Мне не нужно

Говорят, что старость подкрадывается незаметно. На самом деле незаметно подкрадывается момент осознания собственной безысходности и бесправности в том, кем ты стал, когда все уже сделано, и тебе остаются только последствия действий тебя прошлого. Осознание того, каким ты был раньше красивым и глупым. Или это и есть то, что вы называете старостью? Том перестал замечать первые морщины, а потом и вовсе потерял счет изменениям. Разве что очень удивился, когда в одно утро заметил в зеркале отца. Supermassive rave star, восходящая звезда тверк рэпа, Томми Кэш? Нет, извините, погулять не выйдет, его тут нет уже лет тридцать. Теперь тут продюсер средних лет Томас Таммеметс, который, как бы ни боялся этого, превратился в уважаемого ворчливого дядьку в полосатом поло, с недвижимостью, проектами, любящей женой и уже выросшим сыном. Ладно, жена это, наверное, очень приятная подробность этого клише. Приятно, когда перед выходом из дома тебя целует повзрослевшая вместе с тобой красивая, вкусно пахнущая женщина. И все же это уже больше не любовь, а привычка, потому что любой человек рано или поздно приедается. Любой. Любой же, да? Йост так и остался Йостом, не смотря на то, что стал теперь известен больше не как голландский рэпер, вечно попадающий в СМИ в неприглядном свете, а как голландский стилист и участник разномастных музыкальных ТВ шоу, вечно попадающий в СМИ в неприглядном свете. Хотя музыкой он занимается ровно с той же продуктивностью, что и раньше, чего Томас не может сказать о себе. Йост старел по-женски, лицом то бишь совсем не изменился. Только совсем чуть-чуть набрал и осанка стала жестче, что ему ужасно шло. А все остальное осталось таким же, как тридцать лет назад, каким Том его нередко вспоминал по пьяни. Может, сейчас он тоже пьян? Поэтому и ответил, когда увидел сообщение от контакта «Milky boobs». Какой стыд, уже давно надо его переименовать, ещё не хватало, чтобы жена увидела. – Неплохо тут у тебя. Йост, переступив порог, вежливо обнял Тома. Он стал сдержаннее, но энергия все так же безостановочно валила из добрых глаз. Обнимался будто ещё крепче, чем раньше. А Том реагировал на это ещё более неумело, чем раньше. Он от него отлип с смущенной улыбкой, как мальчишка, и наблюдал, как Йост вешает свою громоздкую куртку на крючок рядом с джинсовками Тома и милыми полушубками жены. Пару лет назад тут был бомбер сына, но он уже давно на другом континенте. – Чисто, как всегда. Том блаженно кивает. Он не в силах отлепить губу от губы, он чувствует, будто или нажрался, или спит. Это так нереально. Йост никогда не должен был появиться тут, ворваться в скуку новой спокойной жизни Тома. Но он это сделал. Том не сильно против. – Ну че молчишь? Не рад мне? – Рад. Идем-ка, лучше, на кухню. Том не растерял формы со временем – не дали старые модельные привычки. Возраст в нем выдавали черты лица и первая седина в челке. Йост бы вряд ли узнал его с первого раза, если бы встретил на улице. Том бы узнал Йоста, даже если бы тот лишился лица. Йост садится за барную стойку, и только тогда окидывает комнату непонятным взглядом. Том остается стоять, он не хочет смотреть на Йоста лицо в лицо. Ракурс дает немного легче абстрагироваться. – Женился? Кивнул Том на кольцо на руке Йоста. Простое, не похоже, чтобы он выбирал, он же так любит в отношениях широкие красивые жесты. Любил. Том помнит. – Ты тоже. – Откуда ты знаешь? Может, вышел замуж? – Ты бы не решился. Том рвано вздыхает. – Да, женился. Том знал, что Йост не станет спрашивать, кто она. Надеялся, что не станет. Потому что ему почему-то не хотелось с ним говорить о том, чем они живут сейчас – что там интересного? Все, что надо, Том уже знает о Йосте из его соцсетей. И он все это время теплил в себе маленькую надеждочку на то, что Йост тоже следил за его соцсетями. Ну хоть иногда, хоть мельком, но пролистывал их. Может, радовался за него. – А.. твоя жена знает обо мне? – Что? Ну да, слышала что-то скорее всего. Я не знаю европейца, который бы не слышал ничего о Йосте Кляйне. Йост скрестил руки на груди, откинувшись на низкую спинку барного кресла. – Не прикидывайся, ты понял, о чем я. Даже спустя годы Том перед ним наголо безоружен. – Если бы я ей что-то рассказал, я бы уже был разведен. Йост засмеялся. Его смех тот же, тот же низкий рокот, хотя и стал очень хриплым от дешевого курева. Том слышал от него этот флер, он понял, что Йост все еще не изменяет своему вкусу в сигаретах. Отвратительному вкусу. Том помнит все, от и до, от рассвета и до рассвета каждого дня, который они провели так ярко, будто собирались умереть, как только их головы коснутся подушек. Они жили век двух комет, несущихся на скорости звука в сторону Земли. Они знали, что атмосфера их уничтожит, и были к этому решительно готовы. Йост всегда горел ярче. Ярче Тома, ярче любых созвездий. На полном ходу отсекал от самого себя куски, разваливался, в вакууме собирался снова. И все равно в итоге Йост вышел из этого более целым. – Все ещё видишь те сны? Те поганые сны, которые иногда не давали спать и Тому. Алкоголь и психоактивные вещества давали им раскрываться во всей красе своего кромешного ужаса, и забивали животный ужас Йосту в голову отбойным молотком. Под его красивыми глазами вечные синяки, и сейчас они на месте тоже. Значит, Том, скорее всего, прав. – Пошел ты. Ещё как прав. Йост сохранил в себе это ребячество, которое Том в нем обожал. Он избегает слова «любил», и не допускает любой мысли о любви, когда смотрит, думает или говорит о Йосте. И неясно, чего он боится. Они уже оба женаты, уже очень давно не общались, и скорее всего не будут больше после этого вечера. Наверное Том думает, – знает –, что если признается себе в том, что любил Йоста, то станет жалеть ещё и на трезвую. Жалеть? Да, пиздецки жалеть, и скучать, и перебирать варианты того, что бы он мог сделать или не сделать, и они бы до сих пор были вместе. Купили бы дом в Нидерландах, Том бы познакомил Йоста с родителями, Йост бы сделал ему предложение на балконе неоновой высотки в Токио, они бы взяли из приюта собаку, которую бы как-то по-тупому назвали, может в честь какой-нибудь старой песни Йоста. Завели бы дочку. Том всегда так хотел дочку, но знает, что ни за что не уговорил бы Йоста на ребенка – Йост не хочет детей. – Пошли меня ещё раз. Том это сказал с таким странным выражением лица, вцепившись горячими пальцами в столешницу. Йост помнит, что они горячие, и помнит, в каких местах они его трогали. Все его тело испятнано горячими отпечатками, а все тело Тома – холодными. Сколько бы ни прошло времени, а забыть это вряд ли возможно. Каждую ночь, которую они проводили так, будто рыжий гриб рассвета должен был оказаться ядерным. Швыряли друг друга в двери, ломали кровати всех отелей мира, били друг другу пощечины, потом грязно трахались, курили в перерыве один косяк на двоих, снова трахались. Восторженные идиоты, думавшие, что умрут молодыми. Но так всегда. Сначала ты куришь, потому что думаешь, что не доживешь до восемнадцати, потом насилуешь печень и душу, потому что думаешь, что не дотянешь и до тридцати. А потом тебе шестьдесят, и ты не пьешь с женой, потому что ей не понравится твой развязанный язык. Они взлетали и падали, и ползали, и снова пытались прыгать выше головы. И не жалели ни себя, ни друг друга. Они думали, что сдохнут от передоза, утонут нетрезвыми, сиганув с какой-то набережной, или в ходе драки прямо посреди концерта. Но точно не от ебучей старости. А если бы и так, Том бы был согласен состариться рядом с Йостом, и умереть рядом с ним. Даже пусть похоронить его собственноручно, и рыдать, сидя у его больничной койки в онкоцентре, но только бы быть с ним до самого конца, до самого последнего снопа искр, вырвавшегося из его глаз. – Извини, что? Том не теряет уверенности в голосе. – Пошли меня. Я отвык слышать твой голос, просто, блядь, скажи ещё хотя бы что-то. Между ними два метра и тридцать с лишним лет расстояния. Они испытывали свои тела такой жестью, что сейчас никто не поверит. Сейчас этого уже нигде не достанешь. Били морды друг другу, и получали в морды за друг друга. Переживали миллиарды вселенных в отражениях расширенных зрачков друг друга, возрождения и смерти миров, апокалипсис, осевший на безветрии ядерный пепел, занозы, окурки и неизбежное. Переживали то, чего лучше не переживать, если нет пары тысяч евро на психолога и колёса. И того, что было, им явно хватит. Но Том судорожно хватает себя за руку на мысли о том, что хоть сейчас бы молча собрал вещи, инсценировал собственное самоубийство и уехал туда, куда скажет Йост. Йост, который с хирургической точностью трепанировал ему череп, выел мозги и вылизал черепную коробку изнутри. – Нет, даже не смей. Говорит Йост, но встает, как загипнотизированный, подходит к Тому. Ему страшно понимать, что их тела все еще идеально синхронизируются, как детальки в тетрис, он на мышечной памяти складно вжимает ладонями кисти Тома в столешницу. И больше не двигается. Том тоже не шелохнется. Том бы отдал ему все деньги, все силы и время, если бы он дал знать, что ему это нужно. Он стоит перед ним с разодранной грудью и раздробленными ребрами. Стоит и будто вот-вот скажет: «вот мое сердце, вынимай, мне ну нужно». Это зависает невесомым, но ощутимым электричеством в воздухе. И этому, само собой, суждено быть сказанными никогда, потому что в коридоре звучит глухой щелчок дверного замка.