Загадочная русская душа

      Тёмная озёрная вода, колышимая ветром, мягко толкается в берег, шуршит по каменно-песочному небольшому спуску. В ней отражается едва начавшее подниматься из-за горизонта солнце — большое, яркое, горячее, летнее. Совсем-совсем чужое когда-то, а теперь — такое для Ильи родное.       Он сидит на холодном камне, чувствуя, как мелкие неровности впиваются в задницу, и молча встречает рассвет. Как когда-то давным-давно сидел на крыльце у бабушки в деревне, вдыхал дурманящий запах лета, отдыха, школьных каникул, сочной молодой травы и утреннего тумана. Подальше от Москвы, подальше от строящихся порядков новой страны. Подальше от злого отца и бессильно вздыхающей матери.       Нет уже ни бабушки, ни дома того, да и деревня запустела наверняка. И матери с отцом нет. И страна построилась. А он, почти тридцатилетний лоб, сидит теперь за полмира от того крыльца и так же встречает рассвет. Крутит в руках сигарету, и пахучий табак сыпется на землю — пальцы Ильи, тревожные, нервные, давно уже измочалили тонкую бумагу. Эту сигарету он уже не раскурит, да и не особо охота. Шейн спит где-то в коттедже за его спиной, и если Илья хочет по возвращению с чистой совестью его поцеловать, то не стоит дымить.       Шейн всё ещё измотан вчерашними тревогами, разговором с родителями, а потом и успокаивающим кувырканием в постели. Илья сделал всё что мог, чтобы физическая усталость помогла отодвинуть на задний план беспокойные мысли в этой прекрасной веснушчатой голове.       Шейн сопит в подушку, выжатый, заласканный, зацелованный по всему телу. Илья на славу постарался, всю свою огромную нежность, безразмерную любовь отдал. Вот только от собственных мыслей это его не спасло.       Руки чешутся нещадно. О, Илья прекрасно знает, что могло бы ему помочь их угомонить: мягкая шевелюра возлюбленного, доверчиво льнущего к его рукам, его же бархатная кожа, обтягивающая литые мышцы, его же уверенные пальцы, без малейших сомнений вплетающиеся в кудри Ильи, сцепляющиеся в замок с его собственными. Или…       Сунув останки выпотрошенной сигареты в карман шорт, Илья брезгливо отряхивает руки. Жаль, не взял с собой ничего, не думал, что будет для этого время в увлекательном двухнедельном приключении на территории Шейна Холландера. Не думал, что будет встречать канадский рассвет, пока хозяин дома спит, и страстно мечтать, чтобы в пальцах оказался знакомый крючок. Не думал, что вдруг так сильно захочется вязать.       Все его клубки да крючки остались в одинокой несправедливо огромной бостонской квартире, с собой-то он даже одежды минимум взял — рассчитывал щеголять в шмотках Шейна и действовать тому на нервы.       Вязать его когда-то давно научила мама, а отец, когда узнал, бил по рукам и клялся, что переломает ему пальцы, если ещё хоть раз увидит сына за этим бабским занятием. А теперь ни мамы нет, ни отца, и, едва вернувшись из Москвы после его похорон, Илья пошёл и купил набор крючков. И шерсть. И пинтерест покорил, и схему бабушкиного — ха-ха, вот так шутки с названиями — квадрата с узором нужным нашёл. И лежат у него в комоде в стылой бостонской квартире эти бабушкины квадраты, и среди ровных, уже отточенных — первые, косенькие, но дорогие сердцу, отдельной стопкой. И кривит на них неровные столбики чёртов канадский клён — чуть более тёмного оттенка, чем остальной квадрат, чтоб и заметно было, и глаза резким переходом не мозолить.       Но всё осталось в Бостоне, руки нечем занять.       А потому Илья сидит без дела и только смотрит, как над озером встаёт когда-то чужое ему, а теперь ласковое и тёплое канадское солнце. Будь оно человеком, Илья уверен, у него была бы ласковая улыбка и смешные веснушки на переносице, которые так и хочется зацеловать до умопомрачения.       Как же хочется ему, чтобы тот веснушчатый парень, что есть в реальности, вышел к нему, прижался к подстывшей в утренней прохладе спине горячей грудью, обхватил за плечи руками, потёрся щекой о щёку. Сказал бы: ты чего не спишь, дурак? Без тебя холодно.       Но Шейну, уставшему, испереживавшемуся, хорошо спится и без Ильи. Конец его тревогам, он признался родителям, он познакомил с ними своего парня, они даже это приняли. Теперь можно и расслабиться, правда?       Наверно можно, мелькает мысль, когда вдруг к остывшей спине прижимается чужая широкая грудь, опаляя своим жаром — хотя в их тандеме обычно в роли печки выступает Илья, — а плечи обвивают до боли знакомые крепкие руки.       — Ты чего не спишь, дурак? — хриплым со сна голосом бормочет Шейн и проводит кончиком носа вдоль позвоночника, от лопаток до линии роста волос, чтобы потом нырнуть губами за ухо, прикусить легонько мочку. Ласковый, решительный, точно знающий, чего хочет. Такое редко раньше бывало. — Без тебя холодно.       Не выдержав, Илья расплывается в широкой улыбке и, извернувшись, с громким чмоком целует своего парня — парня! — в щёку. Смещается немного на камне, схватив Шейна на запястья, мягко, но уверенно заставляет его себя обойти, чтобы уже самому притянуть веснушчатое чудо к груди и обвить руками плечи.       Поёрзав, Шейн удобно устраивается в кольце его крепких объятий и откидывает голову на плечо, открывая для россыпи нежных поцелуев шею. Илья, естественно, не упускает возможности подарить ему ласку и с любящей улыбкой следит за тем, как сахарной разнеженной лужицей растекается по нему Шейн.       В себя тот приходит, когда Илья, отстранившись, начинает что-то шептать ему на ухо. На русском. И это что-то явно выходит за рамки «я тебя люблю», которое Шейн запомнил теперь на всю жизнь.       — Мы будем жить с тобой в маленькой хижине, — бормочет Илья, обжигая мягким голосом и горячим дыханием шею, тут же покрывающуюся мурашками, — на берегу очень дикой реки. Никто и никогда, поверь, не будет обиженным, — мочке достаётся несильный укус, потом поцелуй, и голос продолжает шептать, сводя Шейна с ума, — на то, что когда-то покинул пески.       — Илья, что ты… — едва ворочает непослушным языком Шейн, самому себе с готовностью и смирением признаваясь, что шёпот возлюбленного делает с ним что-то запредельное и нереальное. — Илья, я ни слова не…       — Движенья твои очень скоро станут плавными, — не обращая внимания на его вялые возмущения и чуть сильнее прикусив шею, продолжает тот, — походка и жесты осторожны и легки. Никто и никогда не вспомнит самого главного, — мощные руки Ильи крепче сжимаются на талии Шейна, чуть сдвигают его, усаживая удобнее, буквально вплавляя в крепкую голую грудь обнажёнными лопатками, — у безмятежной и медленной реки.       — Я ни слова не понимаю, — ворочая головой по надёжному плечу, блаженно улыбается Шейн. — Ни единого.       Илья усмехается, кусает его снова и повторяет — теперь уже медленнее, на английском, тщательно стараясь подбирать более подходящие и красивые слова. И речь его на языке, вроде как считающемся куда менее грубым, чем русский, внезапно кажется Шейну такой чужеродной, неправильной, будто наждачкой по стеклу проходится по его слуху.       — Красиво, — сглотнув, говорит он, когда Илья заканчивает.       — Но на русском лучше? — ласково усмехается тот.       — Но на русском лучше, — соглашается Шейн, а потом, сдвинувшись, чтобы глядеть Илье в глаза, медленно, по слогам говорит: — Я… тье-бя… лу… льюб-лу… Да?       — Да, — выдыхает Илья и набрасывается на его губы с поцелуем. — Да, да, да… Я тебя люблю, — твердит он раз за разом, то медленно, будто давая Шейну получше расслышать каждую ноту, то быстро, в один ритм с собственным сердцем.       — Кажется, ты всё ещё любишь Россию, а? — неуверенно спрашивает Шейн чуть позже, когда они, пусть и с трудом, наконец отрываются друг от друга.       — Разумеется, — хмыкает Илья, но губы его кривятся невесело, с тоской.       — Но… Разве ты…       — Сколько волка ни корми, всё равно в лес смотрит, — бурчит Илья ему в макушку, и незнакомые слова чарующей паутиной оседают у Шейна в голове.       — Чего?       — Сколько волка ни корми, всё равно в лес смотрит, — любезно переводит Илья.       — И при чём тут волки? Или это тебя гагары так впечатлили? — надеясь перевести разговор в шутку, интересуется Шейн, да только поздно — буйную кудрявую голову уже заполонили мысли, а ведь они пообещали быть честными друг с другом.       Медленно повернувшись, Илья дарит ему предельно серьёзный взгляд.       — Как бы хорошо ни было мне в Бостоне, как бы счастлив я ни был с тобой здесь, в коттедже, среди чёртовых волко-птиц, мне никогда не забыть, кто я и откуда. Даже выиграв с десяток кубков и сменив красную книжицу с двуглавым орлом на синюю, с кленовым листом, я останусь тем же, кем был. Тем же мальчиком, что много лет назад выпрашивал у мамы мороженое, сидя на лавочке на набережной в Нескучном саду. Понимаешь?       Вздохнув, Илья глядит Шейну в глаза пристально, неотрывно, и тот, как бы сильно ни хотел отвести взгляд, не может этого сделать. Не тогда, когда Илья открывает ему свою душу, так медленно и старательно подбирая слова неродного языка. Не тогда, когда Илья наконец понимает, что готов поделиться с ним этой болью.       — Даже если однажды я забуду, каково это — думать на русском языке. Даже если однажды я сменю имя, например, на Иэн, или Илиан, или Элайна Холландер, даже если я состарюсь здесь, в Канаде, рядом с тобой, я по-прежнему останусь Ильёй Розановым. Тем, кто, будучи мелким карапузом, пускал слюни на бабушкино плечо летом в деревеньке под Сергиевым Посадом, понимаешь? Тем, кто матом орал на брата, стоя над могилой матери, а потом, через полтора десятка лет, — над могилой отца. Тем, кто содержал кучу жадных родственников, а вместо всех «спасибо» получал лишь слова о том, какое он ничтожество. Тем, кто в тринадцать часами после тренировки лежал в сугробе, потому что домой идти не было никакого желания. Понимаешь? И я никогда не захочу отвернуться от этого прошлого.       Как бы ни старался, Шейн не уверен, что может понять до конца. Осознаёт любовь к родной стране, понимает привязанность к детским воспоминаниям, но эта больная преданность Родине, которая в последние годы приносила Илье лишь боль, — как? Зачем? Почему он всё равно её любит?       — Я ненавижу то, какой Россию делала для меня моя, с позволения сказать, семья, — Илья хмурится. — Я ненавижу то, как единственное, что слышал — сплошные упрёки. Я… ненавижу это душащее ощущение, когда выходил из самолёта и знал, что сейчас попаду в место, где не устраиваю вообще никого, где единственное, что от меня нужно, — деньги. Я ненавижу то, во что теперь превратилась моя великая Родина. Я так много всего ненавижу, Шейн, ты бы знал!       Глубоко дыша, силясь успокоить свой гнев, Илья крепче прижимает Шейна к своей груди, будто надеется возлюбленным залатать проделанную в сердце дыру, оставшуюся в наследство от родной страны.       — Я не навещу могилу матери. Я не пройду по набережной моего детства. Я не узнаю, что там брат сделал с бабушкиным домом. До тех пор, пока… пока…       — Пока не изменится хоть что-то, — подхватывает шёпот Ильи Шейн, и тот кивает, морщится, силясь затолкать обратно под веки непрошенные слёзы.       — И это едва ли зависит от меня.

≪•◦ ❈ ◦•≫

      А семь лет спустя Шейн, придерживая под локоть едва стоящего на ногах от волнения после долгого перелёта Оттава — Москва Илью, резко обернётся на «Розанов!», выкрикнутое чьим-то зычным голосом с правильным ударением и раскатистой «р». Громким, грубым, слегка прокуренным голосом — и, вне всяких сомнений, русским. Потому что они, чёрт возьми, в аэропорту Москвы. Потому что их, чёрт возьми, знает весь хоккейный мир и примерно четверть нехоккейного. И потому что они приехали в пробный хоккейный лагерь тренерами и это не то чтобы тайна.       Илья рядом с ним застывает испуганно, оглядывает выпученными глазами пёструю толпу. И вздрагивает, увидев чуть в стороне безумно странное трио.       Самый высокий из этой компании, хмуро надвинув на глаза старый кепарик и спрятав широкие плечи за сутулостью и кожаной курткой, пристально смотрит на них и щурится. Стоящий рядом с ним пижон в шёлковой рубашке скалится-улыбается, сверкая какими-то почти безумными глазами, и ерошит буйную копну русых волос. А между ними…       Шейн едва не давится воздухом.       Между двумя странными мужчинами, не испытывая абсолютно никакого дискомфорта, пристроилась рослая крепкая девчонка. И всё бы ничего, да вот только глядя на неё Шейн будто на юного длинноволосого Илью в платье смотрит.       — Что за… — начинает он, но Илья уже срывается с места, забыв про багаж, и широкими шагами идёт к странной троице. — … чёрт, — договаривает Шейн, хватает в обе руки по чемодану и несётся следом.       — Вы что тут делаете? — хрипло спрашивает у незнакомцев Илья, стоит им только приблизиться.       — Тебя встречаем, — ещё шире скалится пижон и протягивает ему руку. — Давно не виделись, Илюха.       — Привет, дядя Илья, — улыбается девушка и, оттолкнув прочь ладонь пижона, налетает на Илью с объятиями.       — Лада… — шепчет тот, едва сдерживая слёзы и крепко прижимая её к своей груди. — Ладушка…       И тут пазл складывается у Шейна в голове. Он вспоминает, как хмурился Илья, рассказывая о дочери своего брата, как горько сожалел, что оставил её в этом гадюшнике. Как поджимал губы, не зная, что там с теми остатками его кровной семьи, до которых ему есть ещё дело.       Пока Илья обнимает такую взрослую, но всё ещё помнящую его племянницу, Шейн обращает внимание на мужчину в кепарике — пижон занят, смотрит довольно на воссоединившихся родственников.       — Шейн Холландер, — неуверенно говорит Шейн, протягивая руку.       — Игорь Гром, — представляется в ответ тот и вдруг усмехается, тут же теряя всю свою хмурость и устрашаемость. — Как… Э… Как долетели? — пытается, запинаясь, спросить он на английском, и Шейн чувствует, как растягивает губы улыбка.       — Не мучайтесь, я довольно неплохо говорю по-русски, — прерывает он чужие потуги в, судя по произношению, давно выученный и так же давно забытый язык. — Если что, Илья поможет. Да, Илья?       — Да, да, конечно, — тараторит тот, спутав от волнения языки и прижав племянницу — четырнадцатилетнюю Ладу, вспоминает и подсчитывает года Шейн — к груди и уткнувшись губами в её кучерявый затылок. — С радостью.       — Петя, — окликает пижона Игорь, и тот вальяжно обходит Илью и Ладу, протягивает руку Шейну.       — Будем знакомы, Шейн Холландер, что захомутал бешеного русского мужика, — продолжает скалиться пижон. — Я Пётр Хазин. Друг детства, получается, а, Илья?       — Иди ты, — абсолютно беззлобно фыркает Илья. — Скажешь тоже, друг детства. Собрат по несчастью скорее.       Спустя время, когда они наконец покидают аэропорт и решают отдохнуть и пообщаться в ближайшей забегаловке, Илья вдруг хмурится, глядя на Ладу.       — А где… — начинает он, но девчушка перебивает его, поджав губы.       — Сторчался, — жёстко говорит она. — Мама отказалась от меня, сбежала куда-то, а Петя с Игорем взяли под своё крыло. Петя отца из канализации вытаскивал. Ну, вернее… То, что отцом было.       По позвоночнику Шейна пробегает дрожь. Она так спокойно об этом говорит… Что же там за говно, а не человек был, раз даже родная дочь вот так отзывается о смерти Алексея Розанова?       — А ты… — снова начинает вопрос Илья, повернувшись уже к Петру, и тот сжимает зубы.       — Доигрался, в Питер перевели. А там, знаешь, такие красивые майоры водятся… Пришлось за ум браться. Да и Лёха в канализации неплохое такое впечатление произвёл…       Игорь хмуро жуёт губы, переводя взгляд с Петра на Илью, с Ильи на Ладу, с Лады на Шейна, а с него словно на Петра. И такие у него глаза… И у Лады… И у Петра…       С тех пор, как Илья впервые провёл лето в коттедже Шейна, его глаза будто бы слегка оттаяли, смягчились. Но теперь… Словно сама Россия, даже сейчас, когда столь многое изменилось, заставляет его сцеплять зубы и ждать удара.       У всех у них — и у Ильи, и у троих новых знакомцев — это уже известное Шейну тоскливое напряжение в глазах.       А ведь глаза — зеркало души.       И, Шейн уверен, что, сколько бы ни пытался, сколько бы ни расспрашивал, а понять эту вечную, будто Сибирская мерзлота, тоску в глазах он никогда не сумеет. Загадочную русскую душу ему до конца понять и осознать не дано…