300 и 400

Латунная дверная ручка, расшатанная, будто её нещадно дёргали в каком-то припадке, открыла дверь с противным скрипом. Сан вошёл в квартиру и чуть не зацепился протезированной жестяной ногой об высокий порог. В нос ударил затхлый запах — то ли плесень, то ли вонь задохнувшейся в пыльном шкафу нестиранной, хрустящей от пота одежды. Из-за угла торопливо семенила женщина, пытаясь пройти мимо него. Сан схватил её за предплечье, смяв замызганный медицинский халат, заставляя смотреть ему в глаза, а не в разинутую тёмную пасть спасительной лестничной клетки. — Он видит? — Сан прохрипел ей в лицо, щурясь, высматривая что-то в расширенных зрачках напротив. — Нет, — голос медсестры будто боялся звучать громче скрипящего дощатого пола. — Контузия была сильной, поражение обширное, взрыв… — Ясно, — Сан неосознанно сжал хрупкое предплечье сильнее и вытолкнул женщину из квартиры. Дверь хлопнула оглушительно, заставляя Сана вцепиться в ручку мёртвой хваткой. Перед глазами — грязь окопов, писк в ушах от залпа артиллерии, сердце билось в горле, а каждый вздох был со вкусом песка, чужой крови и пороха. Он дёрнулся и, ковыляя, двинулся в сторону облупленной двери, из-за которой доносился особенно сильный запах застоявшейся в своей несамостоятельности жизни. Внутри было темно, лишь одинокий кокон из прохудившегося шерстяного одеяла шевельнулся на продавленной кровати. Панцирная сетка звякнула чуть громче крысиного писка. — Тебя только за смертью посылать, — кокон хихикнул скрипучим голосом. Из-под одеяла показалась взлохмаченная, перемотанная тёмными от пятен бинтами голова. — Думал, что уже никогда тебя не увижу. То есть не услышу. Сан фыркнул, проглатывая ком неясного происхождения в горле. Он прошёл вглубь спальни, морщась от скрежета упрямой ноги по половицам. — Узнал меня? — Сан распахнул шторы и дёрнул оконную раму, впуская в затхлость квартиры воздух омытой чёрным от заводского дыма дождём брусчатки. — Ещё бы не узнал! — он неуклюже выполз из-под одеяла и бухнул ладонью по матрасу. — Ты ковыляешь, скрипишь этой своей ногой, царапаешь мой дорогущий паркет! Да я тебя из тысячи узнаю, дебила ты кусок. Сан тяжело обернулся. Серый свет из грязного окна выхватывал тощие, смеющиеся черты кривоватого, неказистого, всё ещё по-мальчишески юного, но изувеченного лица. Сердце пропустило удар, когда эти тёмные, несимметричные в своей форме, почти с извечной лисьей хитринкой глаза не встретились с его — узкими, опухшими, саднящими от пыли и чего-то ещё. Он шагнул ближе к кровати, не отвлекаясь от мужчины перед собой на жгучий зуд под стопой, которой уже давно нет. — Уён… — Нет, не-а, неправильно, — Уён мотнул головой, тёмные сальные сосульки волос хлестнули по чуть горбатому короткому носу. — Извинись! Извинись за то, что заставил меня так долго тебя ждать. — Прости, — его голос совсем осип. Колени Сана стукнули по полу. Уён почувствовал запах дешёвого спирта, застарелого пота, дёгтя и придвинулся ближе, едва не ударив своими острыми коленками Сана по лицу. — Хуёво извиняешься, — Уён буркнул, нащупывая высокую скулу Сана. Его большой палец скользнул под веком, смазывая что-то влажное, горячее и ужасно хрупкое. — Где цветы? Поцелуи? Баллады под окном, в конце концов? Сан хрипло рассмеялся, давясь постыдными всхлипами, и повернул голову, впечатывая сухие губы в нежную кожу посередине ладони. — Забыл, — шёпот отдавался лёгкой вибрацией в ладони Уёна. Уён нахмурился, чувствуя пощипывание в бесполезных глазах. Он свесил ноги с кровати, заковывая Сана в загон своих щуплых бёдер. Его коленки и голени касались горячих широких плеч сидящего на полу мужчины. — Ты чё, плачешь? — ладони Уёна прижались к обветренным щекам. — Нет, — Сан обхватил косточки запястий одними мозолистыми пальцами. — Пиздишь, — Уён вдавил щёки Сана, отчего его губы смялись с краёв и надулись. — Да, — выдох был пойман влажными губами напротив. Уён жадно скользнул пальцами в жёсткие чёрные волосы на затылке, потянул почти больно, если бы Сану было дело до боли вовсе. Колени щёлкнули, здоровое — упёрлось в матрас. Мозолистые, грубые руки поймали устойчивость на засаленных простынях по бокам от бёдер Уёна. Сан пил из этой пухлой нижней губы с родинкой на ней, Уён — дышал убитыми дымом орудий лёгкими Сана, пытаясь то ли сплести языки в морской узел, то ли пересчитать оставшиеся неразвалившиеся зубы. — Уён-а, мне нужно… — Я знаю, — рявкнул Уён, вжимаясь взмокшим перемотанным бинтом лбом в твёрдый, горячий лоб напротив. — У меня, блять, радио есть. Всё я, сука, знаю, ты можешь хотя бы сейчас мне об этом не напоминать? — Тише, — Сан положил ладони на щуплые плечи и надавил, но Уён не лёг, а яростно пихнул его в грудь. — Не затыкай меня, Чхве Сан, — он мазнул тыльной стороной ладони по своим губам. — Откажись. — Не могу. Долг, — Сан выпрямился, пружины панцирной сетки скрипнули, но вмятина на матрасе осталась. — Какой долг?! — Уён вскочил на ноги, шлёпнув босыми ногами по покрытому песком, пылью и бог весть чем ещё полу. — Кому ты должен? Родине? Сан вздохнул, размыкая губы, но Уён снова пихнул его в грудь. — Да нихуя ты ей не должен! Это она должна тебе! — Уён дёрнул головой, хрустнув шеей, его руки бесцельно взметнулись. — Твою ногу! Мои глаза! Она должна нам всем Чонхо, который вообще ничего этого не хотел, блять, он даже не пожил нормально! А теперь где он?! — Уён, не кричи, — Сан схватил Уёна за предплечья, прижимая их к его телу. — Я могу кричать и буду! — Уён взвыл, вырываясь, его лицо исказилось в гримасе, а нос покраснел, предвещая солёную влагу. — У тебя же нога! Тебя убьют, Сан, это дорога в один конец, ну почему ты не понимаешь?! — Я всё понимаю, — Сан прорычал, сжимая хрупкое тельце сильными руками. — Я прекрасно всё понимаю. — Тогда какого хуя, Санни? — он влажно выдохнул в грубую шерсть шинели, вздрагивая от поглаживающих движений широких ладоней по своей спине. Сан втянул воздух через нос со свистом, крепко удерживая отчаянные, молчаливые рыдания Уёна в своих руках. Пятно — жир или вода — на покрытых чёрным грибком цветочных обоях, показалось ему озером, на котором они, ещё мальчишками, всей своей шумной, глупой, безумной компанией ловили мальков тюлем, купались нагишом и жгли костры. На том озере они учились курить, пили ворованное пиво, ссорились, мирились, и впервые поцеловались. Половины из тех мальчишек уже нет. Остальные — хотят присоединиться к тем. А Сан с Уёном здесь. Только на это одно украденное мгновение перед следующим гудком с вокзала. Он уже чувствовал шипение локомотива затылком, вибрация и грохот вооброжаемого — пока — состава сводила и выкручивала отсутствующие кости правой лодыжки. — Я не знаю, — Сан выдохнул, усаживая шмыгающего носом Уёна на край кровати. — Я ничего уже не знаю, Уён-а. — Ты погибнешь, — прошептал он, цепляясь дрожащими руками за рукава шинели. — Нет, — Сан улыбнулся горько, одним уголком губ, пытаясь выжечь на своей сетчатке эти опухшие, красные, раскосые, невидящие глаза. — Пиздишь, — Уён сжал его широкие ладони и уткнулся лбом в его живот. — Да. Сан сделал шаг назад, не находя препятствий в ослабевших, опустившихся худых руках. Он развернулся к двери. — Я вернусь, — Сан протянул руку и потрепал лохматую голову Уёна. — Сдохнешь — не возвращайся, — он усмехнулся, морща влажный нос. — Я одноногим идиотам дверь не открываю. Сан опустил руку и поковылял вперёд, не оборачиваясь. — Назло вернусь, — раздался отзвук хрипа Сана уже около входной двери. Дверь хлопнула и щёлкнула замком. Уён икающе рассмеялся, сжимаясь в болезненный комок на смятых, вонючих простынях, пытаясь в вони своей найти запах его. — Я же буду ждать, больной ты ублюдок, — он пробормотал в подушку, пачкая наволочку слюной, соплями и вновь скатившимися с ресниц слезами. Сан уже вышел из подъезда, но пыльный городской ветер всё равно донёс до его ушей животный, отчаянный, одинокий вопль разрывающегося на атомы сердца из затхлой квартиры на последнем этаже. Ноги понесли его тело в сторону возкального гудка, его сердце осталось в худых руках, а душа — в слепых глазах мужчины, которого он, возможно, видел в последний раз.