и спасательного круга не предусмотрено. Та самая точка — которую я искал так бережно всего несколько минут назад — теперь находится сама. Безошибочно. Словно моё тело уже знает его лучше, чем собственное. Я попадаю по ней снова и снова, и Андрей выгибается подо мной дугой, цепляясь за простыни, за мои волосы, за реальность, которая вот-вот рассыплется на тысячи осколков. — Данил… Данил, я… — он задыхается, не договаривает, но я понимаю без слов. — Я держу тебя, — рычу в ответ, вжимаясь лбом в его лоб. — Давай. Вместе. Давай, малыш… И мы летим в эту пропасть вдвоём. Как и должно быть. Как правильно. Как по-настоящему. В какой момент нас вырубило — я не понял. Где-то между финальным стоном, сорванным шёпотом его имени и тишиной, которая накрыла нас, как одеяло. Алкоголь, близость, напряжение, которое копилось месяцами и наконец нашло выход, — всё это схлопнулось в одну точку, и нас просто отключило. Без предупреждения. Без сил доползти до душа или хотя бы натянуть одеяло. Осознаю я это сейчас. Сейчас — это когда в черепной коробке поселилась тупая, безжалостная боль. Виски сдавливает, во рту — словно кошки нагадили, свет из окна режет глаза, даже через закрытые веки. Похмелье. Жестокое, беспощадное, такое, какое бывает только после таких ночей. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю: на мне кто-то лежит. Тёплый. Голый. Рыжий. С кудрями, которые щекочут мне подбородок. И тут память услужливо подкидывает картинки. Луна. Поцелуй. «Да или нет». Его «да». Смазка на тумбочке. Мои пальцы. Его стоны. Движения — сначала плавные, потом звериные. «Малыш, можно?» — «Иди ко мне». И вот я здесь. В одной постели с Андреем Лосевым. С тем самым заучкой, которого я хотел придушить ещё вчера утром. С тем, кому обещал сделать всё правильно. И судя по тому, что он тихо сопит на моём плече, а не сбежал посреди ночи, — кажется, я не облажался. Я осторожно поворачиваю голову — боль простреливает висок, но я терплю. Смотрю на него. Без очков. С приоткрытыми губами. С ресницами, которые чуть подрагивают во сне. Кожа на плече — мраморная, и на ней, кажется, мой засос. Чёрт. Надеюсь, он не убьёт меня, когда проснётся. Хотя после всего, что было, убивать меня — это как-то мелочно. Может, просто наорёт. Или снова поцелует. Я ещё не решил, что страшнее. Головная боль напоминает о себе новой волной, и я тихо стону. Андрей шевелится. Замираю. Поздно. Я замираю. Поздно. Он уже шевелится, трётся носом о моё плечо и медленно, сонно Ты про пробуждение? Держи. Я замираю. Поздно. Он уже шевелится, трётся носом о моё плечо и медленно, сонно разлепляет глаза. Шоколадные. Без очков — совсем беззащитные. Несколько секунд он просто смотрит на меня, явно собирая реальность по кускам: вечеринка, луна, поцелуй, кровать, я. — Россин… — голос сиплый, тихий. — Лосев, — отвечаю так же. Он моргает, обводит взглядом комнату, замечает смазку на тумбочке, раскиданную одежду, мой засос на своём плече. Возвращается взглядом ко мне. — Всё было по-настоящему? — спрашивает он. Без паники, без истерики, почти спокойно. — Да. Ты сказал «да». В принципе. Он молчит. Я жду приговора. — И ты… не жалеешь? — Нет. А ты? Андрей отводит глаза, теребит край подушки. Потом вдруг усмехается — той самой раздражающей ухмылкой, которую я так ненавидел и которая теперь вызывает совершенно другую реакцию в теле. — Знаешь… Я вчера специально тебя толкнул в коридоре. Чтобы ты заметил. Как всегда. — Я всегда тебя замечал. Он замирает. Я тоже. Слова повисают в воздухе — и оседают правдой, которую мы оба слишком долго прятали за колкостями. Потом Андрей тянется — медленно, осторожно, — и кладёт голову обратно мне на плечо. — У меня тоже похмелье, — бормочет он. — И голова раскалывается. Но я ни о чём не жалею. Я приобнимаю его — бережно, всё ещё не веря, что можно. Что это теперь можно. И мы лежим в тишине разрушенной спальни, посреди чужой дачи, посреди последствий бурной ночи, и головная боль уже не кажется такой невыносимой. Потому что впервые за долгое время всё правильно. Всё на своих местах. — Эй, Лось, — зову я тихо. — М-м? — Ты красивый. Даже без луны. Он фыркает в плечо, но я чувствую, как уголки его губ ползут вверх. — Заткнись, Россин. У тебя сотрясение похмельное. — Возможно. Но это не отменяет факта. И мы засыпаем снова — теперь уже вместе. Осознанно. Без алкоголя. Просто потому, что хотим. И кажется, это только начало. глаза. Шоколадные. Без очков — совсем беззащитные. Несколько секунд он просто смотрит на меня, явно собирая реальность по кускам: вечеринка, луна, поцелуй, кровать, я. — Россин… — голос сиплый, тихий. — Лосев, — отвечаю так же. Он моргает, обводит взглядом комнату, замечает смазку на тумбочке, раскиданную одежду, мой засос на своём плече. Возвращается взглядом ко мне. — Всё было по-настоящему? — спрашивает он. Без паники, без истерики, почти спокойно. — Да. Ты сказал «да». В принципе. Он молчит. Я жду приговора. — И ты… не жалеешь? — Нет. А ты? Андрей отводит глаза, теребит край подушки. Потом вдруг усмехается — той самой раздражающей ухмылкой, которую я так ненавидел и которая теперь вызывает совершенно другую реакцию в теле. — Знаешь… Я вчера специально тебя толкнул в коридоре. Чтобы ты заметил. Как всегда. — Я всегда тебя замечал. Он замирает. Я тоже. Слова повисают в воздухе — и оседают правдой, которую мы оба слишком долго прятали за колкостями. Потом Андрей тянется — медленно, осторожно, — и кладёт голову обратно мне на плечо. — У меня тоже похмелье, — бормочет он. — И голова раскалывается. Но я ни о чём не жалею. Я приобнимаю его — бережно, всё ещё не веря, что можно. Что это теперь можно. И мы лежим в тишине разрушенной спальни, посреди чужой дачи, посреди последствий бурной ночи, и головная боль уже не кажется такой невыносимой. Потому что впервые за долгое время всё правильно. Всё на своих местах. — Эй, Лось, — зову я тихо. — М-м? — Ты красивый. Даже без луны. Он фыркает в плечо, но я чувствую, как уголки его губ ползут вверх. — Заткнись, Россин. У тебя сотрясение похмельное. — Возможно. Но это не отменяет факта. И мы засыпаем снова — теперь уже вместе. Осознанно. Без алкоголя. Просто потому, что хотим. И кажется, это только начало.