Чудо в шерсти

Ночь пахла гнилью. Се Лянь бежал, не разбирая дороги, и ветви хлестали его по лицу, оставляя на щеках кровоточащие царапины. Босые ступни, израненные острыми камнями и корнями, почти не чувствовали боли — страх заглушал всё. Страх и липкое, тошнотворное ощущение чужой магии, что всё ещё пульсировала в крови, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. Он не знал, который сейчас час, сколько длился этот кошмар — дни, недели? В подземной лаборатории Безликого Бай Усяна время текло иначе, густое и вязкое, словно болотная жижа. Там, в холоде каменных стен, пропитанных запахом старых костей и жжёных трав, его тело превратили в сосуд для экспериментов. Скальпели, заклинания, зелья, от которых внутренности скручивало в узел, а перед глазами плясали разноцветные искры. Бай Усян называл это «очищением». — Ты станешь идеальным, — шептал он, склоняясь над распростёртым на алтаре юношей, и его белая маска без лица казалась в полумраке издевательской пародией на луну. — Твоё тело будет послушно моей воле. Твоя душа будет петь те мелодии, что я прикажу. Се Лянь, закусив до крови губу, молчал, копя силы. Он был целителем, лучшим учеником Академии Магических Искусств, но его дар, направленный на исцеление, мало что мог противопоставить тёмной, выворачивающей саму суть вещей магии Безликого. Его учили лечить раны, а не защищаться от того, кто вознамерился сломать саму его природу. Но целители умеют ждать. И они лучше других знают, где проходит та тонкая грань, за которой боль становится нестерпимой и открывает скрытые резервы. И однажды ночью, когда Бай Усян, увлёкшись очередным пассом над дымящимся котлом, на секунду ослабил магические путы, Се Лянь рванулся. Он не думал — тело среагировало само, движимое инстинктом выживания. Сорванный с алтаря медный светильник с глухим стуком обрушился на белую маску. Раздался треск, полный боли и ярости вопль, и фигура в белом балахоне отшатнулась, схватившись за лицо. Из-под пальцев, унизанных тяжёлыми перстнями, заструился зеленоватый, светящийся ихор. В этот миг заклинание, сковывавшее лодыжки, лопнуло, и Се Лянь бросился к выходу. Босые ноги заскользили по холодному камню ступеней, ведущих из подземелья наверх, в спасительную темноту леса. Он слышал за спиной яростный, полный нечеловеческой злобы крик: — Ты не уйдёшь! Ты — мой! Ты заплатишь за это, щенок! Но он бежал. Сначала через густой ельник, потом через овраг, наполненный туманом, потом вдоль русла пересохшего ручья, стараясь не оставлять следов. В какой-то момент его тело начало меняться — кости заскрипели, суставы вывернулись под немыслимыми углами, позвоночник изогнулся дугой. Се Лянь упал на четвереньки, захлёбываясь криком, который перешёл в сдавленное мяуканье. Он впервые превращался. Эксперименты Бай Усяна, все эти мучительные инъекции и ритуалы, дали о себе знать самым неожиданным образом. Тело, перенасыщенное чужеродной магией, под воздействием стресса и выброса адреналина запустило программу трансформации, которую Се Лянь не контролировал. Мир вокруг закружился, стал резче, запахи ударили в нос одуряющей волной, а звуки — каждый шорох листвы, каждый писк полёвки — стали оглушительно громкими. Испугавшись собственного тела, он рванул прочь уже на четырёх лапах, маленький белый кот с чёрным пятнышком на лбу. Инстинкты животного вели его вернее, чем карта, уводя всё дальше и дальше от проклятого места. Так было легче: кошачье тело не так сильно болело, кошачий разум проще воспринимал страх, превращая его в чистую, концентрированную цель — бежать, прятаться, выжить. Он не знал, сколько прошло времени. Луна успела смениться солнцем и снова луной, когда лапы сами вынесли его к берегу лесного озера. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались колючие звёзды. Здесь, в тишине, где не было слышно ни погони, ни отголосков тёмной магии, напряжение наконец отпустило его. Последние силы иссякли. Превращение, такое резкое и неконтролируемое, отняло почти весь резерв. Белый котёнок сделал ещё один шаг к воде, его лапы подкосились, и он рухнул без сознания на мягкий мох у самой кромки воды, где тихо плескались невидимые в темноте волны. Он не видел, как через несколько минут из-за деревьев вышел человек. Высокий, одетый в чёрное, с кривой саблей на поясе и алым фонарём в руке. Охотник на монстров остановился, заметив маленькое белое пятно на тёмной земле, и в красном свете фонаря сверкнул его единственный глаз, полный странного, неожиданного интереса. Хуа Чэн присел на корточки, осторожно, чтобы не спугнуть, и протянул руку к неподвижному зверьку. — Ну и откуда ты такой взялся? — пробормотал он, и в его голосе не было угрозы, лишь лёгкая, едва уловимая нежность, совершенно не свойственная тому, кого называли Бичом Нечисти. Он поднял кота на руки, чувствуя, как быстро и слабо бьётся под шерстью крошечное сердце. — Замёрз, бедолага. Пойдём-ка домой. Дом Хуа Чэна стоял на отшибе, у самого леса — приземистый, сложенный из потемневших от времени брёвен, с остроконечной крышей и неизменным алым фонарём над крыльцом. Охотник на монстров жил уединённо, и гостей здесь не ждали. Разве что нечисть, которую он выслеживал по долгу службы, да случайные путники, заплутавшие в тумане. Сегодняшним гостем стал крошечный белый котёнок. Хуа Чэн нёс его бережно, придерживая у груди, и зверёк помещался в его широкой ладони целиком — до того был мал. Мокрая шерсть слиплась сосульками, рёбра выпирали под кожей, а дыхание было таким слабым, что охотник то и дело останавливался, проверяя, жив ли найдёныш. Маленькое сердечко билось часто-часто, словно крылышки пойманной бабочки. — Ну и мелочь же ты, — пробормотал Хуа Чэн, осторожно отодвигая ветку, преграждавшую путь. — Кто ж тебя такого в лесу бросил? Ответа он, разумеется, не ждал. Котёнок был слишком мал даже для того, чтобы мяукать — разевал розовый рот в беззвучном крике и снова затихал, обессиленный. На вид ему было не больше трёх недель от роду, и как он вообще выжил в лесу, кишащем хищниками и тварями пострашнее, оставалось загадкой. У самого порога Хуа Чэн замер, принюхался. Из дома тянуло знакомым запахом — шерстью, костями и чем-то средним между псиной и серой. Эмин, его верный спутник, уже почуял хозяина и теперь скрёбся изнутри в дверь, тихо поскуливая от нетерпения. Пёс, подобранный когда-то на полях сражений и с тех пор не отходивший от Хуа Чэна ни на шаг, был единственным живым существом, которому охотник позволял нарушать своё одиночество. — Сидеть, Эмин, — скомандовал Хуа Чэн, толкая дверь плечом. — У нас гость. Пёс, крупный, чёрный, с обрубленным в бою ухом и жёлтыми, словно янтарь, глазами, замер на мгновение, увидев в руках хозяина белый комочек. Ноздри его затрепетали, втягивая незнакомый запах. Шерсть на загривке встала дыбом. — Я сказал — сидеть, — повторил Хуа Чэн тоном, не терпящим возражений, и Эмин послушно опустился на пол, но жёлтые глаза не отрывались от котёнка, а из горла вырвался низкий, утробный рык. Охотник нахмурился. Эмин не был агрессивным псом — скорее наоборот, к людям он относился с ленивым равнодушием, а к прочей живности и подавно. Но сейчас в его взгляде читалось что-то иное. Не голод, не злоба, а странное, почти осмысленное любопытство, смешанное с настороженностью. Так он смотрел на оборотней. — Что, чуешь что-то? — Хуа Чэн присел, поднося котёнка ближе к морде пса. — Смотри, не тронь. Этот — не добыча. Эмин шумно втянул воздух, фыркнул и вдруг... лизнул котёнка в лоб. Шершавый язык прошёлся по белой шёрстке, оставляя влажный след, и пёс, удовлетворив любопытство, отступил. Хуа Чэн выдохнул — кажется, обойдётся без драк. Он устроил найдёныша у очага, на старой шерстяной подстилке, которую раньше использовал для просушки оружия. Котёнок лежал неподвижно, лишь изредка подрагивая во сне. Хуа Чэн развёл огонь, повесил над ним котелок с молоком — коровьего в доме не водилось, но козье, купленное на рынке пару дней назад, ещё не скисло. Когда молоко согрелось, он налил немного в глиняное блюдце и поднёс к мордочке котёнка. — Давай, пей. Се Лянь — а это был, конечно, он — с трудом разлепил глаза. Сознание возвращалось медленно, урывками: тепло очага, треск поленьев, запах молока и чужого жилья. Над ним склонялся человек в чёрном, и в неверном свете огня его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие черты, чёрная повязка через левый глаз, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке. — Живой, — констатировал человек. — Уже хорошо. Се Лянь хотел ответить, но из горла вырвалось лишь слабое «мяу». Он всё ещё был котёнком — крошечным, беспомощным, неспособным даже на простейшее заклинание. Эксперименты Бай Усяна истощили его магический резерв до дна, и на то, чтобы вернуть человеческий облик, не осталось сил. А главное — он не знал, как это сделать. Превращение случилось помимо его воли, и он понятия не имел, как обратить его вспять. Молоко пахло одуряюще вкусно. Се Лянь, забыв о гордости, ткнулся носом в блюдце и принялся лакать, захлёбываясь и чихая. Тёплая жидкость пролилась в пустой желудок, и по телу разлилось блаженное тепло. Он пил, пока блюдце не опустело, а потом, обессиленный, снова уронил голову на подстилку. Хуа Чэн, наблюдавший за ним с лёгкой усмешкой, протянул руку и осторожно почесал котёнка за ухом. Пальцы у него были грубые, в мозолях от рукояти сабли, но прикосновение вышло удивительно нежным. — Вот и славно, — сказал он. — Спи. Се Лянь и сам не заметил, как провалился в сон. Ему снилась лаборатория Бай Усяна, холодные камни и белая маска без лица, и он вскрикивал во сне, сучил лапами, но всякий раз просыпался от того, что чья-то тёплая ладонь гладила его по спине, успокаивая. — Тише, тише, — шептал человек в чёрном, и Се Лянь снова засыпал. Утром он проснулся первым. Солнце только-только показалось из-за леса, заливая комнату золотистым светом, и в его лучах плясали пылинки. Се Лянь лежал на чём-то тёплом и равномерно вздымающемся — потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: это человеческая грудь. Хуа Чэн спал, устроившись на узкой лежанке у стены. Одеяла у него не было, только старый плащ, наброшенный поверх одежды. И прижимая к груди — прямо к тому месту, где под чёрной тканью рубахи билось сердце — он держал крошечного белого котёнка. Се Лянь замер. Ситуация была... унизительной. Он, лучший целитель Академии, уважаемый журналист и исследователь магических аномалий, лежал, свернувшись клубочком, на груди незнакомого охотника, словно какой-то домашний любимец. Но, с другой стороны, здесь было тепло. И безопасно. И рука, что во сне придерживала его, не давая скатиться, делала это с неожиданной заботой. Он повернул голову и встретился взглядом с жёлтыми глазами. Эмин сидел у лежанки, положив тяжёлую морду на край, и смотрел на котёнка с выражением, которое Се Лянь не мог истолковать. Пёс не рычал, не скалился — просто смотрел. Но в какой-то момент он приоткрыл пасть, и оттуда потянулась тонкая нитка слюны. Се Лянь похолодел. Этот пёс, кажется, вовсе не собирался с ним дружить. Он рванулся, пытаясь спрятаться, но в этот момент Хуа Чэн проснулся. Одно резкое движение — и котёнок снова оказался прижат к груди, а пёс, получив по носу увесистый шлепок, обиженно заскулил и отступил. — Я же сказал — нельзя, — проворчал Хуа Чэн сонным голосом. — Ты что, и вправду решил, что это завтрак? Эмин заскулил громче, всем своим видом выражая оскорблённую невинность: мол, я ничего такого и не думал, просто посмотреть хотел. Но жёлтые глаза следили за котёнком с прежним, нехорошим интересом. — Придётся мне спать с ним, — вздохнул Хуа Чэн, глядя на пса с укоризной. — Иначе к утру от бедолаги одни уши останутся. Ты у меня, конечно, умный, но инстинкты — они такие. Он поднялся, устроил котёнка за пазухой, где было особенно тепло и уютно, и направился к очагу — готовить завтрак. Се Лянь, пригревшись в складках чёрной рубахи, слушал, как бьётся сердце охотника — ровно, спокойно, размеренно. И думал о том, что надо бы как-то выбраться отсюда и попытаться вернуть себе человеческий облик. Но это потом. А пока... пока можно ещё немного полежать. Эмин плёлся следом, не сводя с котёнка пристального взгляда. В его собачьей душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, хозяин велел не трогать, с другой — этот белый комочек пах как-то подозрительно. Не так, как пахнут обычные коты. От него тянуло магией — слабо, едва уловимо, но достаточно, чтобы старый боевой пёс, натасканный на нечисть, почуял неладное. Но хозяину виднее. А если хозяин сказал «нельзя» — значит, нельзя. Эмин тяжко вздохнул, улёгся у порога и принялся ждать. Рано или поздно этот странный кот себя выдаст. А он, Эмин, будет рядом.