Друг

Куроо не помнит, когда именно это случилось. Может, в тот день, когда Бокуто впервые ворвался в спортзал Некомы с криком «Куроо, давай сыграем прямо сейчас!», хотя на часах было едва за восемь утра. А может, когда тот после тренировки уснул прямо на полу, раскинув руки, и Куроо пришлось укрыть его своей толстовкой, потому что в зале сквозило. Или когда Бокуто, весь красный после игры, схватил его за плечи и проорал прямо в лицо: «Ты лучший связующий, которого я знаю, и я тебя обожаю!» — и тут же засмеялся, запрокинув голову, не замечая, как сердце Куроо пропустило удар. Он не помнит точку отсчёта. Но знает, что сейчас — любит. Любит этого несносного, шумного, местами до смешного глуповатого Бокуто Котаро, чей голос, кажется, способен разбудить мёртвого. Бокуто, который может расстроиться из-за того, что не получился удар, и через минуту сиять, потому что Акааши принёс ему сок. Бокуто, который наивно верит, что если очень громко крикнуть, то мяч обязательно приземлится в поле. И он же — Бокуто, который говорит «я в порядке», даже когда всё идёт не так, потому что не хочет волновать команду. Он словно солнце. И Куроо, сам того не желая, оказался на его орбите. Но сказать — нет. Никогда. Куроо слишком хорошо знает, как устроены такие вещи. Признание — это трещина. Сначала маленькая, почти незаметная. А потом она расходится, и всё, что было построено годами — общие тренировки, ночные разговоры по телефону, дурацкие споры о тактике, молчаливое понимание без слов — всё это рушится. Бокуто не сможет смотреть на него по-прежнему. Будет неловкость. Будет напряжение. И дружба, та самая, за которую Куроо держится обеими руками, исчезнет. Поэтому он молчит. Он улыбается, когда Бокуто снова влетает в раздевалку, забыв полотенце. Он закатывает глаза, когда тот в десятый раз пересказывает момент из игры, размахивая руками. Он подкалывает его, называет «совёнком» и делает вид, что всё в порядке. Всё действительно в порядке. Просто Куроо Тетцуро научился жить с солнцем внутри. Даже если это солнце никогда не узнает, что оно для него значит.

***

Они договорились ещё неделю назад: взять в оборот первогодок Карасуно, пока основные тренировки их команды не начались. Куроо, как всегда, предложил идею с ленцой в голосе, а Бокуто — с диким энтузиазмом, который не умещался в телефонный динамик. — Там этот мелкий, Хината! И тот высоченный, который вечно бесится! Я их натренирую так, что они станут непобедимыми! — Ты их натренируешь или себя? — хмыкнул Куроо тогда. — Конечно их! Но и себя заодно, хэй-хэй-хэй! И вот они здесь, в зале, куда втиснулись сразу две команды. Шумно. Мячи стучат по полу. Хината носится как угорелый. Кагеяма злится. Ямагути нервно теребит край футболки. Куроо, прислонившись плечом к стене, наблюдает. Цукишима Кей стоит чуть поодаль, скрестив руки, и смотрит на происходящее с таким видом, будто его сюда притащили силком. Что, собственно, почти правда. Куроо ухмыляется про себя. Этот парень ему нравится — и он сам не ожидал такого. В Цукишиме есть что-то понятное: сарказм как броня, лень как стратегия, острый язык и ещё более острый ум. Они даже перекинулись парой фраз в прошлый раз, и Куроо с удивлением обнаружил, что этот первогодка не тупит, не лебезит и не пытается никому понравиться. Редкое качество. Он бы, наверное, и сейчас подошёл к нему, перебросился парой колкостей, размял мозги. Но его отвлекло другое. Бокуто. Бокуто Котаро, который обычно любит всех. Даже тех, кто его раздражает. Даже тех, кто не отвечает на его энергию. Даже Цукишиму — он должен был бы обожать. Взять в оборот, затискать вниманием, кричать «Эй, блондинистый, давай я покажу тебе крутой блок!» и не заметить саркастичного отказа. Но нет. Куроо заметил это не сразу. Сначала он списал на занятость: тренировка, много народу, Бокуто переключился на Хинату. Логично — Хината мелкий, шумный, прыгучий, идеальная мишень для бокутоского энтузиазма. Они уже вдвоём орут, отрабатывая какую-то безумную комбинацию, и Кагеяма орёт на них обоих, а из зала, кажется, сейчас вылетят стёкла. Но дело не только в Хинате. Куроо, сам того не замечая, начинает отслеживать. Вот Бокуто проходит мимо Цукишимы — даже не взглянул. Вот Цукишима что-то говорит Ямагути, и Бокуто, который обычно вклинивается в любой разговор, просто проходит дальше. Вот он выкрикивает указания — но не Цукишиме. Ни разу. Ни одного «хэй-хэй-хэй» в его сторону. Ни одного хлопка по плечу. Ни одной дурацкой шутки. Странно. Очень странно. Куроо не комментирует. Его лицо не меняется — всё та же ленивая полуулыбка, руки в карманах, поза «мне всё интересно, но я не показываю». Но внутри — тихий звоночек. Нет, не тревога. Скорее любопытство. Кошка внутри него подняла уши. Бокуто и Цукишима. Что между ними? Вернее — чего между ними нет? И почему? — Куроо! — орёт Бокуто через весь зал. — Иди сюда, пусть Хината попробует принять твою подачу! — Иду, — лениво отзывается Куроо, отлипая от стены. Он не спрашивает. Пока. Но кое-что он уже решил. Вечером, после тренировки, он предложит Бокуто зайти в тот раменный на углу. Закажет ему две порции — одну с острым, вторую сладкую, потому что Бокуто никогда не может выбрать. И между делом, как бы невзначай, спросит. Тихо. Без нажима. «Слушай, Бокуто. А что у тебя с Цукишимой?» Просто чтобы понять. Потому что Куроо Тетцуро привык читать людей. И в Бокуто он читает всё. Даже то, что тот сам о себе не знает. Раменная на углу встретила их теплом, паром и запахом бульона, от которого у обоих сразу заурчало в животе. Бокуто, едва усевшись, тут же заказал две порции — одну с острым мисо, другую с соевым, и ещё отдельно яйцо. Куроо взял свою обычную, не торопясь, и наблюдал, как Бокуто с энтузиазмом разламывает палочки, словно это не ужин, а начало великого сражения. Они болтали о тренировке. О том, что Хината опять врезался в сетку. О том, что Кагеяма, кажется, стал орать на полтона ниже — может, взрослеет. Бокуто смеялся, размахивал палочками, и Куроо ждал. Он умел ждать. У него было терпение кошки, затаившейся перед прыжком. Когда пауза стала достаточно уютной, а вторая порция рамена была наполовину уничтожена, Куроо произнёс — легко, между делом, всё с той же ленивой ноткой: — Слушай, Бокуто. А что тебе в Цукишиме не понравилось? Бокуто замер. Всего на секунду. Палочки зависли над чашкой, схватив комок лапши. Потом он продолжил жевать, но как-то… иначе. Без обычного задора. — Не понравился — и всё, — сказал он, не поднимая глаз. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для Бокуто. — Просто не понравился. Бывает. Куроо моргнул. Это был не ответ. Это была стена. И Бокуто никогда — никогда — не ставил перед ним стен. Он хотел уже перевести в шутку, сказать что-то вроде «да ладно, тебе все нравятся, ты даже муху в раздевалке чуть не приютил», но не успел. Потому что Бокуто вдруг поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Не злость. Не раздражение. Скорее — настороженность. Кошка внутри Куроо напряглась. — А ты чего за него беспокоишься? — спросил Бокуто и потянулся за чаем, слишком небрежно, слишком наигранно. — Вы с ним, кажется, поладили? Фраза повисла между ними. Простая. Обычная. Но с едва уловимым оттенком. Полладили. Бокуто произнёс это слово не так, как говорят о товарищах по команде. Он произнёс его так, будто пробовал на вкус и вкус ему не понравился. Куроо медленно опустил палочки. Он смотрел на Бокуто — на этого шумного, вечно улыбающегося, громогласного Бокуто, который сейчас сидел напротив и не улыбался. Вообще. И в груди у Куроо что-то сжалось, потому что он не понимал. Он привык понимать. Он привык читать людей, как открытую книгу. А тут — страницы слиплись. Что это было? Ревность? Но к кому? К Цукишиме? К нему, Куроо? Или… или это что-то совсем другое, что-то, что Бокуто сам не может объяснить и поэтому прячет за «просто не понравился»? — Да так, — Куроо усмехнулся, возвращая себе привычную маску. — Парень толковый. Язык острый. Напоминает мне кое-кого. — Кого? — Бокуто нахмурился. — Меня в его возрасте, — Куроо пожал плечами. — Только ростом повыше. Бокуто фыркнул. Напряжение чуть спало, но не исчезло до конца. Они доели в относительной тишине, и когда вышли на вечернюю улицу, Куроо заметил, что Бокуто идёт чуть дальше от него, чем обычно. Не на полшага, а на целый шаг. Куроо не стал комментировать. Но внутри — снова тот самый звоночек. Теперь уже громче. Что-то было не так. И это «что-то» касалось не только Цукишимы. Это касалось и его самого.

***

Тренировка закончилась час назад, но Куроо всё ещё сидел в зале. Скамейка у стены была жёсткой, неудобной — идеальное место, чтобы думать о том, о чём думать не хочется. Рядом, уткнувшись в портативную консоль, сидел Кенма. Пальцы привычно скользили по кнопкам, с экрана доносились тихие звуки боёв — его обычный способ отгородиться от мира. Или сделать вид, что он отгородился. Куроо знал: Кенма слушает. Всегда слушает. Просто не подаёт вида. И именно поэтому Куроо говорил. Сначала — о тренировке. Потом — о тактике. А потом слова сами полились, спотыкаясь и путаясь, потому что внутри всё бурлило. — ...и он сказал «просто не нравится». Просто! Ты представляешь? Бокуто — и «просто не нравится». Он же даже Ямамото с его криками терпит, даже Лева, который мяч в лицо ловит, ему нравится. А Цукишима — нет. Почему? Что Цукишима ему сделал? Стоял рядом и саркастично молчал? Или... Кенма не отвечал. Только пальцы быстрее забегали по консоли. — ...и он спросил, чего это я за Цукишиму беспокоюсь. Таким тоном, знаешь. Будто я что-то не то делаю. Будто я не должен. А я просто заметил, это же очевидно, это странно, это... — Почему тебя это так волнует? Голос Кенмы прозвучал тихо, ровно, без всякого интереса. Он даже не поднял глаз от экрана. Но вопрос разрезал воздух, как лезвие. Куроо замолчал на полуслове. Сердце пропустило удар. А потом — понеслось вскачь, потому что мозг ещё не догнал, но язык уже опередил. — Так Бокуто же... — он выдохнул, глядя куда-то в пустой спортзал, на сетку, которая слегка покачивалась от сквозняка, — ...нравится мне. Вот и волнуюсь. Тишина. А потом — осознание. Оно обрушилось на Куроо, как ушат ледяной воды. Он моргнул. Открыл рот. Закрыл. В голове заметались мысли: «Что я сказал? Я правда это сказал? Вслух? Кенме? Прямо сейчас? Нет, стоп, я имел в виду — как друг, да, просто как друг...» Он уже набрал воздуха, чтобы добавить именно это — «как друг», «ты же понимаешь», «я не то хотел сказать», — но Кенма его опередил. — Так ты это понимаешь, — всё так же скучающе произнёс он, по-прежнему не отрываясь от консоли. Даже интонация не изменилась. Будто ему только что сообщили, что трава зелёная. Куроо замер с открытым ртом. Слова «как друг» застряли где-то в горле и растворились, потому что Кенма — Кенма, чёрт бы его побрал, — даже не дал ему шанса соврать. Не потому что перебил. А потому что уже всё понял. Давно. Возможно, раньше самого Куроо. — Я... — начал Куроо, но осёкся. А что тут скажешь? Он сгорбился на скамейке, упёрся локтями в колени, опустил голову. Волосы упали на лицо, скрывая выражение. В груди было странно — пусто и тяжело одновременно. Сказать это вслух оказалось одновременно и облегчением, и катастрофой. Потому что одно дело — знать. Другое — произнести. — Давно ты знаешь? — глухо спросил он, не глядя на Кенму. — Давно. Ты смотришь на него иначе. И раздражаешься иначе. И беспокоишься иначе. Короткие фразы. Без эмоций. Просто констатация факта. Кенма нажал ещё пару кнопок, и на экране что-то взорвалось. Game over. Или победа. Куроо не видел. — Я не собирался... — он осёкся. Собирался — что? Говорить? Признаваться? Да он себе-то признался только что, случайно, под дурацкий вопрос Кенмы. — Я знаю. Кенма наконец отложил консоль. Не выключил — просто положил на колени. Посмотрел на Куроо — недолго, искоса, своим обычным взглядом, в котором никогда ничего не поймёшь. — И что теперь? — спросил Куроо. Вопрос прозвучал жалко, но он слишком устал, чтобы притворяться. — Не знаю. Это твоя игра. — Кенма помолчал — Но если хочешь знать моё мнение... Он не договорил. Поднялся, взял консоль, сунул в карман толстовки. Направился к выходу. — Какое? — Куроо вскинул голову. Кенма остановился у двери, даже не обернулся. — Ты боишься потерять то, что есть. Это понятно. Но ты не думаешь о том, что можешь потерять то, чего никогда не было. — Пауза. — И это глупо. Дверь за Кенмой закрылась с тихим стуком. Куроо остался в пустом зале один. Сетка всё так же покачивалась от сквозняка. Где-то наверху гудела лампа. Он сидел, глядя в пол, и слова Кенмы крутились в голове, как заезженная пластинка. «Ты боишься потерять то, что есть. Но не думаешь о том, что можешь потерять то, чего никогда не было». Он усмехнулся — горько, коротко. — Чёртова сова, — прошептал он в пустоту. И пустота ничего ему не ответила. ... Совместные тренировки с Фукуродани всегда были хаосом. Громким, энергичным, бьющим через край. Но сегодня Куроо был где-то не здесь. Его тело двигалось на автопилоте — блок, подача, приём, — а мысли блуждали далеко. Вернее, не так уж и далеко. Они крутились вокруг одного-единственного человека, который сейчас, на другой стороне площадки, как раз заканчивал очередную сумасшедшую атаку и радостно вопил «Хэй-хэй-хэй!». Куроо не смотрел. Специально. Потому что после того разговора с Кенмой — и после того, как он сам себе наконец признался, — смотреть на Бокуто стало больно. «Ты боишься потерять то, что есть. Это понятно. Но ты не думаешь о том, что можешь потерять то, чего никогда не было». Легко сказать. А как перестать бояться? Как выкинуть из головы этот дурацкий образ: Бокуто, который смеётся и не понимает, Бокуто, который отстраняется, Бокуто, который говорит «прости, Куроо, но нет»? И дружба — годы дружбы! — летят к чертям. — Куроо! Справа! — крикнул кто-то. Он встряхнулся, дёрнулся к сетке. Мяч летел. Высокий, резаный, после удара Акааши — точный, как всегда. Куроо прыгнул. И приземлился неправильно. Нога подвернулась. Что-то хрустнуло — или не хрустнуло, но ощущение было такое, будто лодыжку пронзило раскалённой спицей. Он успел издать только глухой, сдавленный звук — не крик, нет, он не кричал, он никогда не кричал от боли, — и опустился на пол, хватаясь за ногу. — Куроо! — чей-то голос. Кажется, Яку. — Капитан! — Кай. Но Куроо не успел ничего ответить. Потому что через секунду перед ним уже был Бокуто. Откуда он взялся? Он же был на другой стороне площадки. Он же только что бил. Как он оказался здесь так быстро? Бокуто рухнул на колени рядом с ним, и его лицо — обычно такое сияющее, громкое, — вдруг стало совершенно другим. Серьёзным. Сосредоточенным. Испуганным. — Куроо! Ты как? Сильно болит? Где именно? Встать можешь? Дай посмотрю! Нет, не вставай, не вставай, вдруг перелом! В медпункт надо, срочно! Ты можешь опереться на меня? Я донесу! Да, я сам! Куроо моргнул, всё ещё не до конца осознавая, что происходит. Боль пульсировала в лодыжке, но сквозь неё пробивалось другое — изумление. Бокуто говорил без остановки, его слова сыпались, как горох, он то тянулся к ноге Куроо, то одёргивал руки, боясь сделать больно, то оглядывался на тренера. А потом — Куроо даже не понял, как это случилось, — мир качнулся. Пол ушёл из-под ног в буквальном смысле. Бокуто подхватил его на руки. Просто взял и поднял, как будто Куроо весил не больше мяча. Одна рука под спиной, другая под коленями. Надёжно. Крепко. — Я отнесу его в медпункт! — бросил Бокуто через плечо, и голос его прозвучал так, что никто не посмел возразить. И побежал. Побежал по коридору, прижимая Куроо к груди, и его шаги гулко отдавались от стен. Куроо, всё ещё ошеломлённый, повернул голову и через плечо Бокуто увидел зал. Там, за стеклянными дверями, застыли лица. Охуевшие — другого слова не подобрать. Акааши так и замер с мячом в руках. Коми моргал, раскрыв рот. Сарукуи, кажется, уронил бутылку. Даже Лева, вечно ничего не замечающий, стоял с выпученными глазами. Кенма, единственный, не выглядел удивлённым — только проводил их взглядом и чуть заметно приподнял бровь. Но Бокуто не видел ничего этого. Он вообще, кажется, забыл, что в мире существует кто-то ещё. Его глаза смотрели только вперёд — туда, где был медпункт. Его руки держали Куроо так, будто тот был самой ценной вещью на свете. Его дыхание было частым, но ровным — бежал он легко, привычно, как после сотни тренировок. — Потерпи, Куроо, уже почти, — бормотал он на бегу. — Сейчас придём, сейчас врач посмотрит, ты только не дёргайся. Ты как? Голова не кружится? Нет? Точно? Куроо, точно? И тогда Куроо, всё ещё вися у него на руках, всё ещё не веря в реальность происходящего, вдруг почувствовал, как внутри что-то надломилось. Не от боли. От другого. От того, как Бокуто смотрел на него. От того, как бежал. От того, как ему было плевать на всех — на тренировку, на команду, на зрителей, на лица, застывшие в изумлении. В этот момент существовал только Куроо. И Куроо, забыв о больной лодыжке, забыв о страхе, забыв обо всём на свете, вдруг подумал — ясно, отчётливо, как удар молнии: «Вот так ты обо мне беспокоишься. Вот так ты за меня боишься. А я... а я дурак, который всё это время думал, что ты не почувствуешь ничего.» Он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и позволил себе — всего на секунду — прижаться щекой к плечу Бокуто. Тот, кажется, даже не заметил. Он уже распахивал дверь медпункта и кричал: — Врача! Скорее! У него лодыжка! Медсестра вышла, оставив после себя запах мази и тихий стук закрывшейся двери. В маленьком кабинете повисла тишина — первая за последние полчаса. Куроо сидел на кушетке, вытянув забинтованную ногу, и всё ещё переваривал диагноз. Вывих. Лёгкий. Не опасный. Можно было выдохнуть. Он и выдохнул. А в следующую секунду Бокуто его обнял. Не хлопнул по плечу, не потрепал по волосам, не заорал «Ну ты дал, Куроо, напугал!». Нет. Обнял. Крепко. По-настоящему. Обеими руками, прижимая к себе так, будто Куроо мог исчезнуть, раствориться, испариться прямо с этой кушетки. Его лицо уткнулось куда-то в плечо Куроо, и сквозь футболку было слышно, как часто и сбивчиво он дышит. — У меня чуть сердце не остановилось, — выдохнул Бокуто, и голос его дрогнул. Не так, как дрожит от смеха или от усталости. По-настоящему дрогнул. — Когда ты упал... когда я увидел, как ты наступил, а потом этот звук... и ты на полу... Куроо, я просто... Он не договорил. Слова застряли в горле. Руки сжались чуть сильнее. Куроо замер. Он не ожидал такого. Совсем не ожидал. Бокуто — шумный, громогласный, вечно орущий «хэй-хэй-хэй» — сейчас говорил тихо. Сбивчиво. И прижимался к нему так, будто Куроо был единственным, что имело значение. — Я сразу побежал, — продолжал Бокуто, не разжимая объятий. — Даже не думал. Просто увидел тебя — и побежал. У меня в голове было только: «Помочь. Надо помочь. Только бы не серьёзно. Только бы не больно». Я даже мяч бросил. Ты видел? Я мяч бросил, Куроо. Я никогда не бросаю мяч. Он говорил и говорил, слова лились потоком, и Куроо слушал. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Забинтованная лодыжка пульсировала, но он почти не чувствовал боли — только тепло чужих рук на спине, только горячее дыхание у плеча. Бокуто наконец чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. Его глаза блестели. Не от слёз, нет, но от чего-то близкого. От пережитого страха. От облегчения. От чего-то ещё, чему Куроо пока не мог подобрать названия. — Скажи что-нибудь, — попросил Бокуто. — А то ты молчишь, и я не понимаю. Тебе всё ещё больно? Ты в порядке? Нога не болит? Может, позвать медсестру обратно? Или воды? Хочешь воды? — Бокуто, — тихо сказал Куроо. — Что? Да? Я тут. Говори. Куроо смотрел на него. На этого несносного, громкого, импульсивного парня, который только что признался, что у него чуть сердце не остановилось. Который бросил мяч — бросил мяч — ради него. Который бежал по коридору с Куроо на руках, плевав на все взгляды. Который сейчас сидит перед ним и не может успокоиться. — Всё нормально, — сказал Куроо. Голос прозвучал хрипло, и он прокашлялся. — Правда. Просто вывих. Пройдёт. — Точно? — Точно. Бокуто выдохнул. Длинно, прерывисто, словно только сейчас позволил себе расслабиться. Но рук не убрал. Они всё ещё лежали на плечах Куроо — тяжёлые, горячие, настоящие. — Не пугай меня так больше, — сказал он. — Я так не могу. Когда ты... когда с тобой что-то случается, я вообще не соображаю. Я даже не помню, как добежал. Просто — раз, и уже рядом. Это странно, да? Куроо не ответил. Потому что если бы открыл рот, оттуда бы вырвалось совсем не то, что можно говорить. «Я тоже так не могу, когда с тобой что-то». «Я тоже не соображаю, когда ты рядом». «Я тоже уже не помню, когда это началось». Он просто поднял руку и легко, почти невесомо, положил её поверх ладони Бокуто. Всего на секунду. — Не странно, — сказал он. — Ты просто хороший друг. Слова «хороший друг» обожгли язык. Но он произнёс их. Потому что должен был. Бокуто моргнул. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то непонятное — будто он хотел возразить. Будто слово «друг» ему не совсем подошло. Но он не стал спорить. Просто улыбнулся — ещё не своей обычной широкой улыбкой, но уже близко. — Ладно, — сказал он. — Тогда я буду лучшим другом. Таким, который носит на руках и орёт на весь коридор. Пойдёт? — Пойдёт, — Куроо усмехнулся. А про себя подумал: «Но ты уже больше, чем друг. Ты давно больше. Просто ты пока не знаешь». Бокуто наконец убрал руки, вскочил, огляделся. — Так, всё. Я тебя домой отвезу. Вернее, отведу. Вернее, опять понесу. Ты на ногу не наступай, слышал, что медсестра сказала? Я с тобой поеду, помогу дойти, и вообще. У тебя есть лёд дома? Надо лёд. И ужин. Я закажу что-нибудь. Ты что хочешь? Рамен? Суши? Мясо? — Бокуто. — Что? — Успокойся. — Я спокоен! Я совершенно спокоен! Просто ты сиди и ничего не делай, я всё решу! Куроо покачал головой, но губы сами собой растянулись в улыбке. Такой, которую он никому больше не показывал. Тёплой. Настоящей. И пока Бокуто суетился, искал его вещи, договаривался с тренером через телефон, Куроо сидел на кушетке, смотрел на него и думал о том, что Кенма был прав. Он боится потерять то, что есть. Но, кажется, он может получить то, о чём даже боялся мечтать. Куроо уже собирался встать. Осторожно, опираясь на здоровую ногу, придерживаясь за край кушетки. Вывих — не перелом, ходить можно, и он собирался доказать это делом. Но не успел он даже перенести вес, как Бокуто резко развернулся от двери, выставил вперёд ладонь и сказал тоном, не терпящим возражений: — Сидеть. Куроо моргнул. — Бокуто, я могу... — Сидеть, я сказал. И прежде чем Куроо успел возразить, Бокуто уже оказался рядом, наклонился и подхватил его. Снова. Так же легко, как в зале. Одна рука под спиной, вторая под коленями. Куроо инстинктивно обхватил его за шею, чтобы не упасть, и тут же осознал всю нелепость ситуации: здоровый почти двухметровый парень на руках у другого парня, и всё из-за вывиха, который через три дня даже не вспомнится. — Ты понимаешь, что это немного... — начал Куроо, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. — Что? — Странно. Вывих — это даже не травма толком. Через три дня нога будет как новая. Я могу ходить. Правда. Я не... Бокуто остановился. Прямо посреди коридора, всё ещё держа Куроо на руках. Посмотрел ему прямо в глаза — без улыбки, без обычного дурашливого блеска. Серьёзно. Твёрдо. — Нет, — сказал он. — Что «нет»? — Ходить ты сегодня не будешь. По крайней мере, до дома. Медсестра сказала не нагружать ногу. Ты на неё не наступишь, пока я рядом. Всё. Куроо открыл рот. Закрыл. Потому что аргументов против этого взгляда у него не было. Бокуто смотрел так, будто это не обсуждалось. Будто нести Куроо на руках через полгорода было для него самым естественным занятием в мире. — Ладно, — сдался Куроо. — Но я, вообще-то, не пушинка. — Да ты лёгкий, — фыркнул Бокуто и зашагал к выходу. — Ты вообще ешь что-нибудь? Похудел, что ли? Всё, теперь я слежу за твоим питанием. И за ногой. И за тем, чтобы ты не делал глупостей. Куроо не нашёлся что ответить. Он просто позволил себе — второй раз за этот безумный день — расслабиться в чужих руках. И пока Бокуто вызывал такси одной рукой, ловко удерживая его другой, Куроо думал о том, что Бокуто даже не запыхался. Шёл ровно. Дышал спокойно. Будто и правда не замечал веса. В такси Бокуто усадил его на заднее сиденье, пристегнул — пристегнул! — и всю дорогу трещал без умолку. О том, что Цукишима сегодня опять язвил, а Хината опять врезался в сетку, и Кагеяма опять орал. Куроо слушал вполуха, но краем глаза замечал: Бокуто сидит ближе, чем обычно. Их плечи соприкасаются. И Бокуто, кажется, вообще не против. Когда такси остановилось у дома Куроо, Бокуто вышел первым. Открыл дверь с его стороны. Наклонился, подхватил. Снова на руки. И понёс к дому. Куроо уже не спорил. Только коротко вздохнул и пробормотал: — Ты вообще когда-нибудь устаёшь? — Я — сова, — гордо ответил Бокуто. — Совы не устают. — Совы спят днём, а ты орёшь с утра до ночи. — Значит, я особенная сова. Дверь открылась. Бокуто шагнул в прихожую, всё ещё держа Куроо на руках, и тут же наткнулся взглядом на отца Куроо. Пауза. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, но цепким взглядом — очень похожим на взгляд самого Куроо, — стоял в коридоре с чашкой чая в руке. Его брови медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд с сына на здоровенного парня, который держал этого сына на руках, как новобрачную. Потом обратно на сына. Потом опять на парня. В его глазах читался немой вопрос: «Что вообще происходит, и почему мой взрослый сын не идёт своими ногами?» — Добрый вечер! — громко и радостно выпалил Бокуто, даже не думая ставить Куроо на пол. — Я Бокуто Котаро! Друг Куроо! Из Фукуродани! У него вывих лодыжки, лёгкий, не опасный, но наступать пока нельзя. Ему нужен лёд. У вас есть лёд? Отец Куроо моргнул. — Вывих, — повторил он, всё ещё глядя на то, как Бокуто держит его сына. — И ты... несёшь его. — Да! — На руках. — Да! А что? Отец Куроо медленно отхлебнул чай. Посмотрел на Куроо. Куроо, чьи уши уже пылали, а лицо приобрело оттенок лёгкого помидора, только едва заметно пожал плечами. Мол, да, пап, вот так. Я сам не знаю, как это комментировать. — Лёд в морозилке, — сказал отец Куроо наконец. Голос его прозвучал подозрительно спокойно. — Комната Куроо налево по коридору. Отнеси его туда. Я принесу лёд. — Спасибо! — просиял Бокуто и уверенно зашагал в указанном направлении, всё ещё неся Куроо. Когда они скрылись за дверью комнаты, отец Куроо проводил их взглядом. Сделал ещё глоток чая. Подумал. И тихо, едва слышно, пробормотал себе под нос: — Просто друг. Ну-ну. А из комнаты уже доносился громкий голос Бокуто: — Так, Куроо, куда тебя класть? На кровать? На диван? У тебя тут уютно! А это что, твоя старая форма? О, дай посмотрю! Ты тут такой мелкий! Ой, то есть... ну, поменьше! Куроо сидел на кровати, куда его наконец-то опустили, смотрел на Бокуто, который уже увлечённо разглядывал его полку с книгами, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Горячее. Опасное. Он любил его. И, кажется, прямо сейчас — несмотря на все страхи, несмотря на все «мы просто друзья», — ему было всё равно, что будет дальше. Потому что Бокуто был здесь. В его доме. В его комнате. И только что пронёс его на руках через полгорода, как самую драгоценную ношу на свете. Вечер опустился на дом тихо и мягко. За окном уже стемнело, где-то вдалеке шумел проезжающий поезд, а в комнате Куроо всё ещё витал едва уловимый запах — не его собственный. Чужой. Энергичный, тёплый, с нотками спортивного дезодоранта и того самого чая, который Бокуто выпил, пока сидел у его кровати и болтал без умолку ещё битый час после того, как принёс лёд, поправил подушку, зачем-то переложил книги на полке «в правильном порядке» и только потом наконец засобирался домой. Куроо лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Забинтованная лодыжка покоилась на подушке, боль уже почти утихла. Но голова гудела не от боли — от мыслей. От того, как Бокуто смотрел. Как держал. Как сказал «нет, ходить ты сегодня не будешь». Дверь приоткрылась. Отец вошёл без стука — он никогда не стучал, когда приходил поговорить по душам. Такое случалось редко, но случалось. И Куроо сразу понял: сейчас будет именно такой разговор. Отец присел на край стула, того самого, где ещё час назад сидел Бокуто, скрестив ноги в нелепых ярких кроссовках. Помолчал. Посмотрел на сына — не строго, не с упрёком. Скорее, с любопытством. Таким же цепким и внимательным, каким сам Куроо смотрел на людей. Куроо дураком не был. Он прекрасно понял суть этого немого вопроса. И вздохнул. — Там на тренировке... — начал он, глядя в потолок. — Я неудачно приземлился. Подвернул ногу. Вывих лёгкий, медсестра сказала — через три дня всё пройдёт. А Бокуто... Он запнулся. Подбирал слова. — Он просто подхватил меня на руки. Я даже не успел ничего сказать. Он крикнул тренеру, что отнесёт меня в медпункт, и побежал. Вот так. Прямо через весь зал. Все смотрели. А ему было всё равно. Отец слушал молча. Не перебивал. — А потом, когда я хотел пойти сам, он сказал «нет». Просто «нет». И опять понёс. До такси. Из такси — до дома. До комнаты. Я даже не... — Куроо усмехнулся. — Меня вообще не спрашивали, хочу я, чтобы меня носили на руках, или нет. Просто поставили перед фактом. Он замолчал. Отец тоже молчал. Тишина в комнате была плотной, но не давящей. — А ты, — наконец произнёс отец, и голос его прозвучал спокойно, даже мягко, — вроде и не против был. Как мне показалось. Куроо замер. Восемь слов — а попали точно в цель. Как гвоздь в крышку. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с отцом. Тот смотрел без осуждения. Без насмешки. Просто — понимающе. — Я... — начал Куроо и осёкся. Врать отцу он не умел. Тот всегда видел его насквозь. — Да, — тихо сказал он. — Не против. Отец кивнул. Медленно. Не как человек, который только что узнал что-то новое. А как тот, кто давно догадывался и просто ждал подтверждения. — Этот Бокуто, — сказал он задумчиво, — когда тебя принёс, он даже не запыхался. И смотрел на тебя так, будто ты фарфоровый. А когда я предложил вызвать врача на дом, он сказал: «Я уже всё узнал, вот мазь, вот бинты, вот лёд, я прослежу». Он за час успел больше, чем я за весь прошлый год, когда ты болел. Куроо не ответил. Просто слушал, и в груди что-то сжималось — не больно, а скорее... трепетно. — Хороший друг, — добавил отец. С лёгким, едва заметным ударением на слове «друг». Вопросом, замаскированным под утверждение. — Пап... — Я не спрашиваю ничего такого, — отец поднял ладонь. — Ты взрослый. Сам разберёшься. Но если хочешь совет — а ты, я знаю, не хочешь, но я всё равно скажу, — он подался чуть вперёд. — Когда кто-то носит тебя на руках через полгорода из-за вывиха, это не просто дружба. Это либо любовь, либо... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...любовь. Других вариантов я не вижу. Куроо прикрыл глаза. Потому что если бы он их не прикрыл, отец увидел бы слишком много. — Он не знает, — сказал Куроо почти шёпотом. — Я не говорил. И не скажу. — Почему? — Потому что боюсь. Отец помолчал. Потом встал, подошёл к кровати и положил руку сыну на плечо — тяжело, тепло, по-отцовски. — Знаешь, что я увидел, когда этот парень тебя принёс? — спросил он. — Он держал тебя так, будто ты самое важное, что у него есть. И когда ты сказал «я могу сам», он ответил «нет». Не потому что ты не можешь. А потому что он не хотел, чтобы ты шёл сам. Он убрал руку и направился к двери. — Подумай над этим. Спокойной ночи. — Спокойной, пап. Дверь закрылась. Куроо остался один в тишине своей комнаты. Забинтованная нога напоминала о себе слабой пульсацией. Но мысли были заняты совсем другим. «Он держал тебя так, будто ты самое важное, что у него есть». Куроо перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и глухо, почти неслышно, прошептал в ткань: — Чёртова сова. Что же ты со мной делаешь. Телефон завибрировал на тумбочке — коротко, требовательно. Куроо лениво потянулся за ним, ожидая увидеть что-то обычное. Напоминание о тренировке. Спам из магазина спортивного питания. Может, мем от Яку. Но вместо этого — шквал уведомлений. Групповой чат Некомы. Тот самый, который обычно либо молчал сутками, либо взрывался голосовым от Левы с вопросом «как ставить руки для подачи». Но сегодня — не Лева. И не про подачу. Яку: Куроо, ты как? Нога в порядке? Кай: Что медсестра сказала? Вывих? Перелом? Ямамото: Это вообще нормально, что Бокуто тебя унёс, как в фильме?! Я чуть подачу не пропустил, когда увидел! Лева: Куроо-сан, вам больно? Принести что-нибудь? Ямамото: ЛЕВА, НЕ ПЕРЕБИВАЙ, ТУТ ВАЖНОЕ ОБСУЖДАЮТ Лева: Но Куроо-сан пострадал, ему важнее! Инуока: Ямамото прав, погоди. Куроо, как ты вообще? Фукунага: ... Шибаяма: Присоединяюсь к вопросам. И да, Бокуто-сан выглядел... впечатляюще. Куроо усмехнулся, прокручивая сообщения выше. Кто-то — кажется, Ямамото — успел написать «это что вообще было, он тебя как невесту унёс», а потом удалил. Или это ему просто показалось. Он набрал ответ быстро, коротко: Куроо: Жив. Вывих лёгкий. Через три дня буду как новенький. Не паникуйте. Ответ прилетел мгновенно. Яку: А Бокуто? Чего он так сорвался? Ямамото: Он вообще с ума сошёл. Я думал, он тебя прямо в медпункт на руках унесёт и не вернётся. Так и вышло, кстати. Инуока: Если честно, мы все немного... в шоке. Тренер, когда ты упал, сначала дёрнулся к тебе. Но Бокуто его опередил. Намного. Кай: Тренер потом только вздохнул и сказал, что тренировка окончена. Куроо замер с телефоном в руке. Перечитал последнее сообщение. Потом ещё одно, от Яку: Яку: Он ещё что-то говорил потом. Про идиота. Ну, ты знаешь его манеру. Ямамото: ДА! Про «идиота, который не спрашивает разрешения, но делает всё правильно». Я не совсем понял, это он про Бокуто или вообще. Лева: По-моему, тренер был впечатлён. Но он сказал, что если бы Бокуто спросил разрешения, это было бы не по-волейбольному. Или что-то такое. Яку: Лева, ты вообще слушал? Он сказал: «Этот идиот даже не спросил, можно ли уносить моего капитана с тренировки. Но я его понимаю». По-ни-ма-ю. Ты представляешь?! Куроо прикрыл глаза и тихо рассмеялся — хрипло, негромко, в пустоту комнаты. Тренер Некомы. Суровый, немногословный, вечно требующий дисциплины. И он сказал «я его понимаю». Это дорогого стоило. Куроо: Тренер прав. Бокуто не спрашивает. Никогда. Ямамото: ТАК ТЫ ЗНАЛ?! Куроо: Я узнал сегодня. Яку: По-моему, это узнали все, кто был в зале. И из Карасуно тоже. Ты видел лицо Цукишимы? Он, по-моему, единственный, кто не удивился. Просто смотрел и молчал. Кай: Цукишима вообще редко удивляется. Ямамото: А Хината орал «КУРОО-САН, ДЕРЖИТЕСЬ!» ещё минуты три после того, как вы ушли. Лева: И Кагеяма на него орал, чтобы он замолчал. Ямамото: Как обычно, короче. Куроо улыбался. На душе было странно — тепло и тревожно одновременно. Его команда волновалась. Его команда спрашивала. И все они видели то же, что и он: Бокуто, который бросил всё. Бокуто, который даже не думал. Куроо: Спасибо всем. Завтра буду в зале. Хромать, но буду. Яку: Только попробуй не прийти. Мы тебя сами на руках носить будем. Ямамото: Яку, не начинай, Бокуто тебя опередит! Яку: ЗА ТК НЕЙ! Ямамото: АХАХАХА Лева: А что такое «за тк ней»? Инуока: Лева, не бери в голову. Куроо отложил телефон. Экран погас. В комнате снова стало тихо. Но внутри уже не было того напряжения, что мучило его весь день. Только лёгкая, почти незаметная улыбка и мысль, которую он никому не отправил, но сохранил где-то глубоко: «Идиот, который не спрашивает разрешения. Но делает всё правильно». И почему-то от этих слов — чужих, случайных, оброненных тренером в сердцах, — становилось легче. Будто весь мир сегодня решил тихо, ненавязчиво подтолкнуть его в спину. В сторону Бокуто.

***

Школьный день тянулся обычно — уроки, перемены, болтовня одноклассников, — но Куроо двигался чуть медленнее обычного. Не потому что болело. Лодыжка уже не беспокоила, лишь лёгкая тугая повязка под штаниной напоминала о вчерашнем. Просто он был осторожен. И, если честно, всё ещё немного не в себе после всего случившегося. Кенма шёл рядом, уткнувшись в телефон, но уголок его губ чуть подрагивал — верный признак, что он собирается что-то сказать. — Если вдруг почувствуешь боль, — произнёс он, не поднимая глаз от экрана, — у меня есть одна сова на быстром наборе. Прилетит. Понесёт на руках. Хоть весь день. Куроо споткнулся на ровном месте. — Кенма. — Что? — всё так же невозмутимо. — Я просто забочусь о капитане. — Ты никогда не заботишься о капитане. — Значит, я забочусь о сове. Ей будет грустно, если ты опять упадёшь. Куроо закатил глаза, но губы предательски дрогнули в улыбке. Кенма умел быть невыносимым, когда хотел. А хотел он, кажется, сегодня особенно. К вечеру они уже были в зале. Совместная тренировка — Некома и Фукуродани. Знакомый гул голосов, стук мячей, скрип кроссовок по полу. Всё как обычно. Почти. Потому что как только Куроо переступил порог, на него налетел Бокуто. — Куроо! — заорал он так, что эхо прокатилось по всему залу. — Как нога?! Болит? Не болит? Ты нормально спал? Лёд прикладывал? Мазь не забыл? Сегодня играй осторожно, слышишь? Никаких резких прыжков, никаких «я сейчас дотянусь», вообще ничего такого! Если будет больно — сразу сядь. Тренер точно против не будет, я с ним поговорил, он сказал «хорошо, но пусть Куроо сам решает», а я говорю — нет, пусть лучше сидит, чем опять... — Бокуто, — раздался рядом спокойный, но железный голос Яку. — Успокойся. Бокуто моргнул и повернулся к нему. Яку стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него взглядом человека, который вчера пережил слишком много эмоций и сегодня не планировал повторения. — Вчера, — продолжил Яку, чеканя каждое слово, — ты устроил шоу. Все и так с лихвой охуели. Больше не надо. Дай капитану дышать. Бокуто похлопал глазами. Искренне непонимающе. — О чём ты вообще говоришь? Яку открыл рот, но не успел ответить. Со стороны раздался смех — короткий, колкий, с отчётливым оттенком сарказма. Цукишима Кей стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и даже не пытался скрыть усмешку. Его очки блеснули под светом ламп. — Редко увидишь, — протянул он, и в его голосе явственно прозвучало удовольствие от ситуации, — чтобы парня метр девяносто, как принцессу, понесли на руках через весь зал. Яку замер. Кенма, стоявший рядом с Куроо, едва заметно фыркнул, не отрываясь от консоли. Кто-то из первогодок за спиной издал сдавленный смешок и тут же осёкся. А Бокуто... Бокуто опять похлопал глазами. Он перевёл взгляд с Цукишимы на Куроо. Потом обратно на Цукишиму. На его лице не было ни смущения, ни раздражения — только абсолютное, кристально чистое недоумение. — А что в этом такого? — спросил он. И прежде чем кто-то успел ответить, добавил — просто, без тени притворства, глядя прямо на Куроо: — Это же Куроо. В зале на секунду повисла тишина. Даже мячи, кажется, перестали стучать. Яку медленно выдохнул через нос и пробормотал что-то похожее на «ну конечно, что я ожидал». Цукишима перестал улыбаться и приподнял бровь — не саркастично, а скорее задумчиво. Кенма, не поднимая глаз, чуть сильнее нажал кнопку на консоли. А Куроо стоял и чувствовал, как сердце делает глухой, тяжёлый удар где-то в горле. «Это же Куроо». Всего три слова. Но Бокуто произнёс их так, будто это было само собой разумеющимся. Будто вся вселенная должна понимать: если это Куроо — то можно. Всё можно. И через зал на руках, и без разрешения, и наплевав на то, кто что подумает. Куроо не ответил. Да и что тут было отвечать? Он только встретил взгляд Бокуто — прямой, открытый, всё ещё непонимающий, в чём вообще суть вопроса, — и коротко кивнул. — Ладно, — сказал он вслух, голосом нарочито ленивым. — Давайте уже тренироваться. А то Бокуто мне сейчас ещё и подушку принесёт, и тапочки. — А надо? — тут же встрепенулся Бокуто. — У тебя есть тапочки? Тебе удобно? Может, лучше сесть? — Бокуто. — Что? — Заткнись. — Ла-а-адно. Но если что — я рядом! Яку закатил глаза. Цукишима отвернулся к сетке. Тренировка началась. Но ещё долго — весь вечер — Куроо ловил на себе взгляды. Задумчивый — от Цукишимы. Понимающий — от Кенмы. И один, который он чувствовал чаще остальных, — яркий, тёплый, обеспокоенный. От Бокуто. Который, кажется, и правда не понимал, почему его «это же Куроо» заставило замолчать целый зал. Тренировка закончилась. Зал постепенно пустел — кто-то собирал мячи, кто-то перебрасывался последними шутками, кто-то уже тянулся к выходу. Куроо стоял у скамейки, перематывая бинт на лодыжке, которая, честно говоря, даже не болела. Просто привычка. Просто повод задержаться. Он заметил Цукишиму не сразу. Тот подошёл — вернее, остановился на расстоянии, которое было чуть больше, чем предполагают обычные приличия. Не вплотную, чтобы поговорить. Не рядом, как подходят друзья. А так, будто между ними всё ещё должна сохраняться дистанция. Аккуратная. Просчитанная. Безопасная. Цукишима шикнул — негромко, но отчётливо, — привлекая внимание. — Куроо-сан, — начал он без предисловий, и в его голосе не было ни капли обычного сарказма. Только сухая, прямая констатация факта. — Поговорите со своей совой. Куроо поднял бровь. — Пусть перестанет сверлить меня взглядом, — продолжил Цукишима. — Всю тренировку. Я уже устал чувствовать себя под прицелом. Ревновать вообще не стоит. Куроо открыл рот, чтобы возразить — какая ещё ревность, о чём ты, — но Цукишима не дал ему ни шанса. — Это у него вкус на ехидных кошек, — сказал он раздельно, холодно, глядя куда-то в сторону, — а не у меня. Так что передайте ему, чтобы успокоился. И ушёл. Развернулся на пятках и зашагал к выходу — длинный, прямой, как жердь, не оборачиваясь. Куроо замер с бинтом в руке. Слова Цукишимы всё ещё звенели в воздухе. «Вкус на ехидных кошек». «Ревновать вообще не стоит». Он прокрутил фразу в голове раз, другой, третий — и не знал, то ли смеяться, то ли провалиться сквозь пол. Потому что Цукишима, оказывается, всё это время всё видел. Всё понял. И даже — Куроо не мог в это поверить — сформулировал то, что сам Куроо боялся назвать своим именем. Ревность. Бокуто ревновал. К нему. К Цукишиме. Позади раздались тихие шаги. Кенма. Разумеется, Кенма. Он подошёл бесшумно, как всегда, консоль уже убрана в карман, руки в толстовке, взгляд устремлён куда-то в пол. — Сколько ещё тебе нужно знаков от вселенной? — спросил он без предисловий. Куроо не ответил. Просто стоял, переваривая. — Метеорит? — продолжал Кенма всё тем же ровным, скучающим тоном. — Горящий куст? Глас с небес? Потому что у меня заканчиваются варианты. — Кенма... — Ас Фукуродани влюблён в тебя, — сказал Кенма. Просто. Как будто сообщал прогноз погоды на завтра. — Настолько, что если это Куроо, — он процитировал утреннюю фразу Бокуто с абсолютно точной, пугающе точной интонацией, — то всех можно послать нахуй. Включая тренера, команду, приличия, здравый смысл и законы физики. Он тебя на руках пронёс через весь зал. Он сказал, что у него сердце остановилось. Он сверлил взглядом Цукишиму, потому что ты с ним разговаривал. Чего ещё ты ждёшь? Куроо молчал. Потому что ответа у него не было. Потому что Кенма был прав. Потому что весь мир — тренер, команда, Цукишима, отец, сама чёртова вселенная — выстроились в ряд и тыкали его носом в очевидное. И только он, Куроо Тетцуро, продолжал стоять и искать причины не верить. — Я жду, когда перестану бояться, — тихо сказал он наконец. Кенма впервые за весь разговор поднял на него глаза. Посмотрел. И ответил — без насмешки, без холода. Почти мягко. — Страх не пройдёт. Он никогда не проходит. Но если ты будешь ждать, пока перестанешь бояться, ты состаришься на этой скамейке. А Бокуто так и будет носить тебя на руках, не понимая, почему ты не видишь. Он помолчал. Добавил: — Я не хочу смотреть на это вечно. У меня игры не пройдены. И ушёл — так же бесшумно, как появился. Оставив Куроо одного в опустевшем зале. Куроо сел на скамейку. Закрыл лицо руками. И просидел так минуту, две, может, пять. А потом поднял голову и посмотрел туда, где только что стоял Цукишима. Где только что стоял Кенма. Вкус на ехидных кошек. Ревность. Знаки от вселенной. — Чёртова сова, — прошептал он в пустоту. — Ты что, правда... Он осёкся. Потому что ответ уже был у него внутри. Просто теперь его нужно было произнести вслух. Не про себя. Не Кенме. А тому, кому он предназначался.

***

Отец уже ждал его на кухне. Ужин был накрыт — ничего особенного, просто рис, овощи и рыба, но от запаха у Куроо засосало под ложечкой. Он и не заметил, как проголодался за этот бесконечный день. Они ели молча первые несколько минут. Отец не спрашивал — он умел ждать. И Куроо был благодарен за это молчание, за возможность собраться с мыслями. Он смотрел в тарелку, но видел не рис — а вчерашний зал, охуевшие лица, руки Бокуто, которые держали его так бережно, будто он не весил ни грамма. Сегодняшнюю тренировку. «Это же Куроо». Цукишиму, который шикнул и потребовал поговорить с совой. Кенму, который спросил, сколько ещё нужно знаков от вселенной. — Пап, — сказал он наконец, отложив палочки. Отец поднял голову. Сел удобнее, отодвинул чашку с чаем — жест, который означал: я слушаю. И Куроо рассказал. Всё. С самого начала. Не так, как вчера — сбивчиво, уклончиво, прячась за слова «друг» и «тренировка». А по-настоящему. Как он понял, что любит Бокуто — не помнит когда, но знает, что сейчас. Как боялся и продолжал молчать. Как Цукишима вдруг стал для Бокуто непонятным раздражителем, а сегодня прямо сказал про ревность. Как Кенма — чёртов Кенма, который всё всегда знает раньше всех — вывалил на него правду, не оставив места для сомнений. Как Бокуто на глазах у всех бросил мяч и побежал к нему, даже не думая. Как сказал «это же Куроо» — и для него это было ответом на все вопросы. Отец слушал. Не перебивал. Только иногда кивал, и в его глазах мелькало что-то похожее на тихую, сдержанную улыбку. Когда Куроо закончил, на кухне повисла тишина. — Ты хочешь знать моё мнение? — уточнил отец. — Да. Отец взял чашку, сделал глоток, поставил обратно. Посмотрел на сына — долгим, спокойным взглядом, от которого у Куроо всегда было чувство, что его видят насквозь. Не осуждают. Просто видят. — Знаешь, — начал он, — я ведь тогда сказал тебе: «Ты вроде и не против был». Помнишь? Куроо кивнул. — И ты согласился. И это уже было смело. Но сегодня ты сделал кое-что ещё более смелое. Ты рассказал мне всё это. Не утаил. Не свернул в шутку. Ты назвал вещи своими именами. Хотя бы здесь, на этой кухне. Он помолчал. — Цукишима этот... он умный парень. И он прав. Твой Бокуто ревнует. Не потому что ты разговаривал с кем-то другим — а потому что боится. Так же, как ты. Он, может, и не понимает до конца, что с ним происходит, но его тело, его поступки — они говорят за него. Он побежал к тебе раньше, чем подумал. Понес на руках раньше, чем спросил. Потому что когда человеку настолько не всё равно — он не думает. Он просто действует. — Но я... — начал Куроо. — Ты боишься, что он не ответит. Или ответит не так. Или дружба разрушится. — Отец покачал головой. — Сын, дружба, которая может разрушиться от правды, — это не дружба. Это уже что-то другое. И судя по тому, что ты мне рассказал, у вас уже давно не просто дружба. Вы оба просто боитесь это назвать. Но все вокруг уже назвали за вас. Тренер. Кенма. Этот Цукишима. Даже я, хотя видел вас вместе всего один раз. Один раз, Куроо. И мне хватило. Куроо опустил голову. Ладони сжались в кулаки на коленях. — А если я ошибаюсь? Если все ошибаются? — Тогда ты хотя бы перестанешь мучить себя неизвестностью. Это тоже чего-то стоит. Отец встал, собрал тарелки, отнёс в раковину. Уже оттуда, не оборачиваясь, добавил: — Но ты не ошибаешься. Я видел, как он на тебя смотрел. Он смотрел так, будто ты — единственное, что было в фокусе. Весь зал размыт. Только ты. Куроо поднял голову. — Ты правда так думаешь? Отец обернулся. Усмехнулся — тепло, по-доброму. — Я думаю, что пора тебе уже поговорить с этой совой. Пока она не начала сверлить взглядом и меня. Куроо не выдержал — рассмеялся. Хрипло, коротко, но искренне. Впервые за долгое время внутри не было тяжести. Только лёгкий, почти невесомый страх — и огромное, переполняющее тепло. — Спасибо, пап. — На здоровье, — отец вытер руки полотенцем. — И Куроо? — Да? — Когда поговоришь — пригласи его на ужин. Хочу познакомиться с парнем, который носит моего сына на руках, официально. Куроо закатил глаза, но уши предательски покраснели. — Разберёмся, — буркнул он. — Вот и разберись. А я пока чай допью.

***

Тренировка закончилась, и зал постепенно пустел. Куроо выждал момент, когда Бокуто — взъерошенный, раскрасневшийся, с полотенцем на плече — направился к выходу, и шагнул к нему, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично: — Бокуто. Погуляем? Тот развернулся мгновенно, и на его лице расцвела широкая, почти ослепительная улыбка. — С тобой? Конечно! И в этот момент со стороны раздалось. — Наконец-то, — протянул Цукишима, даже не пытаясь скрыть язвительную интонацию. Он стоял у скамейки, уже переодетый, и поправлял очки. — Вот же балбесы, — донеслось от тренера Некомы, который собирал планшет с записями. Он даже не посмотрел в их сторону — но уголок его рта чуть дёрнулся. — Вот же морока, — выдохнул Яку, устало потирая переносицу. Он уже не злился — скорее, смирился со своей участью наблюдать этот цирк. — Хоть кто-то умный, — негромко, почти про себя, произнёс Акааши. Он стоял у двери, ожидая Бокуто, но теперь, кажется, передумал. Кивнул Куроо — коротко, уважительно — и отвернулся. Бокуто оглянулся на них, всё ещё улыбаясь. — Чего это они? — Понятия не имею, — соврал Куроо и потянул его за рукав. — Пошли. В парке было тихо. Солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь листву тёплыми оранжевыми пятнами. Они свернули с главной аллеи на узкую дорожку, уводящую вглубь, под кроны старых клёнов. Воздух здесь был гуще, прохладнее, пах прелыми листьями и близкой осенью. Бокуто шёл рядом и рассказывал — о новой комбинации, которую они отрабатывали с Акааши, о том, как мяч ложился точно в ладонь, о том, что надо бы ещё поработать над углом. Куроо слушал вполуха, кивал, вставлял редкие «угу» и «да ладно». Но сам смотрел не на дорогу — на Бокуто. На то, как тот размахивал руками. Как у него горели глаза. Как он то и дело сбивался с шага и забегал чуть вперёд, а потом возвращался, будто не мог долго идти по прямой, когда внутри столько энергии. И время от времени — Куроо уже сбился со счёта — Бокуто вдруг замолкал на полуслове и спрашивал: — Нога как? Не болит? — Нормально, — отвечал Куроо в пятый раз. — Точно? А ты мазь втирал? А бинт поменял? Ты не устал? Может, присядем? — Бокуто. — Что? — Я в порядке. Честно. — Ну ладно, — Бокуто вздыхал с таким облегчением, будто ему только что сообщили, что операция прошла успешно. И через минуту опять: — А ты не замёрз? Ветер поднялся. Может, тебе куртку дать? Куроо остановился. Бокуто сделал ещё шаг, заметил, что Куроо не идёт, и тоже остановился. Развернулся. Посмотрел — всё с той же обеспокоенной готовностью, будто в любую секунду ожидал, что Куроо опять упадёт, и тогда надо будет ловить, нести, бежать. — Что? Нога? Я же говорил! — Нога в порядке. Бокуто, послушай. Бокуто замер. Что-то в голосе Куроо заставило его замереть — не как перед прыжком, а как перед чем-то совсем другим. Незнакомым. Важным. Солнце пробилось сквозь листву и упало им обоим на плечи. Где-то вдалеке шумели машины. А здесь, в парке, было тихо. — Я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс Куроо. И внутри у него всё сжалось. Но он не отвёл взгляда. Куроо собирался подойти издалека. Мягко. Обтекаемо. Может, даже с какой-нибудь философской подводкой про дружбу, про то, как люди иногда сближаются, про то, что он заметил кое-что странное. Но чем дольше он смотрел на Бокуто — встревоженного, готового в любую секунду нестись за льдом, мазью и подушкой, — тем яснее понимал: все эти обходные пути не для них. Не для человека, который бросил мяч. Не для человека, который сказал «это же Куроо» так, будто это всё объясняло. Поэтому он просто спросил. Прямо. Как в волейболе — хороший пас, ровно в руки: — Бокуто. Почему ты тогда сказал «это же Куроо»? Бокуто застыл. Не как в игре — когда замираешь на долю секунды, чтобы оценить траекторию мяча. А совсем. Целиком. Даже руки, которые обычно ни секунды не лежали спокойно, вдруг опустились и замерли вдоль тела. Он стоял посреди парковой дорожки, в пятнах закатного света, и смотрел на Куроо так, будто его только что спросили не о трёх словах, а о чём-то огромном, что он носил внутри и не знал, как достать. — Я... — начал он. И осёкся. Набрал воздуха. Выдохнул. Куроо ждал. Не торопил. Видел, как Бокуто хмурится — не сердито, а сосредоточенно, словно пытается расшифровать что-то в самом себе. Как его пальцы чуть сжимаются и разжимаются. Как он открывает рот, закрывает и снова открывает. — Я не знаю, — сказал он наконец. Честно. Просто. — Я правда не знаю, почему так сказал. То есть... я знаю, но не знаю, как объяснить. Ну, словами. Это просто вырвалось. Потому что это правда. Он шагнул ближе — неосознанно, наверное. — Ты очень важен, Куроо. Очень. Когда ты упал, у меня внутри всё оборвалось. Я даже не думал. Я вообще не думал. Я просто... ты был на полу, а потом ты был у меня на руках, и я не помню, как это вышло. А когда они спросили — ну, там, в зале, — «почему ты его понёс», я не понял вопроса. Потому что это был ты. А если это ты, то какие вообще могут быть вопросы? Он замолчал. Опустил голову. Потом поднял — и в его глазах горело что-то отчаянное, решительное. Как перед самой сложной подачей в матче, когда от тебя зависит всё. — Я хотел молчать, — сказал он глуше. — Честно. Я собирался. Я боялся, что если скажу, ты отстранишься. Что дружба разрушится. А дружбу с тобой я терять не хочу. Ни за что. Ты... ты Куроо. Он вдохнул — глубоко, прерывисто — и выпалил, глядя прямо в глаза: — Но чего молчать-то уже, да? Ты спросил. Я отвечу. Только ты потом не... не разрушивай ничего, ладно? Я влюбился. По уши. Ещё год назад. В парке было тихо. Где-то вдалеке шумели машины. Ветер тронул листву над их головами, и несколько жёлтых листьев сорвались с веток и закружились в воздухе. Куроо стоял и смотрел. На Бокуто. На его сжатые кулаки. На то, как он ждёт ответа — словно приговора. И всё, что было внутри — страх, сомнения, месяцы молчания, — вдруг схлынуло, как волна. Оставив только одно. Он сделал шаг. Ближе. Ещё ближе. На расстояние, с которого уже нельзя было притворяться, что они просто друзья. — Бокуто, — сказал он. — Ты идиот. Бокуто моргнул. — Ты правда думаешь, что я позвал тебя гулять, чтобы разрушить дружбу? — Я... ну... а зачем? Куроо усмехнулся. И ответил — честно, как на подаче, когда мяч ложится точно в ладонь: — Год назад? А у меня — даже не помню когда. Может, с самого начала. Куроо смотрел на него — на этого шумного, несносного, невозможно искреннего Бокуто, который только что, запинаясь и боясь, вывалил ему всю душу. Который год носил это в себе и молчал — так же, как и он сам. Который сказал «не разрушивай ничего» так, будто Куроо был для него дороже всего на свете. И что-то внутри Куроо щёлкнуло. — Знаешь что, Бокуто? — сказал он, и голос прозвучал хрипло, но уже без дрожи. — Ты тот ещё придурок. Бокуто открыл рот, чтобы то ли обидеться, то ли возразить, то ли спросить «за что?», но не успел. Потому что Куроо взял его за футболку — вот так просто, сгрёб в кулак ткань на груди, — потянул на себя и поцеловал. Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Только губы — горячие, сухие, чуть обветренные после тренировки, — и сердце, колотящееся где-то в горле. Бокуто замер. На секунду. На две. На целую вечность, сжатую в одно мгновение. А потом его руки — те самые, что несли Куроо через весь зал, — взлетели и обхватили его лицо. Осторожно. Неуверенно. Будто он всё ещё не верил, что это происходит. Будто Куроо мог исчезнуть, растаять, оказаться сном. Но Куроо был настоящим. Его губы были настоящими. И Бокуто, издав какой-то сдавленный, полузадушенный звук — не то смех, не то всхлип, не то всё сразу, — наконец ответил. Он целовался так же, как играл в волейбол: честно, без оглядки, вкладывая всего себя. Его пальцы дрожали, зарываясь в волосы Куроо, а сам он, кажется, забыл, как дышать. Когда они наконец отстранились — оба запыхавшиеся, с гулко бьющимися сердцами, — Бокуто посмотрел на Куроо. Его глаза блестели. В них было всё: радость, неверие, облегчение и что-то огромное, бесконечное, чему он пока не мог подобрать названия. — Куроо, — выдохнул он. — Ты... ты... ты тоже? Серьёзно? — Нет, Бокуто, — Куроо усмехнулся, всё ещё держа его за футболку, — я поцеловал тебя просто так. Из спортивного интереса. — Но я же... я думал... год... — А я дольше, — перебил Куроо. — Так что заткнись и дай я тебя ещё раз поцелую. И Бокуто — впервые в жизни, наверное, — послушно заткнулся.

***

Дверь открылась тихо, но отец всё равно услышал. Он сидел в гостиной с книгой — той самой, которую читал уже вторую неделю, — но, судя по тому, что страница была та же, что и вчера, мысли его были заняты совсем другим. Ждал. Куроо вошёл в комнату, и отец сразу всё понял. Не по словам — Куроо ещё ничего не сказал. Даже не по улыбке — хотя улыбка была, и совсем не та, что обычно. Не ленивая, не снисходительная, не капитанская. А какая-то... мягкая. Светлая. Довольная. Так улыбается человек, который наконец-то перестал носить в груди камень и только что с облегчением выдохнул. Отец закрыл книгу. Отложил на подлокотник. Сцепил руки на коленях и посмотрел на сына с выражением, в котором смешались тепло, любопытство и лёгкая, едва заметная улыбка. — Ну? — спросил он просто. Куроо стянул толстовку, бросил на спинку стула, прошёл к дивану и рухнул рядом. Секунду помолчал. А потом сказал — глядя в потолок, но всё ещё улыбаясь: — Ты был прав. — Я много в чём был прав, — заметил отец. — Уточни. — Во всём. Про него. Про меня. Про «не просто дружба». — Куроо повернул голову и встретился с отцом взглядом. — Я поговорил с ним. Вернее, сначала он поговорил. А потом я его поцеловал. Отец приподнял бровь. Не осуждающе — скорее, с уважением. — Прямо так? Без подготовки? — Он сказал, что влюбился в меня год назад и боялся разрушить дружбу. — Куроо хмыкнул. — Я решил, что после такого слов уже не нужно. Он, конечно, придурок. Но мой. — Логично, — кивнул отец. — Давно пора было. Куроо рассмеялся — легко, свободно, совершенно по-новому. Отец смотрел на него и видел перемену, которую ждал, кажется, уже очень давно. Его сын всегда был собранным, ответственным, острым на язык и непробиваемым снаружи. А сейчас перед ним сидел просто счастливый парень, который только что признался в любви и ему ответили взаимностью. — Значит, ужин, — сказал отец. — Что? — Ты обещал пригласить его на ужин. Официально. Помнишь? Куроо закатил глаза, но уши предательски порозовели. — Пап, может, не сразу? Дадим ему прийти в себя? — Он год ждал, пока ты соизволишь что-то понять, — отец взял книгу и снова открыл на той же странице. — Думаю, ужин он переживёт. Зови в субботу. Я приготовлю рыбу. Куроо покачал головой, всё ещё улыбаясь. И почему-то эта простая фраза — «я приготовлю рыбу» — вдруг добила его сильнее всех признаний. Потому что это означало, что отец принял. Одобрил. И уже вписал Бокуто в их жизнь — вот так просто, будто это всегда было очевидно. — Ладно, — сказал он, вставая. — В субботу так в субботу. Но если он опять начнёт орать «хэй-хэй-хэй» на всю квартиру, ты сам это предложил. — Переживу, — отец усмехнулся, не отрываясь от книги. — Я многое пережил. В том числе тот момент, когда он внёс тебя на руках и сказал, что ты лёгкий. Куроо замер на полпути к своей комнате. — Ты это до конца жизни мне припоминать будешь? — До конца жизни, — подтвердил отец. — Спокойной ночи, сын. — Спокойной, пап. Куроо ушёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Улыбка всё ещё не сходила с лица. Телефон в кармане завибрировал — сообщение от Бокуто. Всего три слова: «Я всё ещё не верю.» Куроо набрал ответ: «Привыкай. И кстати. В субботу ужин у нас. Отец готовит рыбу.» Ответ пришёл мгновенно — гирлянда эмодзи, восклицательных знаков и совершенно безумное «ХЭЙ-ХЭЙ-ХЭЙ» заглавными буквами. Куроо засмеялся в голос и не стал себя останавливать. В конце концов, он это заслужил.

***

Школьный коридор гудел утренней суетой — ученики спешили на уроки, хлопали дверцами шкафчиков, перекрикивались через головы. Куроо шёл не торопясь, засунув руки в карманы, и даже школьная толпа не могла сбить с его лица это новое, почти забытое выражение — спокойное, расслабленное, довольное. Он был всё тем же Куроо Тетцуро. Капитаном. Острословом. Человеком с ленивой ухмылкой и цепким взглядом. Но что-то в нём сегодня было иначе. Что-то в том, как он двигался. Как щурился на утреннее солнце, льющееся из окон. Как уголки его губ сами собой приподнимались, даже когда он ни с кем не говорил. Лева заметил его первым. — КУРОО-САН! — его голос разнёсся по всему коридору, заставив нескольких первогодок вздрогнуть. — КАК ПРОШЛА ВСТРЕЧА?! Повисла секундная тишина. Кто-то обернулся. Кто-то замер с открытым ртом. Яку, оказавшийся рядом с Левой — кажется, они как раз шли с одного урока, — не раздумывал ни секунды. В его руке материализовался учебник по математике, и он с размаху приложил им Леву по затылку. Звук вышел глухой, но внушительный. — Заткнись! — прошипел Яку, покраснев до кончиков ушей. — На весь коридор орёшь, придурок! — А что я такого сказал?! — Лева потер затылок, искренне не понимая, в чём его вина. Куроо остановился. Посмотрел на них — на красного Яку, на озадаченного Леву, на десяток любопытных глаз вокруг. И ответил — легко, без тени смущения, всё с той же новой, расслабленной улыбкой: — Всё прошло отлично. Яку замер. Его рука с учебником зависла в воздухе. Он вгляделся в лицо Куроо — в это «отлично», которое явно означало куда больше, чем просто «мы погуляли и разошлись по домам». — Погоди, — медленно произнёс он. — Отлично — это... отлично-отлично? Или просто отлично? Куроо лениво пожал плечами. — Отлично-отлично. Лева просиял, всё ещё потирая затылок: — Я же говорил! Я говорил, что они... — ЛЕВА, ЗАТКНИСЬ! — хором рявкнули Яку и подошедший откуда-то Ямамото. Но Куроо уже шёл дальше по коридору, оставляя за спиной нарастающий гул обсуждений. Яку что-то шипел Ямамото. Ямамото размахивал руками и, кажется, говорил «я знал, я всегда знал». Лева пытался выяснить, что именно он такого сказал. А где-то позади, у окна, Кенма, который всё это время стоял в стороне и делал вид, что его здесь нет, чуть заметно усмехнулся и перешёл на следующий уровень в своей игре. День только начинался, а слухи по школе Некомы уже бежали впереди Куроо. Но ему было всё равно. Он был доволен. И это не укрылось ни от кого. Тренировка Некомы шла в обычном ритме — разминка, отработка, учебная игра. Но сегодня что-то было иначе. И это «что-то» исходило от их капитана. Куроо играл идеально. Не хорошо. Не отлично. Идеально. Каждый блок вставал точно в тайминг. Каждая передача ложилась ровно туда, куда нужно. Он читал игру на два шага вперёд, двигался быстро и чётко, и на его лице играла та самая ленивая, уверенная ухмылка, которая всегда означала одно: он в форме. В лучшей форме. В той, которую команда видела разве что перед самыми важными матчами. Яку, наблюдавший с задней линии, пробормотал себе под нос: «Это что с ним такое?», но спрашивать вслух не стал. Кай только переглянулся с Фукунагой и пожал плечами. Кенма, разумеется, всё понимал — и молчал, лишь чуть быстрее обычного нажимая кнопки на консоли в перерыве. Тренер тоже заметил. Он стоял у края площадки, скрестив руки, и следил за игрой с тем особым, прищуренным вниманием, которое всегда предвещало какую-нибудь колкость. Когда Куроо в очередной раз поставил глухой блок и мяч с грохотом приземлился на стороне условного противника, тренер негромко, но отчётливо произнёс: — Куроо. Я надеюсь, ты так же будешь играть и против своего парня. А то проиграть Фукуродани не хотелось бы. Тренировка не остановилась. Мяч всё ещё был в игре. Но несколько голов одновременно повернулись к тренеру. Кто-то споткнулся. Кто-то пропустил подачу. Куроо выпрямился, повёл плечом и посмотрел на тренера — прямо, спокойно, всё с той же ухмылкой. — Парень не простит мне, если я буду играть против него в полсилы, — сказал он. — Так что не волнуйтесь. Повисла пауза. А потом — хором, на разные голоса, от баса Ямамото до удивлённого вскрика Левы — команда Некомы выдохнула: — ЧТО?! Мяч, забытый кем-то, упал на пол и покатился к скамейке. Яку замер с открытым ртом. Кай часто заморгал. Ямамото выглядел так, будто ему только что сообщили, что волейбол отменяется навсегда. Лева, кажется, пытался переспросить, но не мог сформулировать вопрос. Инуока уронил бутылку с водой. Даже Фукунага, который обычно не менялся в лице, приподнял бровь. — Парень? — переспросил Яку, и его голос прозвучал подозрительно тонко. — Ты сказал «парень»? Твой парень? Бокуто? — Ну да, — Куроо пожал плечами. — А что? — «А что»?! — взорвался Ямамото. — Ты когда успел?! Вчера же ещё ничего не было! Или было? Что мы пропустили?! — Я же говорил, встреча прошла отлично, — Куроо растянул губы в улыбке. — Вы просто не уточнили, в каком смысле. Кенма, сидевший на скамейке, не поднял головы от консоли. Но уголки его губ чуть дрогнули — кажется, это была самая широкая улыбка, которую он когда-либо позволял себе на людях. Тренер только вздохнул, потирая переносицу, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ладно, — сказал он. — Раз уж ты теперь в такой форме, продолжаем. Играйте. И чтоб никаких поблажек этому... твоему парню. Понял? — Так точно, — отозвался Куроо и вернулся в игру. Команда ещё пару минут переваривала новость. Но когда Куроо в следующем розыгрыше поставил такой блок, что мяч отскочил едва ли не в потолок, все как-то разом решили: пусть что угодно делает, лишь бы играл так же.

***

Пятничная совместная тренировка обещала быть насыщенной. Четыре команды в одном зале — Некома, Фукуродани, Карасуно и ещё одна школа из соседнего района. Воздух уже гудел от стука мячей, криков и топота кроссовок. Хината, разумеется, с порога прилип к Бокуто и теперь скакал вокруг него, засыпая вопросами о технике удара, о траектории, о разбеге, о том, как правильно бить по мячу, чтобы он летел вот так, а не вот так. Бокуто, польщённый вниманием, охотно размахивал руками и что-то объяснял, то и дело срываясь на громкое «хэй-хэй-хэй». А потом дверь в зал открылась, и вошла Некома. Бокуто осёкся на полуслове. Его лицо озарилось — не просто улыбкой, а чем-то гораздо большим, ярким, неудержимым. Он развернулся и, бросив Хинату с открытым ртом, побежал через весь зал. Прямо к Куроо. И прежде чем кто-то успел что-то сказать, прежде чем тренеры успели дать свисток, прежде чем Куроо сам успел сделать вдох, Бокуто схватил его за плечи, притянул к себе и поцеловал. Прямо на глазах у всех. В зале повисла мёртвая тишина. Бокуто отстранился — сияющий, взбудораженный, с огнём в глазах — и громко, на весь зал, объявил: — Я сегодня выложусь на полную! Готовьтесь проиграть! И убежал обратно к своей команде. Карасуно стояли как вкопанные. Хината замер с поднятой рукой, которой только что показывал какую-то траекторию, и медленно опустил её. Его глаза стали размером с волейбольный мяч. Кагеяма рядом с ним выглядел так, будто ему только что сообщили, что подачу теперь нужно делать ногой. Танака и Нисиноя синхронно разинули рты. Ямагути выронил бутылку. Даичи — капитан Карасуно, человек, который повидал многое, — медленно кашлянул в кулак. Рядом Сугавара сделал то же самое, только чуть громче. — Команда, — произнёс Даичи спокойным, чуть напряжённым голосом, — сосредоточьтесь на тренировке. — Мы сосредоточены, — пискнул Хината, всё ещё глядя в ту сторону, куда убежал Бокуто. — Просто... они... это... — Тренировка, Хината, — повторил Сугавара с обречённой улыбкой. Фукуродани отреагировали иначе. То есть почти никак. Коми проводил Бокуто взглядом и вздохнул. Сарукуи покачал головой. Акааши, стоявший с планшетом, на секунду прикрыл глаза, и на его лице промелькнула та особая, многолетняя усталость человека, который давно перестал спрашивать «зачем» и перешёл к стадии «просто прими это». — Наш ас вообще творит, что хочет, — негромко прокомментировал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Некома же... Яку даже не обернулся. Просто поправил напульсник. Кай вежливо отвёл глаза. Ямамото что-то буркнул про «опять эти двое», но без злости — скорее, как о погоде. Лева, кажется, даже не заметил, потому что пытался завязать шнурки. Фукунага молчал. Инуока вежливо кашлянул. Кенма, не отрываясь от консоли, тихо произнёс: — Быстро они. Куроо, всё ещё стоя на месте после поцелуя, облизал губы и усмехнулся. Его уши горели, но лицо выражало абсолютное, непробиваемое спокойствие. — Чего встали? — бросил он команде. — Тренировка. — Да, капитан, — хором отозвались Некома, и в их голосах не было ни капли удивления. Только смирение. И тренировка началась. Но ещё долго Хината ловил мячи лицом, потому что продолжал коситься то на Бокуто, то на Куроо. Даичи и Сугавара обменивались многозначительными взглядами. А тренер Некомы, стоя в углу, только вздохнул и сделал какую-то пометку в планшете — кажется, напротив графы «моральный дух команды». Хината подошёл к Кенме на ватных, негнущихся ногах. Его глаза всё ещё были размером с волейбольный мяч, а рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Он дёрнул Кенму за рукав — не сильно, но настойчиво, совсем как тогда, когда требовал научить его принимать подачу. — Кенма! Кенма, это что было?! — его голос сорвался на шёпот, но шёпот был таким громким, что его, наверное, услышали даже в другом конце зала. — Это же... Это же... Я не понял! Кенма не поднял головы от консоли. Его пальцы продолжали привычно скользить по кнопкам. — Что именно ты не понял? — Вот это вот всё! — Хината взмахнул руками так резко, что чуть не задел проходящего мимо Ямагути. — Бокуто-сан! Куроо-сан! Они... они... они что, встречаются?! — Да. — Но... но с каких пор?! — С недавних. — Кенма нажал ещё пару кнопок. На экране что-то взорвалось. — Но по факту — давно. Просто они оба тормозили. Хината замер. Его руки медленно опустились. На лице отразилась сложная работа мысли — та самая, которая обычно предшествовала его гениальным, но совершенно безумным идеям на площадке. — Так, — сказал он. — Так-так-так. Значит, когда Бокуто-сан понёс Куроо-сана на руках... — Это было не просто «помочь другу», — подтвердил Кенма. — А когда он сказал «это же Куроо»... — Тоже. — А когда они гуляли в парке... — Там они и признались. Хината схватился за голову. — Я думал, они просто очень хорошие друзья! Как мы с Кагеямой! Кенма на секунду оторвался от игры. Поднял глаза на Хинату. Посмотрел. И ничего не сказал — но в этом взгляде было столько всего, что Хината вдруг осознал: он, кажется, сморозил глупость. — Хотя нет, — поправился он, — мы с Кагеямой не целуемся. И он меня на руках не носил. И не говорил, что у него сердце остановилось. — Вот именно, — сказал Кенма и вернулся к игре. Хината ещё пару секунд постоял, переваривая. Потом его лицо медленно, но верно расплылось в широченной улыбке. — Это же круто! — заорал он. — Это суперкруто! Бокуто-сан и Куроо-сан! Они же как... как... как две суперсилы! Вместе! Представляешь, какие у них будут комбинации?! — Хината, — позвал Даичи с другого конца зала, и его голос звучал подозрительно спокойно. — Да?! — Тренировка. — А! Точно! — Хината дёрнулся и побежал обратно, но на полпути обернулся. — Кенма! Спасибо, что объяснил! — Я ничего не объяснял, — пробормотал Кенма, но его уже никто не услышал. А Хината до конца тренировки смотрел на Бокуто и Куроо с таким восторгом, будто они были не просто капитанами, а живыми легендами, сошедшими с плакатов. И, наверное, для него так оно и было.

***

Суббота. Вечер. Бокуто Котаро стоял перед дверью дома Куроо и не мог заставить себя позвонить. Он переминался с ноги на ногу, сжимая в одной руке букет — какой-то неловкий, слишком яркий, как и он сам, — а в другой коробку с десертом из кондитерской, которую ему порекомендовал Акааши. Акааши вообще много чего ему порекомендовал: быть вежливым, не кричать, не перебивать, не размахивать руками слишком сильно, не говорить «хэй-хэй-хэй» за столом. Бокуто честно пытался запомнить. И теперь стоял, повторяя про себя все правила, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он — Бокуто Котаро, ас Фукуродани, один из лучших нападающих страны, человек, который не боится ни блоков, ни подач, ни матч-болов, — боялся одного-единственного ужина. Потому что на кону было не очко в игре. На кону был Куроо. Вернее, его отец. Который, как сказал Куроо, «в целом нормальный, но смотрит так, будто видит насквозь». Дверь открылась. Куроо стоял на пороге — в домашней футболке, босиком, с ленивой ухмылкой на лице. Увидел букет. Увидел коробку. Увидел лицо Бокуто, на котором застыло выражение панической решимости. И улыбнулся шире. — Ты чего, с парада? — Это... это положено! — выпалил Бокуто. — Когда к родителям! Парня! Приходить! Надо цветы! И что-нибудь к чаю! Акааши сказал! — Акааши, значит, — Куроо покачал головой, но глаза у него были тёплые. — Заходи. Пап, мы пришли! Из глубины квартиры послышались шаги. Бокуто сделал шаг через порог, едва не споткнулся, поймал равновесие, выпрямился во весь свой немалый рост и замер, как солдат перед генералом. Отец Куроо вышел в коридор. Он был в рубашке — не парадной, но явно не домашней, — и выглядел спокойно. Доброжелательно. Но взгляд у него был тот самый, о котором предупреждал Куроо: цепкий, внимательный, видящий насквозь. Бокуто поклонился. Резко. Чуть ниже, чем, наверное, стоило. Букет качнулся в руке, коробка с десертом угрожающе хрустнула. — Здравствуйте! Я Бокуто Котаро! Парень вашего сына! Официально! Пришёл знакомиться! Очень рад! Спасибо, что пригласили! Это вам! Цветы! И десерт! К чаю! Он выпалил всё это на одном дыхании и замер, всё ещё в поклоне, протягивая букет и коробку перед собой, как подношение. Куроо прикрыл глаза и тихо, почти неслышно, рассмеялся. Отец — нет. Он выдержал паузу. Ровно на секунду дольше, чем было комфортно. А потом шагнул вперёд, аккуратно принял букет и коробку и сказал: — Здравствуй, Бокуто. Я много о тебе слышал. Проходи. Бокуто выпрямился. На его лице читалось облегчение пополам с ужасом: что значит «много слышал»? Что именно? Хорошее? Плохое? Про то, как он унёс Куроо на руках? Про «хэй-хэй-хэй»? Про всё сразу? — Разувайтесь, — добавил отец. — И не волнуйтесь так. Я не кусаюсь. — Я и не волнуюсь! — соврал Бокуто, снимая кроссовки и чуть не уронив при этом стойку для обуви. — Я совершенно спокоен. Абсолютно. Куроо, проходя мимо, легонько коснулся его плеча — мимолётно, успокаивающе. — Пойдём, спокойный ты наш. А то рыба стынет. Ужин проходил на кухне. Стол был накрыт просто, но уютно: запечённая рыба, овощи, рис, несколько мисок с соусами. Бокуто сидел напротив отца Куроо, и его спина была прямее, чем во время построения перед матчем. Поначалу он молчал. Просто ел — аккуратно, маленькими кусочками, так, как никогда в жизни не ел. Куроо, сидевший рядом, даже забеспокоился: он привык к Бокуто, который заглатывает рамен, как голодная сова, и требует добавки. А тут — тишина. Ложечка. Салфетка на коленях. Отец начал разговор первым. Спросил про волейбол — нейтрально, спокойно, как спрашивают о работе или учёбе. И тут Бокуто прорвало. Он заговорил. Сначала сдержанно. Потом — громче. Потом — с жестикуляцией. О том, как они готовятся к турниру. О том, как Куроо ставит блоки, которые невозможно обойти. О том, что Куроо — лучший связующий, и Некома с ним совсем другая команда, и вообще, если бы не Куроо, Фукуродани, наверное, не прогрессировали бы так быстро, потому что Куроо всегда придумывает что-то новое, и он такой... такой... — Бокуто, — тихо сказал Куроо. — Что? — Ты меня сейчас на руках не понесёшь, случайно? А то очень похоже по тону. Бокуто осёкся, покраснел и уткнулся в тарелку. Отец хмыкнул — но не осуждающе. Скорее, с интересом. — Значит, это правда, — сказал он, переводя взгляд с одного на другого. — То, что он тебя тогда на руках принёс. — Правда, — подтвердил Куроо. — Я даже не просил. — И не спрашивал разрешения, — добавил отец. Бокуто поднял голову. — Я не мог спросить, — сказал он. Голос прозвучал тише обычного, но твёрже. — Он упал. И я просто... я должен был. Понимаете? Отец посмотрел на него долгим взглядом. Тем самым. Видящим насквозь. Бокуто выдержал — не отвёл глаза, не заёрзал. Просто смотрел в ответ. — Понимаю, — сказал отец. И в его голосе прозвучало что-то, чего Бокуто не ожидал. Тепло. — Куроо повезло. Бокуто моргнул. — Нет, — сказал он, и в его голосе прозвучала абсолютная, непоколебимая уверенность. — Это мне повезло. Куроо поперхнулся чаем. Отец перевёл взгляд на сына и чуть заметно улыбнулся. Остаток ужина прошёл легко. Бокуто расслабился — настолько, насколько вообще мог расслабиться, — и уже к десерту вовсю рассказывал про Хинату, про его сумасшедшие прыжки и про то, как тот сегодня спрашивал у Кенмы, что происходит между ними. Отец слушал. Иногда задавал вопросы. Пару раз даже посмеялся — сдержанно, но искренне. Когда Бокуто наконец засобирался домой, уже стемнело. Куроо вышел проводить его до двери. — Ну? — спросил он, понизив голос. — Живой? — Вроде да, — выдохнул Бокуто. — Как думаешь, я не опозорился? Куроо оглянулся — отец убирал со стола в кухне и не смотрел в их сторону. Потом шагнул ближе, взял Бокуто за ворот куртки и коротко, легко поцеловал. — Ты был собой, — сказал он. — Это лучшее, что ты мог сделать. Бокуто улыбнулся — широко, ярко, той самой улыбкой, которую Куроо любил больше всего. — Тогда я приду ещё? — Куда ты денешься. Когда дверь закрылась, Куроо вернулся на кухню. Отец стоял у раковины и, не оборачиваясь, произнёс: — Он хороший. — Я знаю, — ответил Куроо. — И он тебя любит. Это видно. — Я тоже знаю. Отец обернулся. Посмотрел на сына — и впервые за вечер улыбнулся открыто, по-настоящему. — Тогда я рад. Но рыбу в следующий раз готовит он. Посмотрим, что из этого выйдет. Куроо засмеялся и пошёл к себе. На телефоне уже горело сообщение от Бокуто: «Я иду домой и всё ещё не верю. Твой папа классный. Ты ещё более классный. Я самый счастливый. ХЭЙ-ХЭЙ-ХЭЙ». И ниже — гирлянда эмодзи. Совы. Сердечки. И почему-то волейбольный мяч. Куроо улыбнулся и написал в ответ: «Я тоже. Иди домой, придурок. Завтра тренировка». Придурок. Его придурок. Теперь — официально. И для отца, и для команд, и для всего мира.