Возвращая из глубин

Люди, которые его окружали, были ему чужими. Тут даже не было никого из Гильдии, потому что никто из них не согласился прийти, зная, что Джон затевал. А затевал он что-то умопомрачительное, буквально. Тот, кого Джон знал здесь лучше всех, победил их несколько месяцев назад, бывший противник, враг, если угодно. И он оказался отличным парнем. Настолько, что согласился помочь, обеспечить безопасность, чтобы никто лишний не проник на их собрание, чтобы никто не увидел… Джон вложил в руки Накахары Чуи всё, что знал о силе Лавкрафта раньше, и всё, что узнал потом. Потому что нет никого, кто лучше бы это понял. Потому что знал, что тот очень захочет встретиться с Лавкрафтом после такого. А это значит, что он поможет Лавкрафта вернуть, точнее, последит, чтобы всё прошло как надо. Чуя распоряжался своими людьми, иногда оглядываясь на тех, кто был у воды, иногда поглядывая в сторону Джона. А тем временем те, кто ждал увидеть своего морского жуткого бога, готовили для него приманку. Они рисовали узоры на песке, от которых разум плыл и кололо в висках, а потом кто-то вытащил камень. Он был многогранный, светящийся и как будто парил на руке того, кто его держал. — Не оборачивайтесь! — раздался голос Чуи. Особенной громкий в такой неестественной тишине. Конечно, Джон сказал ему, что неподготовленный разум то, что произойдёт, повредит, а Чуя беспокоился о своих людях и не хотел, чтобы они сходили с ума. «Но кто-то обязательно обернётся», — подумал Джон, глядя на то, как камень опустили на песок и тот заполнил своим жутким светом письмена, которые не смывали волны. Потому что человеческое любопытство сильнее разума. Потому что сильнее страха неведомого может быть только влечение к нему. Тот, кто держал камень, запел, начал читать заклинание. Затем его подхватили другие, один за одним. Узоры на песке поплыли, задвигались. И из-под странных букв начала появляться плоть… Она разрасталась, в ней стали появляться глаза, вылезать щупальца, зубы, всё это двигалось, глаза смотрели слишком пронзительно, словно прямо в сознание или куда-то ещё глубже. А потом они достали кинжалы и порезали себе ладони. Разум Джона поплыл. «Зачем они жертвуют свою кровь?» — спросил себя Джон. — «Лавкрафт ведь любит не кровь, а сладости. Надо было сказать им принести по шоколадке в дар своему древнему божеству». Стало смешно. Потом он как-то запоздало понял, что жертва для Лавкрафта — это вовсе не кровь, а их пошатнувшиеся рассудки, их безумие, их боль, страх и предвкушение того, что произойдёт и что они увидят. Воздух стал тяжелее, гуще. Море как будто потемнело и забурлило, готовясь извергнуть из себя нечто, что все так ждали. Джону захотелось кричать, звать, петь и читать это заклинание, которого он не знал. Но он пока не поддавался всеобщему безумию. А когда из глубин показалась огромная голова в обрамлении щупалец, ему показалось, что у него сердце остановилось. Он попытался выдохнуть, но заплакал… или засмеялся. Его трясло, лицо было всё мокрое, но ноги ещё держали. Несколько почитателей того, кто пришёл со дна, тоже закричали в сумасшедшем слиянии рыданий и смеха, когда тот, кого они ждали, подошёл ближе. Сзади закричал кто-то. Джон знал, что это кто-то из ребят мафии ослушался приказа своего босса или кто он там. За одним криком последовали ещё три — кто-то обернулся вслед за ним, может быть, пытался помочь, а может быть, захотел увидеть — что же там такое запретное. — Я же сказал не оборачиваться! — это уже кричал Чуя. Как будто он единственный тут сохранил человеческие разум и речь, будучи при этом чем-то ближе к Лавкрафту, чем к людям. А Лавкрафт тем временем подходил ближе, и держаться становилось тяжелее. Он выполз из воды, из его живота выросла конечность, похожая на лапу или на очень кривую руку. Она потянулась к людям у берега, то ли чтобы схватить их, то ли чтобы раздавить, а может быть, чтобы обнять и утянуть в морскую пучину. Люди ничего не делали для того, чтобы спастись. Они продолжали напевать заклинание, потому что ритуал ещё не закончен, кто-то танцевал, кто-то упал на землю и кланялся. И тогда взгляд его бесконечно чёрных многочисленных глаз поймал в сгустившейся темноте Джона. Они посмотрели друг на друга — древний с далёких звёзд и человек, огромная конечность исчезла в месиве, которое было нынешней формой Лавкрафта. И это месиво начало опускаться. Оно продолжало идти и одновременно как будто сворачивалось, пока на берег не вышел в таком виде, каким Джон его помнил по тому времени, что они провели вместе в Гильдии. И шагнуло в поставленную ловушку. Культисты обступили Великого Древнего, каждый хотел схватить его, поклониться, попросить, увидеть, но они должны были сделать то, для чего пришли, а тот спокойно стоял, не сводя взгляда с Джона. — Прости меня за это, прости, — умолял Джон, глядя на то, как на спину Лавкрафта наносят знак, такой же, какой у него был до того, как его уничтожили вместе с телом. Свечение словно сковало его по рукам и ногам, а затем исчезло. Как и многочисленные глаза, зубы, щупальца, как и тяжесть в воздухе, как и темнота... Как всё сверхъестественное, кроме этого хтонического божества. И ещё одного позади. Лавкрафт сгорбился, его движения стали ломанными, тяжёлыми, как его взгляд. К нему вернулась привычная Джону усталость. Это означало, что ритуал прошёл успешно, как и в прошлый раз. Стало так стыдно. Джон хотел извиниться ещё раз, правда хотел, а ещё поздороваться, рассказать, что произошло, пообещать, что он угостит его мороженым или что-то дружелюбное, потому что он точно не собирается использовать его в своих мизерных людских целях, он не такой, как Фицджеральд, ну правда не такой. Но вместо этого всего Джон закрыл лицо руками и закричал, оседая на песок. Никто из культистов, которые были заняты своим богом, не обратил на него внимания, и Лавкрафт тоже, ведь он не понимает эмоций, он не додумался бы, что его надо успокоить… — Эй, держись. Кто-то положил руку ему на плечо. Джон обернулся. Конечно, это был Чуя. — Нельзя сейчас тебе отключаться, когда ты уже добился того, что хотел. Всё самое трудное позади, и теперь будет легче. — сказал Чуя, и от этих простых слов внутри словно появлялся стержень, не дающий загнуться. — И тебе нужно с ним поговорить. — Д-да... Действительно, надо было вести себя по-людски. Но вокруг было слишком много чужих. Слишком много лишних ушей. И если Чуя уже отослал своих ребят из мафии, то почитатели Лавкрафта всё ещё были тут, окружая своего бога, окружая его друга. Но просто так они не уйдут, только если… — Скажи им, чтобы ушли, — пробормотал Джон, а затем добавил громче: — Мы встретимся потом, когда обсудим план действий и начнём что-то решать, может быть, завтра или немного позже… — Уходите, — коротко сказал Лавкрафт. Ему не нужно было оправдываться или обнадёживать, потому что эти люди его почитали, и они его боялись, они знали, что он может их легко убить, если это ему будет нужно. А оправдания были нужны Джону, потому что это он наобещал этим людям, которых искал так долго, что из-за того, что их бог будет жить среди людей, их голоса будут чаще доходить до него, не только голоса, просьбы, молитвы, желания. Культисты ушли, забрав с собой этот странный сияющий камень. Они не стали противиться слову своего бога. — Что ты хочешь от меня? — спросил Лавкрафт. Наверное, он тот же вопрос задал Фицджеральду, когда тот поймал его. — Опять надо будет делать какую-то работу? — Нет, нет,— Джон помотал головой, осознавая, что сам встал на место того, кого ненавидел. — Может быть, иногда… не слишком часто. Я пока не знаю, что будет дальше, не могу сказать наперёд. Просто останься со мной, ладно? — Ладно. Джон шагнул к нему и, наконец-то, обнял, так крепко, как родного. Тот на ощупь был холодным, его волосы были тяжёлыми и влажными, как водоросли, и он, конечно же, не делал того же в ответ. Потому что не скучал, потому что вообще ничего не чувствовал. Но обнимать его всё-таки было приятно и почти тепло. Джон хотел было начать рассказывать Лавкрафту, что произошло, но Чуя, догадавшись о кое-чем, не смог оставить это без внимания: — Ты ему приказал только что? Дважды. Джон повернулся и вяло на него посмотрел: — Ну да… — Ты сказал мне, что ты хочешь его позвать. Но ты не говорил, что вы что-то сделаете с ним, что ему придётся тебя слушаться, — Чуя смотрел в его глаза, словно пытаясь увидеть там истину. Его взгляд был почти таким же глубоким, как у глаз, появлявшихся из символов на песке. Может быть, ещё глубже, ещё мудрее. — Ты удерживаешь его рядом с собой. И приказываешь. Он не живой, он же разумный. Как ты вообще можешь так поступать? Ты сказал, что он — твой друг. От этого стало ещё стыднее. Как будто этот парень решил тут заделаться его совестью. Хотелось сказать: «Да что ты вообще понимаешь?» Но Чуя понимал куда больше, чем мог бы любой человек. Его возмущало то, что кто-то пытается пользоваться подобным ему. Ещё и прикрываясь привязанностью. Может быть, его это заставило вспомнить что-то. Задело за живое. Лавкрафт, конечно, не стал оправдывать Джона или защищать. Поэтому тому пришлось делать это самому. — Именно потому что он — мой друг, — сказал Джон, глядя на Чую в ответ. Он надеялся на понимание? Скорее, просто не видел иного решения, кроме как вывалить всё, что осталось, на его суд. — Потому что я потерял всё и всех, что имел. Мой начальник меня кинул, у него другие заботы, моя семья развалилась, пока я собирал остатки Гильдии, кто-то умер или исчез, а остальные меня видеть не хотят, я не могу к ним вернуться. А те мои «товарищи» по Гильдии, которых я собирал, назвали меня чокнутым, когда я сказал им, что хочу вернуть Лавкрафта, и отказались мне помогать в этом. Даже моего старого дома нет, у меня вообще нет больше ничего, абсолютно ничего, кроме этого чудовища! Чую такой эмоциональный ответ немного озадачил, или, скорее, ему стало неловко от вываленного на него чужого отчаяния, но ненадолго... — Ладно, я понимаю твой поступок, но это не повод называть его чудовищем, — он вздохнул. Ему тоже было тяжело. Всем им… Кроме, разве что, Лавкрафта, который просто ждал, когда Джон отдаст ему очередной приказ. — Нам, наверное, уйти надо, — спохватился Джон, когда вспомнил, что они вообще-то стоят на открытой местности у берега, откуда ещё недавно вылезло громадное существо под аккомпанемент неземных песен от людей в балахонах. — Я удивлён, что сюда до сих пор не приехала полиция или кто-то посерьёзнее. — Да не приедет сюда никто,— заверил его Чуя. — Когда я сражаюсь в полную силу, никогда никто не приезжает и не собирается. Не знаю, как там у вас в Америке, но у нас правительство не хочет касаться непонятных ему вещей и делает вид, что таких ребят, как я или Лавкрафт, просто не существует, и ничего сверх их понимания не происходит. Он ощупал свои карманы, так, словно искал в них что-то. Наверное, сигареты. — Но лучше всё-таки уйти. Я знаю одно место неподалёку, где можно обсудить свои дела, а их у нас много, — Чуя затем обратился к Лавкрафту. — Я задам тебе несколько вопросов. Хотя, наверное, несколько сотен. Поэтому, в общем-то, и здесь. Лавкрафт не был особо разговорчивым, поэтому Джон попросил: — Ответь ему, будь добр. И пойдём. — Ладно, — согласился Лавкрафт, хотя он уже просто не мог не согласиться. И они пошли следом за Чуей. Джон подумал о том, что, может быть, в ходе будущего разговора он поймёт, что ему делать дальше. А ещё о том, что Лавкрафт действительно пытался избавиться от тех, кто собирался его поймать, но остановился, когда увидел Джона. Очень хотелось просить об этом прямо сейчас, но Джон решил это оставить на потом.