Он — это не я

Я так хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой И я буду с тобой

Nautilus Pompilius "Я хочу быть с тобой"

***

      Женя уже какую неделю не находил себе места: мысли о Льве и о том, как он связан с Феликсом, не отпускали его ни на минуту. Он ворочался по ночам, отвлекался на заданиях, ловил себя на том, что смотрит в одну точку и прокручивает одни и те же тревожные догадки.       Сначала он пытался не обращать внимания на то, что Феликс видит в нем своего бывшего напарника. Женя убеждал себя, что это просто совпадение и он параноик. Но потом он начал замечать долгие, изучающие взгляды, в которых то и дело мелькала какая-то глубокая, щемящая грусть в перемешку с ностальгией. Эти взгляды были как чужая тень, которая ложилась на их общение. Женя не хотел, чтобы в нем видели лицо мертвого человека — это было невыносимо, но он и понимал, как тут не видеть, когда он — точная копия Льва Карецкого? Будто природа сыграла с ним злую шутку, подарив ему чужую внешность. Самолюбие его было жестоко убито этим осознанием, но это оказалось не самым главным. Самым главным была глухая обида от того, что в нем: живом, настоящем, другом упорно разглядывают того, кого уже нет.       И тогда Женя начал мучить себя вопросом: а вдруг Феликс привязался к нему только из-за этого проклятого сходства? Мало ли какие чувства были у Рыбкина со своим бывшим напарником, но все казалось и так достаточно плохим. Явно, у этих двоих выстроилась очень доверительная связь, раз они были почти не разлей вода, по тому, как описывал Феликс.       На этом пункте Фортунов поймал себя на том, что ревнует. Глупо, но да. Представить, что однажды его копия — этот Лев, сидел рядом с Феликсом так же близко, смеялся над его шутками, касался его... И все это был не он, совсем не он. Чужая жизнь, чужая близость, а Женя словно идет по следу чужого счастья.       Но этот пункт он поспешно отбрасывал в сторону. Нет, Женя был тем еще ревнивцем, это он знал про себя, но ревновать к мертвым — это ведь уже настоящий маразм. Оставалось главное: нужно было сделать так, чтобы Рыбкин видел в своем нынешнем напарнике не бывшего. А вот как это сделать - вопрос, который не давал покоя.       Самое главное, что он начал делать: больше раскрываться перед Феликсом, надеясь получить в ответ такое же доверие и заодно разузнать всё про Льва. Женя рассказывал о себе, о своих слабостях, о том, что его ранит, надеясь, что Рыбкин пойдет навстречу. Но Феликс на его откровения смотрел ласково, улыбался, а иногда становился серьезным, но сам не спешил открывать душу до конца.       Так они начали проводить еще больше времени вместе. Часы растягивались в вечера, вечера — в ночи, и никто из них не хотел расходиться первым.       Оба друг друга не отталкивали, им было удивительно комфортно в общении. Женя любовался Феликсом так, будто тот был для него неповторимой музой, которая то и дело вдохновляла его на что-то светлое и отчаянное одновременно. Женя хотел быть им, таким же легким, таким же могущественным в своих силах. Но еще больше Женя хотел быть с ним. Он подолгу, не отрываясь, смотрел на Рыбкина, пока тот шутливо не говорил: «Мы в картинной галерее? Иначе я не могу объяснить твои взгляды». И тысячу раз хотелось сказать «Да». Потому что Феликс и был произведением искусства, от которого не хотелось отрывать взгляда, ни сейчас, ни когда-либо.       Их откровения и ежедневная близость привели к чрезвычайной тактильности. Для них стало обычным делом переплести пальцы, когда они шли куда-то рядом, стоять подолгу в объятиях, никуда не спеша, класть голову на плечо друг другу в минуты усталости. Они делали это даже при других, ловя тут же подколы Инги.       А потом Женя начал понимать, что это явно перерастает во что-то большее. Когда даже в шутку они начали целовать друг другу щеки, лбы, макушки, небрежно, тепло, как само собой разумеющееся. А потом Рыбкин однажды в шутку чмокнул его прямо в губы. Быстро, легко, будто проверить реакцию.       Женя тогда застыл, покраснел как девица из бульварных романов и смотрел на него с нескрываемым шоком, словно мир на секунду выключился и включился заново. Феликс понял, что сделал, удивившись собственной смелости, а потом смущенно, виновато улыбнулся.       — Тебя целовать оказывается приятно.       Тут после такого называть это все просто «дружбой» было уже нельзя. Но они и не говорили об этом. Жизнь текла дальше, все было хорошо, а главное — им было вместе комфортно. Так вроде и вопросов никаких не должно быть?       Но они были. И эта неуверенность, этот страх быть просто заменой чужому призраку потихоньку съедали Женю изнутри. Он молчал, копил, боялся разрушить то хрупкое тепло, которое выстроилось между ними.       Долго он не мог заговорить с Феликсом на эту тему. До одного вечера.       Они вдвоем полулежали на диванчике, включив какой-то фильм — вроде про питерского чумного доктора, что-то мрачное и геройственное. Женя не вдавался в подробности. Рядом, уткнувшись ему в бок, примостился Рыбкин, обняв его за туловище и прижавшись щекой к плечу. Логично, что Фортунов даже не пытался думать о фильме, когда под его боком была такая красота.       Он рассматривал краем глаза длинные ресницы Феликса, их мягкий изгиб, голубизну глаз, которая даже в полутьме экрана казалась нереальной, и мягкость пшеничных волос, рассыпавшихся по плечу. Острый носик, слегка вздернутый, серьга, которая иногда вспыхивала бликом при свете фильма... Перед ним действительно было настоящее произведение искусства, живое, дышащее, теплое.       А на языке уже вертелся вопрос, тяжелый, как камень.       Женя вздохнул глубоко.       — Феликс...       Пара голубых глаз обратилась к нему, внимательная и спокойная.       — Мм?       — Мне нужно вопрос задать. Серьезный.       Видимо, по его лицу Рыбкин понял, что что-то не так. Потому что отстранился, слегка выпрямившись, и вздернул бровь, выражая настороженность.       — Что случилось? Ты меня пугаешь.       Женя глядел на него молча, собираясь с духом, а потом спросил прямо, без обиняков.       — Ты видишь во мне своего бывшего напарника?       Рыбкин аж рот открыл, явно застигнутый врасплох таким поворотом.       — Что?       — Ты видишь во мне Льва, да? — это прозвучало чуть грубее, чем хотелось, колюче.       «Идиот, я поговорить хочу, а не ругаться» — тут же одернул себя Женя, но слова уже вылетели.       Феликс нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное.       — Почему ты так думаешь?       — Я же вижу, как ты смотришь на меня. Будто ностальгируешь, будто видишь кого-то другого. До сих пор вспоминаю, как ты сказал, что увидел во мне его. Извини, но звучит это ужасно неприятно, когда в тебе видят мертвого человека.       — Жень, не глупи. Я не вижу в тебе его. Давай не об этом, ладно? Я не хочу...       — Феликс, — перебил его Женя, нахмурившись уже по-настоящему, — нет. Это надо разъяснить сейчас, иначе я сам сойду с ума. Признайся: ты и взял меня в напарники, потому что видел во мне его? До этого ты никого к себе не подпускал, а тут — сразу, без раздумий.       — Хватит! — вдруг повысил голос Рыбкин, и в этом возгласе прорвалось столько боли, что Женя на секунду пожалел о своей настойчивости. — Да! Да, я вижу Льва в тебе! Но мне самому от этого плохо, понимаешь? Жень, ты иногда ведешь себя как точная копия его — те же жесты, та же интонация, та же упертость. Я не могу ничего сделать с собой, как ни пытаюсь! Да ты буквально его двойник!       Женя смотрел на него, чувствуя, как внутри все обрывается и закипает одновременно. А потом ответил жестче, чем планировал.       — Нет. Ты ошибаешься. То, что чувствовал к тебе Лев, явно не то же самое, что я к тебе.       Феликс опять с неверием посмотрел на него, словно видел впервые. Он не знал, что в этот вечер произойдет столько важных откровений. Из огня да в полымя.       — О чем ты?       — Любовь, Рыбкин, — наконец выдохнул Женя, и это слово повисло в воздухе, огромное и неотвратимое. — Да, любовь. Я ее испытываю к тебе, ясно? Но если ты сейчас скажешь, что и твой бывший напарник испытывал к тебе то же самое — извини, но я с такой мыслью не смогу с тобой общаться дальше. Я не хочу, чтобы ты видел во мне его. Я хочу быть другой личностью в твоих глазах. Хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел меня, а не чей-то призрак.       Женя потер глаза руками и добавил уже тише.       — Особенно не хочу, чтобы твои чувства были обращены к мертвому человеку, который просто носил мое лицо. А точнее я — его.       Они долго молчали. Фильм все еще играл на фоне, мелькали тени, но никто из них не слышал ни слова. Женя хотел провалиться сквозь землю — ему не хотелось терять такого человека, как Рыбкин. Он любил его. Он хотел быть с ним. Расставание точно не входило в его планы, но страх разрывал грудь.       Наконец Феликс начал говорить. Медленно, подбирая слова.       — Ты прав. Ты не виноват в том, что я видел в тебе его. Это исключительно моя вина. Я сам тебя подпустил к себе ближе — будто хотел снова ощутить Льва рядом, будто ничего плохого не случилось и все было по-прежнему. А потом понял, как это по-идиотски звучит. Нельзя вернуть мертвого человека. Надо было просто смириться... Мне пришлось очень тяжело. — Он замолчал на секунду, а потом подался вперед, взяв лицо Жени в свои ладони — сухие, теплые, чуть дрожащие. — Но ты прав. Мы со Львом были друзьями. Самыми близкими, но друзьями. А к тебе я не испытываю дружеских чувств. Да, возможно, это и есть любовь. Потому что я счастлив, что ты появился в моей жизни. Я счастлив каждую минуту рядом с тобой. И я хочу быть с тобой.       А потом в порыве этих чувств, в этом болезненном и долгожданном облегчении, он примкнул губами к его губам, по-мальчишески зажмурившись, будто боялся спугнуть мгновение. Женя почувствовал мягкие, чуть суховатые губы на своих, горячее сбивчивое дыхание на коже, и как пальцы Феликса осторожно касаются его лица, скользят по скулам, будто запоминая каждую черту. Поцелуй был робким сначала, почти невесомым, а потом стал глубже, увереннее, когда оба поняли, что отступать некуда и не хочется. Женя ощутил, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он мечтал об этом моменте, он думал про это сотни раз, представлял, каково это наконец-то прикоснуться к нему так, как хотелось. И святые, наверное, услышали его.       Отстранившись, Рыбкин сам раскраснелся весь и тут же упал в его объятия, пряча лицо. Женя мгновенно обхватил его руками крепче прижимая к себе.       — Прости меня за все, — прошептал Феликс ему в шею, и голос его дрожал. — Я буду стараться. Я отпущу ту ситуацию. Обещаю. Только дай мне время.       — Ты тоже прости меня за все, — отозвался Женя, уткнувшись носом в макушку Феликса. — Надо было нормально начать тот диалог, а не ждать так долго. Не мучить ни тебя, ни себя.       Обняв его еще крепче, Женя поцеловал его макушку со всей нежностью. И впервые за долгое время ощутил настоящее, глубокое спокойствие. Будто наконец-то с плеч свалилась гора, которую он тащил неделями.