Золотая клетка

***

Особняк семьи Чон спал, укутанный предрассветным туманом, но в комнате на втором этаже сна не было. Здесь пахло мускусом, разгоряченными феромонами и запретным, почти животным желанием. Тяжелые шторы были наглухо задернуты, но даже если бы их распахнули — никто не увидел бы того, что происходило на широкой кровати с балдахином. Потому что хозяин этой спальни скорее вырвал бы любопытному глаз, чем позволил кому-то подсмотреть за его сокровищем. Чимин скакал на члене Чонгука, откинув голову назад, к влажной от пота шее стекали прядки розовых волос. Тонкие пальцы омеги упирались в стальной пресс альфы, ноги дрожали от напряжения, но он не смел замедлиться. Не тогда, когда большие ладони мужа впиваются в его бёдра, оставляя фиолетовые синяки поверх вчерашних, и направляют каждое движение с грубой, властной силой. — Глубже, — прорычал Чонгук снизу. Голос альфы — низкий, прокуренный, полный той пугающей одержимости, которая заставляла сердце Чимина сжиматься в болезненном восторге. Чонгук не просил. Он требовал. Его кадык дернулся, когда Чимин послушно насадился до самого основания, впуская разбухший узел так глубоко, что перед глазами поплыли белые искры. Чонгук застонал — гортанно, хрипло срывая с губ его имя: — Чимин... мой Чимин. Это не было простым стоном удовольствия. Это было утверждение собственности. Заклинание. Молитва демона, который обрёл своего святого и намерен держать его на этом алтаре вечно. Прошло уже больше года с их свадьбы. Тринадцать месяцев. Чимин думал, что после медового периода одержимость супруга немного остынет, станет ручной, уютной, как у всех нормальных пар. Но Чонгук не умел «нормально». С каждым новым днём он любил Чимина только яростнее, жёстче, глубже — до полного опустошения, до животного насыщения. Его любовь не была ручной. Это была стихия, которая сжигала всех, кто пытался встать между ними. А врагов у этого брака хватало даже здесь, в родовом гнезде Чонов. За стеной, в своих холодных покоях, наверняка уже проснулась мачеха Чонгука — госпожа Юн. Чимин буквально кожей чувствовал её волчий взгляд, даже сквозь бетон и мрамор. Она ненавидела их обоих: пасынка — за то, что тот выжил и вырос в угрозу её положению, и Чимина — за то, что безродный омега-сирота посмел запятнать «чистоту» семейного древа. А внизу, в своей девичьей спальне, спала Лиза — сводная сестра Чонгука. Она была моложе, красивее своей злой матери и гораздо опаснее. Её ненависть к Чимину была особого, липкого сорта. Лиза любила Чонгука не как брата. Она смотрела на него так, как голодный смотрит на запертый деликатес. И когда альфа впервые привел в дом Чимина — заплаканного, тонкокостного, нищего студента без роду и племени, — в глазах Лизы поселилось обещание мести. Но Чимин знал, что, пока Чонгук рядом, ему ничего не грозит. Альфа был его стеной, его мечом, его безумным стражем. В его обществе Чимин чувствовал себя одновременно и заточенным в золотую клетку, и единственным королём вселенной. — Чонгук... — прохрипел Чимин, теряя ритм. Узел внутри распухал, причиняя сладкую, почти невыносимую боль. Омега чувствовал, как член альфы пульсирует, входя в него до упора, задевая простату и выбивая из легких жалобные стоны. — Только я. Только во мне, — прошептал Чимин, зная, какое магическое действие имеют эти слова. Реакция была мгновенной. Чонгук издал рваный, звериный рык, перехватывая инициативу. Мощным рывком он подмял Чимина под себя, вжимая лицом в смятые шёлковые простыни. Омега прогнулся в спине, позволяя альфе снова войти — грубо, глубоко, заполняя до отказа. — Всегда только ты, — прорычал Чонгук ему в затылок, опаляя горячим дыханием. — Ты — моя единственная слабость, Чимин. И ради тебя я уничтожу любого, кто попробует нас разлучить. Толчки стали резче, безжалостней. Хлопки кожи о кожу разносились по комнате под аккомпанемент скрипа кровати и сдавленных стонов Чимина. Чонгук навалился сверху, переплетая свои пальцы с пальцами омеги, фиксируя его в позе полной капитуляции. Он был везде — в лёгких, под кожей, в мыслях. Когда разрядка накрыла их, Чонгук кончил глубоко в лоно омеги, изливаясь обильно и не сдерживая животного стона. Чимина трясло от собственного оргазма, перетекающего в сухое изнеможение. Сперма альфы, горячая и густая, вытекала из него, пачкая бёдра и простыни, но Чонгук не спешил выходить. Он остался внутри, всё ещё пульсируя, всё ещё дыша тяжело в плечо своего мужа. — Мой, — прошептал он, и его язык прочертил влажную дорожку по позвоночнику Чимина, собирая солёный пот. — Скажи мне. — Твой, — выдохнул Чимин, почти теряя сознание от смеси боли и экстаза. — Только твой, Чонгук... В этот момент дверная ручка едва слышно дернулась снаружи. Кто-то стоял в коридоре и слушал. Чонгук медленно, по-звериному улыбнулся в темноте и сильнее прижал к себе своё сокровище. Пусть слышат. Особняк его отца — лишь временное пристанище на пути к их собственному миру. И если для того, чтобы уберечь Чимина от хищной мачехи и завистливой Лизы, придётся сжечь этот дом дотла — Чонгук не раздумывая чиркнет спичкой. Старый господин Чон, спокойно доживающий свои 68 лет на нижнем этаже, даже не подозревал, что под его крышей живёт не сын, а монстр, готовый ради любви уничтожить весь мир. Чимин уснул быстро — слишком вымотанный, слишком опустошённый, чтобы даже пошевелиться. Его тело, покрытое испариной и следами зубов, безвольно раскинулось на смятых простынях. Розовые волосы разметались по подушке нимбом, ресницы подрагивали во сне, а приоткрытые губы были влажными и припухшими от поцелуев. Красивый. До боли. До безумия. Чонгук не смог удержаться. Он снова навис над спящим омегой, вглядываясь в безмятежное лицо, и его член снова налился кровью — тяжело, требовательно. Это было выше его сил. Чимин принадлежал ему каждую секунду, бодрствовал он или спал. Альфа осторожно развёл стройные бёдра мужа, устраиваясь между ними, и снова вошёл — медленно, но до упора, растягивая всё ещё влажное, податливое нутро. Спящий Чимин тихо всхлипнул, тело инстинктивно приняло вторжение, привыкшее за год с лишним брака к постоянному присутствию альфы внутри. Чонгук двигался размеренно, глубоко, вглядываясь в лицо мужа, целуя его сомкнутые веки, уголки губ, безвольную шею. Это была не похоть — это была потребность подтвердить власть, убедиться, что Чимин здесь, тёплый, живой, его. — Ты даже не представляешь, — прошептал Чонгук, делая очередной глубокий толчок и целуя спящего мужа в губы, — как долго я тебя ждал. Флешбек: Чонгуку было двадцать семь. Он сидел в дорогом ресторане с деловыми партнёрами отца, скучающе глядя в панорамное окно, когда заметил его. Чимин стоял под дождём на автобусной остановке — худой, в дешёвой промокшей толстовке, с рюкзаком, полным учебников. Он не пытался спрятаться от ливня. Просто стоял, подставив лицо каплям, и улыбался чему-то своему. В тот момент Чонгук забыл, как дышать. Он не смог бы объяснить, что именно его зацепило. Красота? Безусловно. Но было что-то ещё — какая-то хрупкая, невинная нежность, которой сам Чонгук был лишён с детства. Омега выглядел так, будто мир ещё не успел его испортить. Чонгук не пошёл за ним в тот день. Но нанял человека, который к вечеру уже знал о Чимине всё. Его звали Пак Чимин. Двадцать лет. Сирота. Выпускник детского дома номер семь в Пусане. Перебрался в Сеул поступать в университет. Подрабатывал в кофейне и ночами мыл полы в круглосуточном магазине. Друзей почти не было — только какая-то девушка по имени Хали, которая вечно одалживала у него деньги и никогда не отдавала. Чонгук изучал его жизнь, как хищник изучает повадки добычи. Он знал расписание омеги лучше, чем собственное. Знал, что Чимин любит клубничное молоко и боится грозы. Знал, что у него аллергия на пыльцу и что он плачет, когда думает, что никто не видит. Два месяца он просто наблюдал. Фотографии с камер наблюдения заполняли отдельную папку в его телефоне. Чимин, смеющийся над книгой. Чимин, засыпающий над конспектами. Чимин, одинокий и прекрасный в своей беззащитности. Чонгук убеждал себя, что это просто интерес. Но когда увидел, как какой-то альфа в кофейне слишком долго смотрит на Чимина, — сломал незнакомцу руку той же ночью в подворотне. Это была не симпатия. Это была одержимость. Он познакомился с Чимином «случайно». Подстроил встречу в книжном магазине, куда омега заходил каждую среду. Представился обычным офисным работником — никаких упоминаний о семье Чон, о деньгах, о влиянии. Чимин поначалу стеснялся. Он не верил, что такой альфа — высокий, уверенный, с внешностью модели — может искренне интересоваться никчёмным сиротой. Но Чонгук был терпелив. Он дарил цветы, провожал до дома, слушал бесконечные истории про универ и нелёгкую жизнь. Впервые в жизни Чимин чувствовал себя нужным. — Почему ты выбрал меня? — спросил он однажды, сидя на скамейке в парке и грея руки о стаканчик с клубничным молоком, которое Чонгук покупал ему каждый вечер. Чонгук посмотрел на него — тёмные глаза полыхнули чем-то опасным, но омега этого не заметил. — Потому что ты — единственное настоящее, что я видел в своей жизни, — ответил альфа. Чимин тогда растаял. Это случилось через месяц после знакомства. Они гуляли вдоль реки Ханган. Чимин замёрз, и Чонгук укутал его в своё пальто, притянув ближе. Омега поднял на него свои лучистые глаза — доверчивые, сияющие — и Чонгук не выдержал. Поцелуй вышел жадным, собственническим. Язык альфы проник глубоко, изучая, забирая, клеймя. Чимин тихо пискнул в чужие губы, но не отстранился — наоборот, прижался ближе, вцепившись пальцами в рубашку Чонгука. Когда они разорвали поцелуй, омега тяжело дышал, щёки горели румянцем, а в глазах плескалось первое осознание: этот альфа — особенный. Опасный. Не такой, как все. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, и это было обещанием. Приговором. Это случилось через три месяца после начала отношений. Чимин, наивный и добрый, не понимал, почему нельзя разговаривать с другими альфами. Для него это была просто вежливость — улыбнуться однокурснику, принять помощь с книгами, сказать «спасибо». Чонгук думал иначе. В тот вечер он пришёл в квартиру Чимина без предупреждения. Омега только открыл дверь — и тут же был впечатан спиной в стену. Глаза альфы полыхали тёмным пламенем ревности. — Ты улыбался ему, — прорычал Чонгук, сжимая запястья Чимина над головой. — Ты позволил ему к тебе прикоснуться. — Я просто... он просто помог с книгами, Чонгук, пожалуйста... Но альфа уже не слушал. Он грубо развернул омегу лицом к стене, задрал его домашнюю футболку и вошёл почти без подготовки — жёстко, глубоко, выбивая из Чимина крик, полный боли и шока. — Ты мой, — рычал Чонгук, вдалбливаясь в податливое тело. — Ты никому больше не улыбнёшься. Никто не посмеет к тебе прикоснуться. Ты понял? Чимин плакал, но кивал, не в силах сопротивляться. Его тело предало его — оно отвечало на грубость, принимало альфу глубже, сжималось вокруг члена в оргазме, которого омега стыдился. Именно в тот момент, лёжа обессиленным на полу своей квартиры с вытекающей из него спермой, Чимин впервые осознал: Чонгук далеко зашёл. Он не просто влюблён. Он одержим. Опасен. Но было уже поздно. Чонгук загнал его в угол, отрезал все пути к отступлению, и у Чимина не осталось никого, кроме него. Альфа умело играл на чувствах сироты, который всю жизнь мечтал быть нужным хоть кому-то. Они поженились через месяц после того случая. Чонгук не спрашивал. Он поставил перед фактом: Чимин станет его мужем. Колечко с бриллиантом, которое альфа надел на его палец, было больше похоже на ошейник. Но Чимин, всё ещё нежный, всё ещё беззлобный, убедил себя, что это любовь. Просто у Чонгука такая любовь — сильная, властная, поглощающая. Церемония была скромной. Из гостей — только семья Чонгука. Госпожа Юн демонстративно не смотрела на омегу. Лиза улыбалась слишком сладко, впиваясь ногтями в ладони под столом. Старый господин Чон равнодушно кивнул сыну и продолжил читать газету. Чимин чувствовал себя чужаком. Но когда Чонгук сжал его ладонь и прошептал «Ты теперь мой навсегда», — омега поверил. Настоящее: Чонгук наконец кончил — снова глубоко в спящего мужа, — и аккуратно вышел. Сперма потекла по бёдрам Чимина, пачкая простыни, но альфу это не волновало. Он наклонился и нежно поцеловал омегу в лоб. Со стороны детской послышалось тихое гуление. Чонгук накинул халат и бесшумно вышел в коридор. В детской, залитой мягким ночником, нянька почтительно склонила голову и отошла в сторону. В колыбельке лежал их сын — крошечный, с тёмными глазёнками и светлым пушком на голове, точная копия Чимина. Альфа взял ребёнка на руки с той же собственнической нежностью, с какой держал его отца. Чимин забеременел через три месяца после свадьбы. Это был не случайный подарок судьбы. Чонгук спланировал это так же тщательно, как и всё остальное. Подменил противозачаточные таблетки на витамины. Омега, наивный и доверчивый, ничего не заподозрил. — Ты никогда меня не покинешь, — прошептал тогда Чонгук, глядя на две полоски теста. — Теперь у тебя есть я, наш ребёнок и больше никого. Он сделал Чимина зависимым. Отрезал от мира, запер в золотой клетке, подарил ребёнка, которого омега любил до безумия. Теперь Чимин никуда не уйдёт — не потому что не хочет, а потому что некуда. Чонгук поцеловал сына в лобик и вернулся в спальню. Чимин всё ещё спал, свернувшись калачиком, и альфа лёг рядом, притягивая его к себе. — Ты моя душа, — прошептал он в розовые волосы. — И я уничтожу любого, кто попытается нас разлучить. Даже тебя самого.

***

Солнце только начинало сочиться сквозь плотные шторы спальни, когда Чимин поморщился и приоткрыл глаза. Голова была тяжёлой, а тело — непривычно липким. Он провёл ладонью по низу живота, нащупал уже подсохшие, но всё ещё влажные дорожки, и его щёки вспыхнули от стыда и возмущения. Чонгук снова сделал это. Пока он спал. — Ты опять кончил в меня, — прошептал Чимин севшим голосом, отталкивая тяжёлую руку альфы, что покоилась на его талии. Омега с трудом перевернулся на бок, лицом к мужу, и надул губы — обиженно, по-детски. — Я спал, Чонгук. Это ненормально, ты не можешь просто... использовать меня, когда я в отключке. Это... это свинство. Чонгук медленно открыл глаза. В них ещё плавал туман сна, но уже просыпалось что-то тёмное, голодное. Он не шелохнулся, позволяя Чимину выговориться, и только прожигал его взглядом. Когда омега замолчал, тяжело дыша, альфа протянул руку и сомкнул пальцы на его загривке. Рывок — и Чимин оказался притянут вплотную. Так близко, что чувствовал горячее дыхание на своих губах. — Ты мой, — произнёс Чонгук низким, вибрирующим голосом, в котором не было ни капли извинения. — Твоё тело, твой запах, твоя утроба, каждое твоё дыхание — всё это принадлежит мне. И никто не смеет это забирать. Даже ты сам. Хватка на шее усилилась. Чимин захрипел, но не отстранился — он давно привык к этой грубой ласке. Чонгук втянул носом запах у его метки и продолжил, опаляя кожу шёпотом: — Ты будешь со мной до самой старости, мой омега. Пока эти розовые волосы не станут седыми, пока наши кости не начнут скрипеть, пока смерть не придёт за нами обоими. Ты будешь рядом. Всегда. Пауза. Пальцы переместились с загривка на горло — не сжать, а просто очертить линию челюсти, как художник очерчивает контур своей картины. — Если ты сбежишь, я поймаю тебя. Как ловил всегда. Ты ведь помнишь, да, Чимин? Каждый раз. Чимин замер. Воспоминания нахлынули сами собой — яркие, болезненные, нестираемые. Когда Чимин вспоминал начало их отношений, он всё ещё чувствовал тепло в груди — предательское, глупое тепло. Всё действительно было идеально. Чонгук, высокий и красивый альфа с низким голосом и тёмными глазами, смотрел на него так, будто Чимин был восьмым чудом света. Он дарил цветы, забирал после смен в кофейне, помнил, что омега любит клубничное молоко и боится грозы. Чимин, сирота, никогда не знавший заботы, расцветал под этим вниманием, как засохший цветок под дождём. Он влюбился быстро и безоглядно. — Ты слишком хорош, чтобы быть настоящим, — прошептал Чимин однажды, лёжа на груди Чонгука в их первую ночь. Секс был нежным, почти благоговейным — альфа целовал каждый сантиметр его тела, готовил долго и терпеливо, пока омега не начал умолять. Чимин стонал в ответ на каждое движение, и ему казалось, что он парит. Чонгук тогда лишь усмехнулся и поцеловал его в макушку. — Я настоящий, малыш. И я никому тебя не отдам. Это были не просто слова. Это было предупреждение, которое Чимин не распознал. Всё изменилось постепенно, как закипающая вода — не замечаешь, пока не обожжёшься. Сначала Чонгук просто просил. «Не носи эту футболку, она слишком открытая». «Не общайся с тем однокурсником, он альфа и смотрит на тебя». Чимин, влюблённый и желающий угодить, соглашался. Ему даже нравилась эта забота — он чувствовал себя желанным, ценным. Но потом просьбы стали приказами. — Ты больше не работаешь в кофейне, — сказал Чонгук однажды вечером, садясь рядом с Чимином на диван. — Я не хочу, чтобы на тебя пялились посторонние. — Но мне нравится там работать... — Я сказал — нет. Чимин попытался возразить, но альфа резко притянул его за шею к себе и поцеловал — жёстко, властно, затыкая любые протесты языком. А потом трахнул прямо на диване, грубо и глубоко, не слушая возражений. Но тело Чимина предало его — он стонал, выгибался, насаживался на член альфы и кончил, выкрикивая имя Чонгука. Когда всё закончилось, омега лежал обессиленный, покрытый испариной, с вытекающей из него спермой, и чувствовал странное удовлетворение пополам со стыдом. — Видишь? — Чонгук погладил его по щеке. — Тебе нравится, когда я решаю за тебя. Ты мой, и я буду делать так каждый раз, когда ты забудешься. И он делал. Каждый запрет — на встречи, на одежду, на звонки — сопровождался сексом. Наказание смешивалось с наградой, и Чимин перестал понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Альфа забирал его на кухне, в душе, в машине — всегда грубо, всегда с рычанием «ты мой», и Чимин стонал в ответ, ненавидя себя за то, как сильно ему это нравилось. Чонгук упивался своим собственничеством, и омега чувствовал себя одновременно и пленником, и божеством. Но даже это не остановило Чимина от попыток сбежать. Первый побег. Первое серьёзное ограничение коснулось Хали. Чонгук просто удалил её номер с телефона Чимина и заблокировал во всех соцсетях. «Она тебе не друг. Она использует тебя», — отрезал альфа, не терпящим возражений тоном. — Она моя единственная подруга! — в отчаянии выкрикнул Чимин. — Больше нет. В ту ночь Чонгук трахнул его особенно жестоко — вдавил лицом в матрас, заломил руки за спину и брал, пока омега не сорвал голос от стонов и криков. Но даже сквозь оргазм, сквозь животное удовольствие, в Чимине тлела искра бунта. Он скучал по Хали, по её дурацким шуткам и ощущению, что в мире есть кто-то ещё, кому он небезразличен. Он сбежал через окно ванной на третьей неделе заточения. Встретился с Хали в маленьком кафе на окраине. Подруга обнимала его, говорила, что Чонгук — псих, что нужно обратиться в полицию. Но не прошло и часа, как дверь кафе распахнулась, и внутрь вошёл Чонгук. Он не кричал. Просто молча взял Чимина за руку, вывел из кафе и усадил в машину. Дома альфа приковал его наручником к батарее в спальне и не отстёгивал двое суток. Кормил с ложки, водил в туалет, а по ночам снова и снова брал — уже не в наказание, а с какой-то болезненной нежностью, шепча: «Ты когда-нибудь поймёшь, что я — единственный, кому ты нужен по-настоящему?» Чимин стонал в ответ, потому что не мог иначе. Второй побег. Прошёл месяц. Хали, которую Чонгук странным образом «простил» и снова позволил общаться, уговорила Чимина выбраться в клуб — «развеяться, пока твой цербер в командировке». Чимин сомневался, но обида на заточение и жажда свободы взяли верх. В клубе было душно, громко и пьяно. Чимин танцевал, смеялся, чувствуя себя почти нормальным. Хали подливала ему коктейли и подбадривала. А потом какой-то альфа — крепкий, наглый — прижал его к барной стойке и полез целоваться. Чимин замер, не успев оттолкнуть, как вдруг наглеца сдёрнули с него одним рывком. Чонгук. Его не должно было быть в городе. Но он был здесь — глаза горят, челюсть сжата. Он выволок того альфу на задний двор, и Чимин слышал глухие удары, хруст и крики. Потом всё стихло. Альфа вернулся с разбитыми кулаками, схватил омегу за шкирку и потащил к выходу. — Что ты с ним сделал? — прошептал Чимин дрожащим голосом. — Он больше ни к кому не пристанет. Позже Хали шепнула, что парня забили до смерти. Чимин не знал, правда ли это, но в ту ночь его рвало от ужаса, пока Чонгук держал его за волосы в ванной, а потом трахнул в душе — жёстко и властно, смывая кровь с кулаков. Чимин стонал, запрокинув голову под струи воды, и ненавидел себя за то, что снова кончил. Третий побег. После того случая Чимин ходил как призрак. Он боялся Чонгука, но боялся и себя — своего тела, которое предавало его каждый раз. Альфа стал ещё более параноидальным. Когда он увидел, как коллега Чимина по универу положил руку на плечо омеги, помогая с книгами, — сорвался окончательно. Дома он не стал слушать объяснений. Швырнул Чимина на кровать, сорвал одежду и взял его — насильно, грубо, игнорируя слёзы и мольбы остановиться. Чимин кричал не от удовольствия — от боли и унижения, но даже тогда его тело отозвалось, сжалось вокруг члена альфы и выплеснуло оргазм, который был худшим в его жизни. — Ты сам виноват, — шептал Чонгук, вдалбливаясь в него. — Ты заставляешь меня это делать. Ты мой, Чимин. Просто прими это. Этой ночью, дождавшись, когда альфа уснёт, Чимин выбрался из постели, натянул первое попавшееся и вылез через окно. Добрался до автовокзала, купил билет до Пусана — подальше от этого ада. Автобус уходил через два часа. Он сидел на скамейке, дрожа от холода и страха, и впервые за долгое время чувствовал, что может вырваться. Когда автобус прибыл в Пусан, Чонгук уже ждал его на перроне. — Ты правда думал, что сможешь сбежать? — усмехнулся альфа, и в его тёмных глазах плескалось безумие. — У тебя в рюкзаке трекер, любимый. Уже полгода. Он забрал Чимина обратно и всю дорогу домой молчал. Дома — никакого наказания, просто секс. Долгий, выматывающий, в котором альфа был почти нежен, шептал «ты мой» и покрывал тело поцелуями. И Чимин опять стонал, опять отвечал, потому что ненависть и любовь в его душе уже перемешались в ядовитый коктейль. Четвертый побег. Этот побег был не физическим — сначала. Чимин просто однажды проснулся рано утром, ещё до рассвета, и посмотрел на спящего Чонгука. Свет уличного фонаря падал на его лицо, такое красивое, такое жестокое. И омега вдруг понял с кристальной ясностью: это не любовь. Это зависимость. Тюрьма, в которой он сам стал собственным надзирателем, потому что его тело и душа уже не принадлежали ему. Он не собирал вещей. Просто встал, оделся и вышел из квартиры — Чонгук забыл запереть дверь вчера, расслабившись после очередного изнурительного секса. Чимин шёл пешком по трассе, пока его не подобрал дальнобойщик. Милый пожилой мужчина, который предложил подвезти до соседнего города. Чимин проехал почти двести километров, чувствуя, как сердце колотится от надежды. Их остановили через три часа. Чёрный «Мерседес» перегородил дорогу, и Чонгук вышел из машины, как демон из преисподней. Он поблагодарил водителя, помог Чимину пересесть и всю дорогу молчал. Дома альфа приковал его наручником к кровати, но не кричал, не наказывал. Просто ложился рядом каждую ночь, прижимал к себе и шептал: «Ты никогда не поймёшь, да? Никто не будет любить тебя так, как я. Никто». И Чимин верил. Потому что, лёжа в этих стальных объятиях, он чувствовал странный, извращённый покой. Пятый побег. Свадьба была скромной, но для Чимина она стала гвоздём в крышку гроба. Теперь он официально принадлежал Чонгуку. А через три месяца узнал, что беременен. Тест, забытый альфой на полке в ванной. Две полоски. Чимин сполз по стене на пол и разрыдался. Он понял, что теперь выход закрыт окончательно — ребёнок станет новой цепью. В панике, в животном ужасе, он выбежал из особняка и бросился в лес, росший за поместьем. Бежал, спотыкаясь о корни, в одних домашних тапочках и тонком свитере. Ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. Упал в овраг, подвернул лодыжку и замер, дрожа от холода и слёз. Он знал, что Чонгук найдёт его. Знал, что бежать бесполезно. Но какая-то часть его ещё боролась. Альфа появился из темноты, как хищник — бесшумно и неотвратимо. Он спустился в овраг, опустился на колени рядом с рыдающим омегой и прижал его к земле. Не говоря ни слова, разорвал одежду и вошёл в него — глубоко, медленно, неумолимо. Чимин кричал, но крик перешёл в стон, когда член коснулся простаты. — Ты носишь моего ребёнка, — прошептал Чонгук ему на ухо, делая очередной толчок. — А пытаешься сбежать. Ты правда думаешь, что я это позволю? Он наклонился и провёл языком по метке на шее — долго, влажно, поклоняясь. Затем спустился губами на ещё плоский живот, целовал, облизывал, прикусывал кожу, пока Чимин не застонал снова, уже от удовольствия. — Я одержимо люблю тебя, — шептал Чонгук, трахая его в мокрой от росы траве, под звёздным небом. — Ты — моя душа. И я никому, никогда тебя не отдам. Чимин кончил с всхлипом, вцепившись пальцами в плечи альфы. Его тело предало его в последний раз — или, может быть, оно всегда знало правду, которую разум отказывался принять. Настоящее Чимин моргнул, возвращаясь в реальность. Тяжёлая рука Чонгука по-прежнему сжимала его затылок, притягивая ближе. Омега смотрел в тёмные глаза мужа и видел там всё те же пять побегов, пять поражений. — Ты чудовище, — прошептал он беззлобно. — Я твоё чудовище, — ответил Чонгук и накрыл его губы грубым поцелуем. — И ты никогда от меня не уйдёшь. Чимин не ответил. Он просто прикрыл глаза и позволил альфе целовать себя, чувствуя, как в груди разливается знакомая, тёплая, отравленная нежность. Он перестал бороться. Потому что где-то в самой тёмной глубине души, в месте, которое он сам ненавидел, Чимин больше не хотел, чтобы это заканчивалось. Чонгук не спрашивал разрешения. Он никогда не спрашивал. Сильные руки подхватили Чимина с кровати, как пушинку, и омега инстинктивно обвил ногами талию мужа, пряча лицо на его плече. Тело ныло — между ягодиц было влажно и липко, мышцы протестовали после бесконечной ночи. Чимин тихо застонал, ощущая, как при движении из него вытекает горячее семя альфы. — Попка не отдохнёт, да? — пробормотал он беззлобно, даже не пытаясь скрыть капризные нотки в голосе. Чонгук хмыкнул, и Чимин почувствовал, как вибрация его смеха прошла через грудную клетку альфы. — Она тебе для другого и не нужна, малыш, — ответил он, целуя Чимина в висок. — Ты прекрасно знаешь: я не остановлюсь, пока ты не будешь полностью моим. А ты всё ещё пахнешь собой. Надо исправить. Ванная комната встретила их клубами пара. Чонгук пустил горячую воду, не опуская омегу с рук, и шагнул под широкие струи душа прямо так — с Чимином, обвивающим его, словно драгоценная лиана. Вода заструилась по их спинам, смывая пот и следы ночи, но альфа не дал Чимину расслабиться. Он поставил омегу на ноги, но лишь для того, чтобы резко развернуть лицом к мокрой мраморной стене. Ладонь легла на поясницу, надавливая, вынуждая прогнуться. Чимин ахнул, упираясь ладонями в скользкую плитку, когда почувствовал, как пальцы альфы бесцеремонно раздвигают его ягодицы. — Чонгук... там внизу... нас ждут, — попытался он, но голос предательски сорвался на стон, когда член мужа снова начал входить — медленно, но неумолимо, растягивая всё ещё податливое нутро. — Пусть ждут, — прорычал альфа ему в затылок, входя до конца. — Пусть весь мир подождёт. Ты — моё главное дело. Он взял Чимина в позе раком, прижимая к холодной стене, и каждый глубокий толчок выбивал из омеги громкий стон. Вода стекала по их соединённым телам, делая звуки ещё более влажными, откровенными. Чимин не сдерживался — теперь он уже сам двигался навстречу, насаживаясь ягодицами на член альфы, ловя тот самый угол, от которого перед глазами взрывались искры. — Вот так... да... — хрипел Чонгук, впиваясь пальцами в бёдра мужа и задавая грубый, размашистый ритм. — Ты создан для меня, Чимин. Слышишь, как твоё тело поёт подо мной? Чимин слышал. Он стонал так громко, что звук отражался от кафеля и наверняка разносился по всему особняку. Ему было плевать. В этом влажном коконе пара, с альфой глубоко внутри, он чувствовал себя почти живым — или, наоборот, окончательно уничтоженным. Оргазм накатил резко, вырвав из горла крик, и Чимин кончил на мраморную стену душа, сжимаясь вокруг члена Чонгука в сладких спазмах. Альфа последовал за ним почти сразу — излился с низким рыком, вжимая омегу в стену и кусая его плечо у метки. Они замерли так на несколько мгновений, тяжело дыша, а вода всё так же лилась, омывая их. Внизу, в парадной столовой особняка Чонов, царило ледяное молчание. За длинным столом, сервированным на пять персон, уже сидели трое. Старый господин Чон спокойно читал газету, не обращая внимания на напряжённую атмосферу. Мачеха Юн поджимала губы, бросая красноречивые взгляды на пустые приборы. Но больше всех кипела Лиза. Она слышала. Слышала эти стоны, доносившиеся сверху сквозь шум воды, — влажные, развратные, полные наслаждения. Её ногти впивались в ладонь под столом, оставляя красные полумесяцы, а в груди клокотала ревность такой силы, что дышать было больно. — Они что, совсем стыд потеряли? — прошипела она, глядя на мать. — В доме отца, среди бела дня... — Тише, — оборвала её госпожа Юн ледяным тоном. — Твой брат всегда был диким. А этот его... — она скривилась, — сирота только потакает. Лиза резко отодвинула стул и поднялась. — Я поднимусь и потороплю их, — бросила она, направляясь к лестнице. Но на полпути она замерла. Из-за приоткрытой двери душевой доносился голос Чонгука — низкий, собственнический, нежный в своей жестокости: — Ты мой. Навсегда. Скажи мне. И ответ Чимина — обессиленный, дрожащий, но полный странного, больного счастья: — Твой... только твой, Чонгук. Лиза сжала перила так, что побелели костяшки. Она ненавидела Чимина каждой клеткой своего существа. За то, что он занял место, которое она мечтала занять сама. За то, что этот безродный омега получал любовь альфы, которая должна была принадлежать ей. И за то, что Чонгук никогда — никогда — не смотрел на неё так, как смотрел на этого розоволосого сироту. «Ничего, — подумала она, разворачиваясь на каблуках и возвращаясь в столовую. — Терпение. Однажды он наиграется. И тогда я посмотрю, как ты будешь стонать, Чимин. Совсем по-другому». Она села обратно за стол, нацепив фальшивую улыбку. Завтрак остывал, а молодожёны всё не спускались.

***

Чонгук действовал быстро и сноровисто. Он намылил мочалку с гелем — тем самым, с сандаловым ароматом, который он так любил на коже Чимина, — и тщательно, но нежно протёр каждый сантиметр тела мужа. Особенно бережно прошёлся между ягодиц, смывая остатки собственного семени, и Чимин тихо шипел от чувствительности, но не жаловался. Ему нравилась эта забота. Она была единственным островком нежности в океане одержимости. — Терпи, малыш, — шепнул Чонгук, коротко целуя Чимина в плечо. Он выключил воду, укутал омегу в огромное пушистое полотенце, нагретое на полотенцесушителе, и начал аккуратно промакивать розовые волосы. Чимин стоял с закрытыми глазами, позволяя с собой обращаться как с фарфоровой куклой. Альфа высушил его феном, расчесал спутанные пряди, а затем принёс свежую одежду — свободные домашние брюки кремового цвета и мягкий кашемировый свитер с высоким горлом, чтобы скрыть следы зубов на шее. — Ты слишком меня балуешь, — пробормотал Чимин, пока Чонгук опускался на колени, чтобы надеть на его ступни пушистые тапочки. — Я тебя не балую, — ответил альфа, поднимаясь и заглядывая в глаза мужа. — Я о тебе забочусь. Это моё право. Моя привилегия. И ты не посмеешь мне это запретить. Чимин лишь вздохнул и кивнул. Спорить было бессмысленно. Чонгук был идеальным мужем — слишком идеальным. Его любовь душила, как дорогой шёлк, плотно обёрнутый вокруг горла. Они спустились по широкой мраморной лестнице. Чонгук держал ладонь на пояснице Чимина, направляя, оберегая. Столовая встретила их ледяной тишиной и тремя парами глаз. Старый господин Чон лишь мельком глянул поверх очков и вернулся к газете — семейные дрязги его не интересовали. Мачеха Юн сидела с прямой, как шомпол, спиной и поджатыми в тонкую линию губами. Её взгляд — острый, оценивающий — скользнул по Чимину, задержался на высоком вороте свитера и понимающе похолодел. А Лиза... Лиза смотрела так, будто хотела испепелить омегу на месте. Чонгук проигнорировал их всех. Он отодвинул стул, усадил Чимина и сел рядом — не напротив, не на расстоянии, а именно рядом, колено к колену, локоть к локтю. — Доброе утро, — произнёс альфа ровным тоном, накладывая на тарелку мужа омлет, свежие ягоды, тосты. — Ешь, малыш. Тебе нужно восстановить силы. Чимин покраснел, чувствуя на себе взгляды, но послушно взял вилку. Чонгук пододвинул к нему чашку с клубничным молоком — оно стояло на столе, уже приготовленное, словно по волшебству. Альфа помнил всё. Всегда. — Вы хоть немного о приличиях думаете? — голос мачехи разрубил тишину. Госпожа Юн отложила салфетку и вперила ледяной взгляд в пасынка. — Это родительский дом. Здесь живёт твой отец. Вы могли бы быть... потише. Чонгук медленно поднял глаза. Улыбка тронула его губы — холодная, не предвещающая ничего хорошего. — Вас что-то смущает, матушка? — Меня смущает, что твой... супруг, — она произнесла это слово с такой брезгливостью, будто это было ругательство, — совершенно не знает рамок. Впрочем, чего ожидать от сироты. Чимин замер. Вилка звякнула о тарелку. Он опустил глаза, чувствуя, как внутри скручивается знакомый холодный комок стыда. Сирота. Ему всегда напоминали об этом. Но Чонгук не позволил ему провалиться в это чувство. Тяжёлая ладонь альфы легла на колено Чимина, сжала успокаивающе, а голос, когда он заговорил, был тихим и страшным. — Мой Муж, — слово прозвучало как удар хлыста, — мой омега. Папа моего сына. И если вы ещё раз позволите себе хоть слово о его происхождении... — То что? — госпожа Юн вздёрнула подбородок. — Что ты сделаешь, Чонгук? В доме своего отца? — Я этот дом куплю и вас из него выселю, — отрезал альфа спокойно, возвращаясь к еде. — Или просто сожгу. Я пока не решил. Повисла гробовая тишина. Старый господин Чон перевернул страницу газеты — никакой реакции. Мачеха побледнела, сжав салфетку в кулаке. А Лиза... Лиза не выдержала. Она резко поднялась, схватила чашку и сделала вид, что хочет налить чай, но её руки дрожали — не от страха, от ярости. Она остановилась прямо напротив Чимина, глядя на него сверху вниз. — Удобно, да? — тихо, почти ласково произнесла она. — Заполучить такого альфу. Сидеть в тепле и сытости. Денег-то своих у тебя отродясь не было. Чимин поднял глаза. В них не было злости — только усталость. Но ответить он не успел. — Лиза, — голос Чонгука прозвучал как щелчок затвора. — Сядь. Немедленно. — Я просто говорю правду, — она склонила голову набок, изображая невинность. — Ты не находишь странным, что он появился в твоей жизни именно тогда, когда ты получил наследство? Чонгук поднялся. Медленно, плавно, как хищник, почуявший угрозу своей стае. Он обошёл стол и встал напротив сводной сестры — огромный, возвышающийся, перекрывающий ей весь обзор. — Я скажу это один раз, — произнёс он негромко, но каждое слово было пропитано металлом. — Ты будешь уважать моего мужа. Ты будешь обращаться к нему с тем же почтением, что и ко мне. Если ты ещё раз откроешь рот и скажешь о нём хоть слово не тем тоном — я забуду, что мы выросли под одной крышей. Ты меня поняла? Лиза побледнела. Её глаза наполнились слезами — не обиды, а бессильной ярости. Она столько лет была рядом с ним, а этот... этот безродный омега получил всё за один миг. Это было невыносимо. — Вы все с ума посходили, — прошептала она и выбежала из столовой. Чонгук проводил её равнодушным взглядом и вернулся на своё место. Он взял с тарелки Чимина ягоду и, не смущаясь присутствием мачехи, поднёс к губам мужа: — Открой рот, малыш. Тебе нужно поесть. Чимин послушно приоткрыл губы, чувствуя сладость клубники и горечь унижения одновременно. Чонгук улыбнулся и погладил его по щеке костяшками пальцев. — Ты знаешь, кто ты? — спросил он тихо, только для Чимина. — Кто? — прошептал омега. — Моё всё. А они — никто. Просто запомни это, когда в следующий раз захочешь опустить глаза. Чимин выдохнул и чуть заметно кивнул. Где-то глубоко внутри он уже не понимал, что чувствует к этому безумному альфе — любовь, страх или изломанную, больную благодарность за то, что хоть кто-то в этом мире считает его ценным. Госпожа Юн, так и не притронувшись к завтраку, поджала губы и молча вышла следом за дочерью. — Приятного аппетита, — бросил Чонгук им в спину и снова повернулся к мужу. — Ещё тост? После того как мачеха покинула столовую, а Лиза хлопнула дверью так, что задребезжали хрустальные подвески люстры, в комнате повисла звенящая тишина. Чонгук, абсолютно невозмутимый, промокнул губы салфеткой и поднялся, протягивая руку Чимину. — Идём, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Навестим нашего сына. Чимин молча вложил ладонь в его, чувствуя, как тёплые пальцы смыкаются вокруг — крепко, властно, но в то же время оберегающе. Они поднялись по лестнице, оставляя старого господина Чона в одиночестве за столом, и каждый шаг отдалял их от этого дома, наполненного ненавистью, в их собственный мирок. Тихий, удушающе уютный, но их собственный. Детская располагалась в самом тихом крыле особняка. Няня, пожилая омега с добрыми глазами, склонила голову при их появлении и неслышно вышла. Чимин сразу же подошёл к кроватке, вглядываясь в крошечное спящее личико. Сын — маленький, беззащитный комочек с щёчками, как у хомячка, и чёрным пушком на макушке. Сердце омеги сжалось до боли: этому малышу не повезло родиться в золотой клетке, но Чимин поклялся себе, что даст ему всю любовь, которую сам никогда не знал. Чонгук встал за спиной мужа, обхватывая его руками за талию и упираясь подбородком в плечо. Они молча смотрели на спящего наследника. — Завтра вечером, — тихо проговорил альфа, целуя Чимина за ухом. — Мы поедем к морю. Только мы втроём. Чимин вздрогнул и слегка повернул голову, заглядывая в лицо мужа. — Только мы? — Только мы. Никаких мачех, сестёр и посторонних. Ты, я и наш сын. Я хочу, чтобы ты отдохнул. Вдохнул соль и забыл этих людей хотя бы на один вечер. Частный пляж, тихая вилла. Только мы. Голос альфы звучал почти нежно, и Чимин впервые за долгое время почувствовал не удушающую хватку собственничества, а что-то похожее на искреннюю заботу. И всё же он знал: это не освобождение. Это лишь смена декораций. Но он улыбнулся и накрыл руки Чонгука своими. — Хорошо, — прошептал он. — Поедем. Альфа довольно выдохнул в его волосы и поцеловал в макушку. Впереди было море, тишина и ещё одна ночь, где Чимин снова будет принадлежать ему — всецело и безраздельно.

***

Чонгук уложил Чимина в их постель сразу после завтрака — омега ещё не отошёл от бессонной ночи и утреннего душа, и стоило голове коснуться подушки, как он провалился в сон. Альфа постоял над ним несколько минут, вглядываясь в расслабленное лицо, поправил одеяло и бесшумно вышел. Он прошёл в восточное крыло особняка — туда, где располагался кабинет отца. Старый господин Чон после завтрака всегда удалялся туда с газетой, делая вид, что ещё управляет делами семьи. На самом деле управление давно перешло в руки сына, и это знали все. Но ритуал соблюдался. Чонгук не стал входить внутрь. Он просто прислонился плечом к дверному косяку в коридоре, глядя на закрытую дверь, и память утянула его на полтора года назад — в день, когда он привёл Чимина в этот дом и объявил, что женится. Тогда Гостиная особняка Чонов ещё не знала такого напряжения. Чонгук стоял посреди комнаты, держа за руку худенького розоволосого омегу с испуганными глазами. Чимин жался к нему, чувствуя исходящую от дома враждебность, но альфа не давал ему отступить — его ладонь лежала на пояснице мужа, прижимая ближе. — Я женюсь на нём, — произнёс Чонгук ровно. — Через месяц. Свадьба будет здесь, в семейном особняке. Вы все будете присутствовать и будете улыбаться. Первой взорвалась Лиза. Она не закричала — нет, она издала какой-то сдавленный, животный вой, будто ей вонзили нож под рёбра. Её лицо исказилось, из глаз брызнули слёзы, и она бросилась вон из гостиной, по пути опрокинув антикварную вазу династии Чосон. Фарфор разлетелся вдребезги, но Чонгук даже не повернул головы на звук. Из комнаты Лизы потом доносились звуки настоящего погрома. Она крушила всё, что попадалось под руку: зеркало в полный рост треснуло и осыпалось осколками, шкатулки с драгоценностями полетели в стену, шёлковое постельное бельё было разорвано в клочья. Горничные потом рассказывали, что нашли её сидящей посреди разгрома, с окровавленными ладонями и безумными глазами, раскачивающейся из стороны в сторону и повторяющей: «Он должен был быть моим. Он всегда был моим». Чонгук знал об этой болезненной привязанности сводной сестры. Знал с подросткового возраста, когда Лиза впервые попыталась залезть к нему в постель. Он вышвырнул её тогда за шкирку и с тех пор держал дистанцию. Но её одержимость лишь росла, и новость о женитьбе стала для неё ударом, от которого она, возможно, никогда не оправится. Госпожа Юн, мачеха, не крушила мебель — её оружием были слова. — Ты ставишь этот дом под удар, — прошипела она, буравя взглядом Чимина. — Безродный сирота. Без семьи, без имени, без гроша. Ты понимаешь, что о нас скажут? Что Чоны опустились до того, чтобы подбирать отбросы с улицы? Чимин сжался, готовый провалиться сквозь землю. Но Чонгук только улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у его врагов холодела кровь. — Во-первых, — произнёс он, делая шаг к мачехе, — вы никогда больше не произнесёте слово «отбросы» в адрес моего будущего мужа. Во-вторых, ваше мнение меня не интересует. В-третьих, — он обвёл взглядом всех, включая отца, — если кто-то попытается навредить Чимину словом или делом, я уничтожу этого человека. Без колебаний. Без оглядки на родство. Отец сидел в своём кресле и молчал. Старый господин Чон давно уже не управлял ни семьёй, ни бизнесом. Когда Чонгуку исполнилось двадцать, он поставил отцу ультиматум: либо тот добровольно передаёт контроль над корпорацией и всеми активами, либо Чонгук публично вскроет его финансовые махинации и отправит за решётку. Старик, всегда считавший себя хитрым дельцом, даже не понял, как быстро его обвели вокруг пальца. Он подписал всё, что требовалось, и с тех пор сидел в своём кабинете как декоративная фигура. С самого детства Чонгук делал то, что хотел. Никто не мог им управлять — ни гувернантки, ни учителя, ни мачеха, пытавшаяся лепить из него послушного наследника. Отец, поняв, что проиграл, просто самоустранился. И теперь, когда взрослый сын объявлял о свадьбе с безродным омегой, старый господин Чон лишь переворачивал страницу газеты. Его наследство, его дом, его будущее — всё было в руках Чонгука. Альфа мог в любой момент вышвырнуть их всех на улицу. И все это знали. — Я прошу вас об одном, — продолжил Чонгук, и его голос стал ниже, тяжелее. — Мы будем жить под одной крышей. Вы будете относиться к моему мужу с уважением. Потому что он — моя главная жизнь. Не бизнес, не наследство, не вы. Чимин. Если это условие вас не устраивает — дверь открыта. Но те, кто выйдет за неё, уже никогда не вернутся и не получат ни гроша. Вам решать. Госпожа Юн открыла рот, но не издала ни звука. Лиза рыдала в своей комнате, зажимая рот подушкой, чтобы не закричать от ненависти. А старый господин Чон просто кивнул — один раз, едва заметно — и снова уткнулся в газету. — Вот и славно, — заключил Чонгук и, не глядя больше ни на кого, увёл своего омегу в их спальню. Настоящее Чонгук оттолкнулся от дверного косяка и тихо усмехнулся своим мыслям. С тех пор ничего не изменилось. Мачеха по-прежнему шипела, Лиза по-прежнему сгорала от ревности, а отец молчал. Но все они знали своё место. Знали, кто здесь настоящий хозяин. И знали, кто — самая главная жизнь этого хозяина. Альфа развернулся и направился обратно в спальню. Завтра они уедут к морю, подальше от этой клоаки. Только он, его омега и их сын. И Чимин снова будет стонать его имя под шум волн, забывая о том, что где-то там, в особняке, трое человек медленно задыхаются от собственного бессилия. Чонгук этого не боялся. Он боялся только одного — потерять Чимина. И пока его сердце билось, он не собирался этого допускать.

***

Частная вилла на побережье оказалась именно тем, что нужно. Белые стены, панорамные окна с видом на бескрайнюю синеву, терраса, спускающаяся прямо к песку, и ни единой души на километры вокруг. Только шум прибоя, крики чаек и солёный ветер, треплющий занавески. Чимин стоял на пороге террасы, втягивая носом морской воздух, и впервые за долгое время выглядел по-настоящему счастливым. Не сломленным, не притихшим, не испуганным — а просто счастливым. Его глаза сияли, розовые волосы развевались на ветру, а губы сами растягивались в улыбку. — Ты похож на ребёнка, который впервые увидел океан, — раздался за спиной низкий голос Чонгука. — Я похож на человека, который впервые за год вышел из клетки, — тихо ответил Чимин, но в его голосе не было обиды. Только усталое, выстраданное счастье. Альфа подошёл ближе, обнял сзади и уткнулся носом в макушку мужа. — Клетка — это весь мир, если тебя в нём нет, — сказал он. — Но сегодня... сегодня я подарю тебе море. Иди, окунись. Чимин обернулся и впервые за долгое время сам потянулся за поцелуем — коротким, благодарным, почти невесомым. А затем скинул шлёпанцы и побежал к воде. Чонгук вызвал няню ещё вчера. Пожилая женщина приехала из ближайшего города и теперь сидела в прохладной гостиной виллы, укачивая малыша. Альфа хотел, чтобы Чимин принадлежал только ему — хотя бы на несколько часов. Хотел видеть его свободным, смеющимся, мокрым от морской воды и полностью, безраздельно его. Сам он устроился в шезлонге, одетый лишь в облегающие чёрные плавки, и наблюдал. Чимин скинул лёгкие шорты и остался в одних трусах и свободной белой рубашке — той самой, что ещё утром была на Чонгуке. Ткань доходила омеге до середины бедра, мокрая от брызг, и уже прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб. Чимин заходил в воду, поёживаясь от прохлады, а потом нырял с головой и выныривал, смеясь. Солнце играло на его коже, капли стекали по шее, по тонким ключицам, по внутренней стороне бёдер, когда он поднимал ногу, шагая сквозь волны. Его рубашка стала почти прозрачной, и Чонгук смотрел. Смотрел, как напрягаются соски под мокрой тканью, как вода струится по плоскому животу, как омега запрокидывает голову и смеётся чему-то — просто солнцу, просто морю, просто тому, что он жив. Альфа не выдержал. Он поднялся с шезлонга — медленно, плавно, как хищник, заметивший добычу. Чимин не видел его приближения, пока сильные руки не обхватили его за талию прямо в воде. — Чонгук! — взвизгнул он, когда его подняли над волнами и прижали спиной к груди альфы. — Что ты... — Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? — прорычал Чонгук ему в ухо. — В моей рубашке, мокрый, смеёшься... Ты специально, да? Чимин залился краской, но не отвёл глаз. — Может быть, — прошептал он, и в его голосе проскользнула та самая игривая нота, которую Чонгук не слышал уже целую вечность. Альфа не стал больше ждать. Он понёс омегу глубже, туда, где вода доходила до пояса, а волны мягко бились о тела. Чимин обвил ногами его торс, а руками — шею, позволяя нести себя. На мгновение всё стало почти романтичным — море, солнце, два человека, прижавшиеся друг к другу. Но Чонгук не был бы собой, если бы не испортил момент самым животным образом. — Давай, — прошептал он, опуская ладони на ягодицы Чимина и сжимая. — Скачи. — Здесь? — ахнул омега, оглядываясь. — Но... — Здесь никого нет. Только мы. И море. — Чонгук впился губами в его шею, прикусывая метку. — Скачи, Чимин. Я хочу, чтобы ты взял меня здесь. Сам. Под солнцем. Чтобы волны бились о твою спину, пока я буду внутри. Чимин всхлипнул от возбуждения, но больше не спорил. Его пальцы торопливо стянули плавки с бёдер альфы под водой, освобождая тяжёлый, уже налитый член. Омега сдвинул собственные трусы в сторону и, придерживаясь за плечи мужа, начал опускаться — медленно, растягиваясь под водой, с тихим стоном, который тут же унёс ветер. — Да... вот так... — выдохнул Чонгук, входя до упора. — Ты такой тугой, даже после всего... — Чонгук... — простонал Чимин, начиная двигаться. Он скакал — сначала медленно, пробуя ритм, а потом всё быстрее, всё отчаяннее. Вода плескалась вокруг них, солнце целовало их кожу, и Чимин запрокидывал голову, стонал имя альфы в небо, не стесняясь ни чаек, ни волн. Чонгук был груб — его пальцы впивались в бёдра омеги, оставляя синяки, он рвал ритм, насаживая Чимина на член всё глубже, вбиваясь так, что вода бурлила вокруг их сплетённых тел. — Громче, — рычал он. — Скажи, чей ты. — Твой! — выкрикивал Чимин, и его голос срывался на крик. — Только твой, Чонгук! Всегда... Они потеряли счёт времени. Забыли о вилле, о няне, о мире за пределами этой бухты. Были только они — мокрые, солёные, сплетённые в одно целое. Оргазм накрыл Чимина первым, вырвав из горла крик, и он сжался вокруг члена альфы так сильно, что Чонгук кончил следом — с низким стоном, изливаясь глубоко в нутро мужа. Они замерли, тяжело дыша. Чимин дрожал, прижимаясь лицом к плечу альфы, вода всё ещё плескалась вокруг, омывая их. Чонгук держал его крепко, поглаживая по спине и целуя мокрые волосы. — Ты моё море, — прошептал он неожиданно. — Ты понимаешь? Не это. Ты — моя стихия. Чимин поднял глаза, мокрые от слёз и брызг, и слабо улыбнулся. Впервые он не чувствовал себя пленником. Он чувствовал себя любимым — страшно, безумно, неправильно любимым, но всё же. — Унеси меня на берег, — попросил он. — Я кажется, не могу идти. Чонгук усмехнулся и подхватил мужа на руки. — Как скажешь, малыш. Как скажешь. Они вышли из моря — мокрые, обессиленные, но странно счастливые. Впереди их ждал закат, вино на террасе и сын, тихо спящий на руках няни. А где-то далеко, в особняке Чонов, Лиза смотрела на пустую парковку и сжимала в кулаке разорванную фотографию. Но сейчас это не имело значения. Имели значение только они. И море. И бесконечная, пугающая, поглощающая любовь, которая держала их на плаву.

***

Их сыну исполнилось шесть месяцев. Совсем кроха, но уже с характером — тёмные глазёнки смотрели на мир требовательно и серьёзно, а пухлые кулачки то и дело сжимались вокруг пальцев Чимина. Омега души не чаял в ребёнке. Ему казалось, что только рядом с малышом он мог дышать по-настоящему — не как собственность, не как пленник, а просто как папа На вилле у моря утро начиналось идеально. Солнце мягко заливало спальню, шторы колыхались от бриза, и Чимин сидел в плетёном кресле у окна, прижимая сына к груди. Малыш жадно сосал, причмокивая, а свободная ладошка лежала на коже омеги, будто ребёнок боялся, что его отнимут. Чимин надел лёгкую рубашку, расстёгнутую до пупка, чтобы было удобнее кормить. Одна грудь была открыта — полная, чуть набухшая, с капелькой молока, выступившей в уголке соска, пока малыш насыщался из второй. Омега смотрел в окно на море и рассеянно напевал колыбельную. Чонгук вошёл неслышно. Он замер в дверях, и его дыхание сбилось. Альфа всегда знал, что у него особое отношение к телу мужа, но после начала лактации это превратилось в настоящий фетиш. Вид Чимина, кормящего их ребёнка, вызывал в нём смесь благоговения и дикого, животного собственничества. Эти полные груди, созданные, чтобы питать, эти молочные капли на сосках, этот запах — сладкий, тёплый, материнский — сводили его с ума. Чимин не заметил его приближения, пока горячие ладони не легли на плечи, а губы не коснулись уха: — Доброе утро, малыш. — Чонгук! — вздрогнул омега. — Ты подкрался... Но альфа уже не слушал. Он обошёл кресло и опустился перед мужем на колени, жадно вглядываясь в открытую грудь. Сосок блестел от молока. — Он уже наелся? — низкий голос сорвался на хрип. — Ещё нет... Чонгук, что ты... Альфа не ответил. Он осторожно, но настойчиво отодвинул головку сына от груди, которую тот сосал. Малыш недовольно закряхтел, но быстро успокоился, прижавшись к матери. А Чонгук наклонился и накрыл губами свободный сосок. Чимин ахнул, дёрнулся, но удержал ребёнка. — Ты... ты невыносимый, — выдохнул он, чувствуя, как язык альфы обводит сосок по кругу, а затем губы смыкаются и начинают сосать — сначала мягко, а потом всё настойчивее, всё требовательнее. Чонгук пил его молоко. Тёплое, сладковатое — вкус Чимина, который он ни с чем не спутал бы. Он сосал жадно, прикрыв глаза, как человек, дорвавшийся до источника. Его руки сжимали талию омеги, а большой палец гладил вторую грудь, всё ещё занятую сыном. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — прошептал Чимин, краснея до корней волос. — Ты... ты конкурируешь с собственным сыном за грудное молоко. Чонгук оторвался на секунду, облизал губы и посмотрел на мужа снизу вверх. В его тёмных глазах плескалась всё та же одержимость. — Я не конкурирую. Я беру то, что моё по праву. Твоё тело — моё. Твоё молоко — моё. Ты — моё. — Ты невыносимый, — повторил Чимин, но его голос дрогнул. Альфа снова припал к груди. Он сосал, пока по подбородку не потекли белые струйки, пока сосок не затвердел и не покраснел от стимуляции. Чимин кусал губу, стараясь не стонать — на руках был сын, который мирно засыпал после кормления, — но тело предавало его. Каждое движение языка отзывалось пульсацией между ног, каждая капля молока, выпитая альфой, будто подпитывала их общую одержимость. — Ты чувствуешь, как я люблю тебя? — прошептал Чонгук, наконец отпуская сосок и обводя его кончиком языка. — Каждую часть тебя. Даже это. — Это извращение, — выдохнул Чимин, но его ладонь сама легла на затылок альфы, прижимая ближе, а не отталкивая. — Называй как хочешь. Но ты никогда, никогда не перестанешь быть моим. Чимин покачал головой. Грудь саднила, между ног было мокро, а на руках сопел их сын. И где-то в этом безумии он снова нашёл тот самый покой — изломанный, больной, но его. — Отнеси малыша в кроватку, — попросил он тихо. — А потом... потом делай что хочешь. Чонгук усмехнулся и поднялся с колен. — Я всегда делаю что хочу, любимый. Ты просто даёшь мне разрешение, которое мне не нужно. Он взял сына на руки — осторожно, почти благоговейно, — и понёс в детскую. А когда вернулся, Чимин уже лежал на кровати, раскинув руки, и смотрел в потолок. На его губах блуждала усталая, но счастливая улыбка. — Ты невыносимый, — повторил он в пятый раз за утро. — Зато я твой, — ответил Чонгук и накрыл его тело своим. Чонгук вернулся из детской, тихо притворив дверь. Чимин стоял у окна, глядя на море, и его отражение в стекле было задумчивым, почти печальным. Белая рубашка всё ещё свисала с плеч, открывая молочные капли на сосках. Альфа подошёл сзади, резко, без предупреждения развернул омегу и впечатал спиной в прохладную стену. — Чонгук... — выдохнул Чимин, но договорить не успел. Губы альфы накрыли его рот, язык проник глубоко, пока сильные руки уже задирали рубашку и стягивали трусы. Одно резкое движение — и Чимин оказался прижатым к стене, с разведёнными бёдрами и членом мужа, упирающимся в живот. — Каждый раз, — прошептал Чонгук, проводя языком по его шее, — каждый грёбаный раз, когда я прикасаюсь к тебе, твоё тело становится таким слабым. Таким податливым. Ты чувствуешь это? Он вошёл. Одним глубоким, властным толчком, и Чимин закричал — громко, срывая горло, запрокинув голову к стене. Его ногти впились в плечи альфы, а из глаз брызнули слёзы. — Стон, — приказал Чонгук, вдалбливаясь в него снова и снова, прижимая к холодной штукатурке. — Я хочу, чтобы вся эта чёртова вилла слышала, кому ты принадлежишь. И Чимин стонал. Громко, отчаянно, на грани крика. Его тело действительно слабело каждый раз — предательски, позорно, растворяясь в грубой ласке альфы. Но сегодня что-то внутри надломилось. Не от удовольствия — от накопившейся горечи. — Ты монстр, — выдохнул он, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Ты запер меня. Ты не позволяешь мне дышать. Чонгук замедлился, но не остановился. Его тёмные глаза впились в лицо мужа, а бёдра продолжали двигаться — глубоко, размеренно, неумолимо. — Ты запер меня в золотой клетке, — голос Чимина дрожал, но в нём звенела злость, которую он так долго подавлял. — Я иногда жалею, Чонгук. Жалею, что согласился тогда. Что поверил тебе. Я просто хотел быть кому-то нужным. Просто нужным. Ты понимаешь? Альфа накрыл его губы поцелуем — жёстким, почти наказывающим. А когда оторвался, его глаза горели. — Верно, — прошептал он, входя особенно глубоко. — Ты хотел быть нужным. И ты нужен мне. Ты — единственное, что имеет значение в этом мире. Ты думаешь, это клетка? — он сжал пальцами челюсть Чимина, заставляя смотреть в глаза. — Это любовь, Чимин. Просто ты никогда её не знал, и теперь не можешь отличить. Чимин всхлипнул, но не отвёл взгляда. — Любовь не душит, — прошептал он. — Моя душит, — ответил Чонгук. — И ты это принял ещё тогда, когда впервые сказал мне «да». Ты мой единственный мужчина. Единственный. И ты никуда от меня не убежишь. Никогда. Он снова начал двигаться — грубо, быстро, вбиваясь в тело омеги, и Чимин уже не сдерживал ни стонов, ни слёз. Он ненавидел этого альфу. И любил его. И это противоречие разрывало его изнутри сильнее, чем любой член, любые пальцы, любые слова. — Скажи мне, — рыкнул Чонгук, чувствуя приближение разрядки. — Скажи, что ты мой. — Я... твой, — выдохнул Чимин, сдаваясь. — Я твой, чёрт бы тебя побрал. Оргазм накрыл их одновременно. Чимин кончил с криком, изливаясь на собственный живот, а Чонгук — глубоко внутри, наполняя его горячей спермой и прижимая к стене так, будто хотел впечатать в саму свою душу. Они замерли. Тяжело дышали. Пот смешивался с молоком, сперма капала на пол, а за окном всё так же безмятежно шумело море. Чонгук осторожно опустил мужа на ноги, но не отпустил — прижал к груди, поглаживая по спине. — Ты нужен мне, — прошептал он в розовые волосы. — И я нужен тебе. Это не клетка. Это мы. Чимин закрыл глаза и ничего не ответил. Он знал, что правда где-то посередине. Но сейчас, в этих стальных объятиях, под шум моря и крики чаек, у него не было сил спорить. Были только покой, боль и странное, выстраданное счастье.

***

Автомобиль мягко зашуршал гравием на подъездной аллее особняка Чонов. Чимин, прижимавший к себе спящего сына, бросил взгляд на фасад дома и почувствовал, как плечи сами собой напрягаются. Море осталось позади — солёное, свободное, их личное. Здесь же, за этими мраморными стенами, снова начиналась золотая клетка. Чонгук заметил его состояние. Его ладонь легла на бедро мужа и слегка сжала. — Расслабься. Ты дома. — Это не дом, — тихо ответил Чимин, глядя в окно. — Это арена. Альфа лишь усмехнулся и вышел из машины, открывая дверь для омеги. Няня, приехавшая с ними, тут же подхватила малыша на руки и направилась в детскую. Чонгук взял Чимина за ладонь и повёл в дом. В гостиной царила кладбищенская тишина. Старый господин Чон сидел в своём неизменном кресле с газетой — казалось, он и не двигался с тех пор, как они уехали. Мачеха Юн восседала на диване с чашкой чая, выпрямив спину так, будто проглотила швабру. А Лиза — Лиза сидела в углу, сжавшись в комок, и её красные, опухшие глаза говорили о том, что эти дни она провела не лучше, чем обычно. Тишина была густой, как кисель. Чимин почувствовал, как воздух в комнате давит на плечи. — О, вы вернулись, — произнесла мачеха ледяным тоном, не отрывая взгляда от чашки. — Надеюсь, вам хорошо спалось на море. Здесь без вас было... тихо. Очень тихо. Никаких стонов, никаких криков. Она подняла глаза и посмотрела прямо на Чимина. В этом взгляде было всё: презрение, брезгливость и старая, застарелая ненависть. Лиза за её спиной сжалась ещё сильнее, впиваясь ногтями в собственные колени. Чимин уже собирался опустить глаза, привычно сжимаясь под этим напором, но Чонгук опередил его. Альфа медленно, лениво улыбнулся и обнял мужа за талию, притягивая ближе. — Не волнуйтесь, матушка, — произнёс он, и его низкий голос прозвучал как обещание. — Теперь вы снова будете их слышать. Госпожа Юн замерла с чашкой у губ. Её пальцы побелели, сжимая фарфор. Лиза издала сдавленный звук — не то всхлип, не то рычание — и резко отвернулась к окну, чтобы никто не видел её лица. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как горят щёки. Чонгук был неисправим. Он не просто не стеснялся — он наслаждался их ненавистью. Каждое слово мачехи было для него приглашением к бою, и он никогда не отказывался. — Пойдём, малыш, — сказал альфа, уводя мужа к лестнице. — Тебе нужно отдохнуть перед вечером. Будет... громко. Последнее слово он бросил через плечо, и в гостиной повисла звенящая тишина. Когда шаги на лестнице стихли, мачеха резко поставила чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул. — Он издевается над нами, — прошипела она, глядя на мужа. — В твоём доме, Чон. В твоём! Старый господин перевернул страницу. — Это его дом, — сухо ответил он, даже не поднимая глаз. — И ты это знаешь. Лиза сорвалась с места и выбежала вон, хлопнув дверью так, что задребезжала люстра. Мачеха осталась сидеть одна, сжимая салфетку в кулаке и глядя на лестницу взглядом, полным бессильной ярости. А наверху Чонгук уже укладывал Чимина в постель, целуя в висок и шепча: — Ты слышал их тишину? Это страх. Они боятся меня. А значит — боятся и тебя. Ты здесь не жертва, Чимин. Ты — король. Просто ты ещё этого не понял. Чимин сидел на краю их огромной кровати, всё ещё в белой рубашке Чонгука, и смотрел в одну точку перед собой. Его плечи были опущены, а пальцы нервно теребили пуговицу на манжете. За окнами сгущались сумерки, и особняк снова превращался в золочёный склеп. Чонгук вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Он сразу заметил перемену в муже и остановился, прислонившись плечом к дверному косяку. — О чём ты думаешь? Чимин поднял глаза. В них больше не было слёз — только усталость и давно созревший, но невысказанный вопрос. — Почему мы здесь живём? — спросил он тихо, но твёрдо. — Ты самый богатый человек в этой семье. Ты мог бы купить любой дом. Любой остров. Мы могли бы жить где угодно. Но ты держишь меня здесь, с ними. С твоей мачехой, которая меня ненавидит. С Лизой, которая... — он осёкся, не в силах закончить. — Почему, Чонгук? Почему ты не заберёшь нас в другой дом? Альфа медленно опустил полотенце и подошёл к кровати. Он сел рядом с Чимином, взял его ладонь в свои и долго смотрел на переплетённые пальцы. — Ты хочешь честный ответ? — спросил он наконец. — Да. Хочу. Чонгук поднял глаза и посмотрел прямо в душу мужа. — Потому что я хочу, чтобы они видели, что ты мой. Чтобы каждый день, каждую минуту они смотрели на тебя и знали: вот он — тот, кого я выбрал. Вот он — моя жизнь. И они ничего не могут с этим сделать. Чимин нахмурился, но не отвёл взгляда. — Ты держишь меня здесь из мести? Чтобы мучить их? — Нет, — Чонгук покачал головой и мягко, почти нежно коснулся щеки мужа. — Я держу тебя здесь, потому что это мой дом. Мой по праву. Мой отец прожил здесь всю жизнь, но он так и не стал хозяином. Мачеха считала, что это её территория. Лиза верила, что когда-нибудь станет здесь королевой. Но всё это — моё. Особняк, бизнес, наследство. И я хочу, чтобы человек, которого я люблю, стоял в центре этого всего. Не прятался где-то в другом доме, как постыдная тайна. А сиял здесь. Как бриллиант, который я поставил на вершину своей империи. Чимин молчал, переваривая услышанное. Затем тихо спросил: — А если я не хочу быть бриллиантом? Если я просто хочу тишины? Дом у моря, где нет ни мачехи, ни Лизы, ни этого вечного напряжения? Чонгук притянул его к себе, укладывая голову мужа на свою грудь. — Тогда мы построим дом у моря, — сказал он, целуя розовые волосы. — Я куплю тебе любой дом, Чимин. Хоть завтра. Но этот особняк — моё прошлое. И я хочу, чтобы ты был частью моего прошлого, настоящего и будущего. Я не прячу тебя. Я возношу тебя над всеми, кто когда-либо сомневался во мне. Понимаешь? Чимин закрыл глаза и вздохнул. Где-то глубоко внутри он понимал. Чонгук не просто любил его — он хотел, чтобы весь мир знал об этой любви. И его семья была первой в этом списке. — Ты когда-нибудь дашь мне выбор? — прошептал омега. — Я даю тебе всё, — ответил Чонгук. — Кроме свободы уйти. Это единственное, чего ты никогда не получишь. Чимин усмехнулся — горько, но без злости. — Хотя бы честно. Альфа наклонился и поцеловал его в губы — нежно, почти благоговейно. — Я всегда честен с тобой, малыш. Даже когда это пугает тебя. Они легли в постель — Чонгук обнимал мужа со спины, уткнувшись носом в его шею у метки. Чимин смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, однажды они всё-таки уедут отсюда. Но пока этот особняк был не просто домом — он был трофеем. И Чимин, сам того не желая, был короной на голове короля. — Спи, — прошептал Чонгук. — Завтра у нас новый день. И пусть только попробуют сказать тебе хоть слово. Чимин закрыл глаза. В клетке было душно. Но на руках у своего монстра — странно, неправильно, но тепло.

***

Кровать скрипела. Размеренно, ритмично, наполняя спальню звуком, который разносился по коридорам особняка и заставлял тех, кто ещё не спал, стискивать зубы. Но Чонгуку было плевать. Он вдалбливался в тело Чимина с той одержимой настойчивостью, которая не угасала ни на день. Чимин лежал на спине, вжимаясь затылком в подушки, и стонал — громко, не сдерживаясь, потому что альфа не позволял ему сдерживаться. Пальцы омеги скользили по мокрой от пота спине мужа, ноги были закинуты на плечи Чонгука, и каждый глубокий толчок выбивал из лёгких новый всхлип. — Ты мой, — прошептал Чонгук, наклоняясь и целуя Чимина в губы — жёстко, глубоко, проталкивая язык так же ритмично, как и член. — Каждый дюйм твоего тела. Каждая мысль. Каждая клетка. — Твой... — выдохнул Чимин в поцелуй. — Твой, Чонгук... Альфа замер на мгновение, оставаясь глубоко внутри, и посмотрел на мужа сверху вниз. Его тёмные глаза горели в полумраке спальни, и Чимин вдруг понял, что сейчас будет что-то ещё. Что-то помимо секса. — Ты знаешь, как быстро ты забеременел? — низкий голос прозвучал почти задумчиво. — Три месяца. Всего три месяца после свадьбы. Ты заметил? Чимин замер. Его дыхание сбилось, и не только от движений альфы. — Я... я думал, это просто судьба... Чонгук усмехнулся и начал двигаться снова — медленно, мучительно медленно, растягивая каждое слово так же, как и каждый толчок. — Это была не судьба, малыш. Это был я. Я подменил твои противозачаточные таблетки. Заменил на витамины. Ты принимал их каждое утро, доверчивый мой, и даже не подозревал. Чимин застыл. Его пальцы, до этого впивавшиеся в плечи альфы, ослабли и соскользнули. В глазах появилось что-то хрупкое, треснувшее. — Что... что ты сказал? — Я сделал тебя беременным, — повторил Чонгук спокойно, продолжая толкаться в него. — Потому что знал: если у тебя будет ребёнок, ты никогда не уйдёшь. Ты слишком любишь. Ты слишком нежный. Ты никогда бы не бросил своего ребёнка. И ты никогда не бросишь меня. По щеке Чимина скатилась слеза. Он не оттолкнул альфу, не закричал — просто смотрел в потолок, чувствуя, как внутри что-то рушится. — Я подозревал... — прошептал он. — Иногда... были мысли. Но я не верил. Я думал, ты не мог так поступить... — Я мог, — Чонгук наклонился и слизнул слезу с его щеки. — И я сделал это. Потому что ты — моя жизнь. И я не собирался рисковать. Чимин закрыл глаза, но альфа не дал ему уйти в себя. Его пальцы сжали подбородок омеги, поворачивая лицо к себе. — Это ещё не всё, — сказал он. — Пока я рассказываю, расскажу и про твою подругу. — Хали? — имя вырвалось у Чимина сдавленно. — Да. Твоя единственная подруга. Та, кому ты доверял. Знаешь, что она делала за твоей спиной? Чимин покачал головой, не в силах говорить. — Она пыталась соблазнить меня. Не один раз. Приходила, когда тебя не было дома. Присылала фотографии. Предлагала себя. Говорила, что ты — просто сирота, который надоест мне через месяц. А она — женщина из хорошей семьи. — Чонгук сделал особенно глубокий толчок, и Чимин вскрикнул. — Она хотела моих денег. Моей власти. Думала, что сможет занять твоё место. — Нет... — выдохнул Чимин. — Этого не может быть... — Может. Я поставил её на место, — альфа говорил спокойно, но в его голосе звенел металл. — Я сказал ей, что если она ещё раз приблизится к тебе или ко мне, я уничтожу её. Раздавлю. И она исчезла, правда? Перестала звонить, перестала писать. Ты думал, это ты её потерял. А на самом деле я просто убрал мусор из твоей жизни. Чимин лежал под ним, раздавленный, и слёзы текли по вискам на подушку. Все эти годы он думал, что Хали просто забыла его. А она ненавидела его всё это время. Хотела забрать единственное, что у него было. И Чонгук — да, Чонгук, его тюремщик, его монстр — защитил его от этого. — Ты видишь теперь? — прошептал альфа, стирая большими пальцами слёзы с его лица. — Ты видишь, почему я не позволяю тебе ни с кем общаться? Почему я держу тебя здесь? Мир — это грязь, Чимин. Каждый в нём хочет тебя использовать. А я — единственный, кто хочет тебя сохранить. Он начал двигаться снова — теперь уже быстро, жёстко, на грани боли и удовольствия. И Чимин, несмотря на слёзы, несмотря на рухнувшие иллюзии, начал отвечать. Его тело выгнулось навстречу, стоны стали громче, и скоро он уже кричал имя альфы, кончая и сжимаясь вокруг него в сладких спазмах. Чонгук кончил следом, изливаясь глубоко внутрь, и замер, прижимаясь лбом ко лбу мужа. — Ты ненавидишь меня? — спросил он тихо. Чимин открыл глаза. В них плескалась целая вселенная — боль, предательство, благодарность и та самая изломанная любовь, от которой ему никогда не освободиться. — Я не знаю, — прошептал он. — Я правда не знаю. Чонгук кивнул, принимая этот ответ, и осторожно вышел из него. Затем притянул мужа к себе, укутал одеялом и поцеловал в висок. — Неважно. Ты всё равно мой. А правда — она просто правда. Теперь ты знаешь всё. Чимин лежал в его объятиях и слушал, как затихает скрип кровати, как бьётся сердце альфы под ухом. Теперь он знал всё. И это знание было страшнее любой клетки. Потому что теперь он понимал: Чонгук не просто одержим. Чонгук готов на всё. И он уже всё сделал. А слёзы всё текли — тихие, молчаливые, впитываясь в подушку. И где-то в соседней комнате спал их сын — ребёнок, зачатый по плану. И где-то там, в прошлом, осталась Хали, которая никогда не была другом. Вся жизнь Чимина была срежиссирована. И единственный человек, который держал пульт, сейчас гладил его по голове и шептал: «Ты моё всё». И Чимин не знал, что с этим делать. Он просто закрыл глаза и позволил темноте забрать его.

***

За полтора года до свадьбы Чимин никогда не думал, что может быть настолько счастливым. Каждое утро он просыпался в постели, пропахшей мускусом и сандалом, и первым, что он видел, было лицо Чонгука — расслабленное во сне, почти мальчишеское. Альфа всегда притягивал его ближе, даже не просыпаясь, и Чимин лежал, затаив дыхание, и думал: «Неужели это всё по-настоящему?» Они были вместе всего два месяца, но Чимин уже забыл, что такое работа. Не в буквальном смысле — он уволился из кофейни, потому что Чонгук настоял. «Ты не должен стоять за стойкой по двенадцать часов, малыш. Я зарабатываю достаточно для нас обоих». И Чимин, одурманенный любовью, согласился. Чонгук баловал его так, как никто и никогда. Он возил Чимина по разным городам — просто потому, что омега однажды обмолвился, что никогда не видел цветущей сакуры в Кёнджу. На следующий день они уже сидели в скоростном поезде, и Чонгук держал его за руку, пока за окном проносились рисовые поля. В Кёнджу была весна. Лепестки сакуры падали в воду пруда Анапчи, и Чимин стоял на мостике, запрокинув голову, а Чонгук смотрел только на него. Не на цветы, не на храмы — на Чимина. — Ты красивее всего этого, — сказал он тогда, и это было не поэтическое преувеличение. Альфа говорил это как факт. Чимин покраснел и уткнулся лицом в его плечо. Они были в Чеджу — гуляли по каменным тропам, ели свежих абалонов и целовались под водопадом Чхонджейон. Они были в Пусане — на пляже Хэундэ, где Чимин впервые увидел море ночью и расплакался от красоты. Чонгук тогда вытер его слёзы и прошептал: «Я покажу тебе весь мир. Всё, что ты пропустил. Всё, чего у тебя никогда не было». И он показывал. Неделя за неделей. Чимин забыл о времени, о тревогах, о том, что значит быть сиротой в равнодушном мире. Рядом с Чонгуком он был кем-то. Он был нужным. Он был любимым. Всё рухнуло в один вечер. Вечер, когда Чимин решил познакомить свою лучшую подругу со своим парнем. Они сидели в маленьком кафе недалеко от универа. Хали, эффектная омега с острым языком и вечной сигаретой в пальцах, лениво помешивала латте и недоверчиво щурилась. — Ты встречаешься с кем-то уже два месяца и молчал? — она фыркнула. — Кто он? Какой-нибудь студент-ботаник, с которым вы целуетесь в библиотеке? Чимин улыбнулся и покачал головой. — Его зовут Чонгук. Чон Чонгук. Ложка Хали замерла в воздухе. Она медленно подняла глаза, и в них мелькнуло что-то тёмное — промелькнуло и исчезло так быстро, что Чимин не заметил. — Чон Чонгук? — переспросила она. — Тот самый? Сын семьи Чон? Владелец корпорации? — Ну... да. Но он не такой, как о нём говорят. Он... — Чимин запнулся, подбирая слова, — он самый заботливый человек, которого я встречал. Хали расхохоталась — резко, почти истерично. — Заботливый? Чонгук? — она вытерла выступившие слёзы смеха. — Милый мой, наивный мой Чимин. Чонгук — это плейбой. Он менял партнёров каждую неделю. Ночные клубы, закрытые вечеринки, оргии — ты понимаешь, о чём я? Такой человек, как он, не знает, что такое любовь. Он не умеет любить. Чимин нахмурился. Эти слухи он слышал и раньше, но... — Он перестал ходить в клубы. Уже много месяцев назад. С тех пор, как мы встретились, — сказал он тихо, но твёрдо. — Он изменился. Хали прищурилась. Что-то в её лице дрогнуло. — Познакомь меня с ним, — внезапно попросила она, и её голос стал сладким, как сироп. — Я твоя лучшая подруга. Я должна знать, с кем ты встречаешься. Должна убедиться, что он тебя достоин. Чимин, доверчивый и прекрасный в своей простоте, согласился. Он не знал. Он не видел. Он не понимал, что Хали давно знала Чонгука. Давно хотела его. Давно вынашивала план, как пробраться в его постель и получить доступ к деньгам и власти семьи Чон. Чимин был просто ступенькой. Просто удобным дурачком, который приведёт её к цели. Они встретились втроём в дорогом ресторане. Хали надела самое откровенное платье, какое у неё было, и весь вечер строила Чонгуку глазки, нежно касалась его руки, смеялась слишком громко. Чимин ничего не замечал — он был счастлив, что два самых важных человека в его жизни наконец познакомились. Чонгук замечал всё. Он видел её взгляды. Он знал эту породу — охотниц за деньгами, прилипал, которые кружат вокруг богатых альф, как стервятники. Но он молчал. Ради Чимина. Пока. А через две недели случился клуб. Чимин снова сбежал — обиженный на очередной запрет, задыхающийся в золотой клетке. Хали, «случайно» оказавшаяся рядом, предложила пойти в клуб. «Развеяться», — сказала она. «Твой цербер не узнает», — пообещала она. И Чимин, наивный, согласился. Он не знал, что Хали сама предупредила того альфу. Сама описала Чимина, сказала, где он будет, и пообещала заплатить, если тот «случайно» прижмёт омегу к стене и сделает пару компрометирующих фотографий. Этого было бы достаточно, чтобы Чонгук отвернулся от Чимина — или так думала Хали. Она не учла одного: Чонгук не отвернётся. Он убьёт. Когда альфа ворвался в клуб, Чимин был пьян и испуган. Незнакомец уже лапал его, прижимая к барной стойке, и Чимин не мог вырваться. А потом всё закончилось. Чонгук появился из ниоткуда, отшвырнул наглеца и выволок его на задний двор. Чимин слышал крики. Хруст костей. А потом — тишину. Чонгук вернулся с окровавленными кулаками и безумным взглядом. Он закинул Чимина на плечо и понёс к машине. Но прежде чем уйти, он обернулся. Его глаза встретились с глазами Хали, которая стояла в тени, у пожарного выхода, и смотрела на всё это с ужасом и восторгом одновременно. Чонгук ничего не сказал. Только посмотрел. И Хали поняла: этот взгляд означал смерть. Позже, когда Чимин спал, вымотанный слезами и грубым, наказывающим сексом, Чонгук нашёл Хали. Он не тронул её — физически. Он просто встал в дверях её квартиры, огромный и страшный, и произнёс: — Ты думала, что сможешь отнять его у меня. Ты ошиблась. Я уничтожу тебя. Не сегодня. Не завтра. Но ты исчезнешь из его жизни. И если ты ещё раз приблизишься к нему, я закончу то, что начал в том переулке. Ты меня поняла? Хали поняла. Она исчезла из жизни Чимина так быстро, что омега даже не успел понять почему. «Она просто забыла тебя», — сказал Чонгук. «Она тебе не друг». И Чимин поверил. Потому что правда была слишком страшной. А правда была в том, что его единственная подруга продала бы его за деньги. И что его парень, его будущий муж, был способен на убийство. И что любовь Чонгука — это не розы и сакура. Это кровь и пепел. Но тогда, в Кёнджу, под лепестками сакуры, Чимин ещё этого не знал. И был счастлив. По-настоящему. В последний раз в своей жизни.

***

Прошло два месяца с тех пор, как они вернулись с моря. Два месяца душного лета в особняке Чонов, где воздух был пропитан напряжением, а ночи — всё теми же стонами, которые мачеха слушала со стиснутыми зубами. Чимин проснулся с тошнотой. Он едва успел добежать до ванной, как его вывернуло над раковиной. Желудок скрутило спазмом, во рту появился мерзкий металлический привкус, а голова закружилась. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в мраморный край, и часто дышал, ожидая, пока приступ пройдёт. — Чимин? — голос Чонгука раздался от двери. Альфа стоял, прислонившись плечом к косяку, и в его тёмных глазах читалось что-то странное — не тревога, нет. Понимание. Он смотрел на мужа так, будто уже знал ответ. — Наверное, съел что-то не то, — пробормотал омега, умываясь холодной водой. — Или простудился... Чонгук ничего не сказал. Он подошёл, обнял Чимина со спины и положил широкую ладонь на его живот. Просто положил. И улыбнулся — уголками губ, почти незаметно. Чимин не видел этой улыбки. За завтраком всё повторилось. Едва омега вдохнул запах омлета, как желудок снова взбунтовался. Он отодвинул тарелку и прижал ладонь ко рту. — Тебе нехорошо? — спросила госпожа Юн ледяным тоном, но в её глазах мелькнула какая-то догадка. Она переглянулась с Лизой. Та сидела, сжимая вилку, и пристально разглядывала Чимина. Её ноздри слегка раздувались — она тоже что-то чуяла. — Всё в порядке, — выдавил Чимин. — Просто устал. Но до него самого ещё не доходило. Он действительно не понимал. У него уже был шестимесячный сын, он кормил грудью, и мысли о новой беременности даже не возникали. Это казалось невозможным, невероятным. Он просто думал, что переутомился. Что воздух в этом доме отравлен ненавистью и поэтому его тошнит. Что угодно, кроме правды. Чонгук понимал всё с первого дня. Он слишком хорошо знал тело Чимина. Знал, сколько раз за эти два месяца он кончал в него — не сдерживаясь, не предохраняясь. Каждую ночь, иногда по несколько раз. Он хотел этого. Планировал. И теперь, глядя на бледное лицо мужа, альфа чувствовал, как в груди разливается знакомое тёмное удовлетворение. В тот вечер он трахнул Чимина особенно нежно — по крайней мере, поначалу. Уложил на спину, целовал ключицы, шептал «ты такой красивый, когда носишь моё». Чимин не понял этих слов, просто стонал и выгибался навстречу, принимая его глубоко. Когда всё закончилось, Чонгук не вышел из него, а сполз ниже, укладываясь головой на живот мужа. — Что ты делаешь? — прошептал Чимин, ещё тяжело дыша. Альфа не ответил. Он поцеловал живот — прямо под пупком, где кожа была самой нежной. Его губы были тёплыми и влажными, а язык чертил круги, пока Чимин не задрожал от щекотки и странного, смутного предчувствия. — Чонгук... — Ты ещё не понял? — низкий голос вибрировал прямо у кожи живота. — Что понял? Альфа поднял голову и посмотрел на мужа. Его глаза сияли в полумраке — собственнически, победно, безумно. — Тошнота. Усталость. Ты ничего не замечаешь? Чимин замер. Его дыхание остановилось. Мысли заметались, перебирая последние дни: утренняя дурнота, отвращение к запахам, странная сонливость, которую он списывал на усталость... И теперь Чонгук, целующий его живот, и слова «когда носишь моё»... — Нет, — выдохнул он. — Нет, этого не может быть. Я ещё кормлю... — И что? — Чонгук поцеловал живот снова. — Ты снова беременный, Чимин. Я знал это уже неделю. Ждал, когда ты сам догадаешься. Омега сел на кровати, отстраняясь от мужа. Его руки легли на живот, и только теперь, в тишине, он почувствовал: что-то изменилось. Что-то едва уловимое, но настоящее. Внутри него снова росла жизнь. — Ты... — его голос дрогнул. — Ты опять? Ты снова подменил... — Нет, — Чонгук покачал головой и сел рядом, притягивая сопротивляющегося мужа к себе. — На этот раз я ничего не подменивал. Я просто не предохранялся. Ты знал это. Каждую ночь. Ты чувствовал, как я кончаю в тебя. И ты ничего не говорил. Чимин закрыл глаза. Потому что это было правдой. Он знал. Он позволял. Где-то глубоко внутри он, возможно, даже хотел этого. Потому что, несмотря ни на что, это был ещё один якорь. Ещё одна причина остаться. Ещё одна цепь, которую он сам позволил надеть. — Я не хочу больше детей, — прошептал он, но даже сам не поверил в свои слова. — Уже поздно, — Чонгук поцеловал его в висок и снова положил ладонь на живот. — Он уже там. Наш второй. И я буду целовать твой живот каждый день, пока он не родится. А потом — снова сделаю тебя беременным. И ещё раз. И ещё. Пока ты не поймёшь: ты — моя. И ничто этого не изменит. Чимин всхлипнул и уткнулся лицом в плечо альфы. Он должен был злиться. Должен был кричать. Но вместо этого он просто сидел, чувствуя, как тёплая ладонь гладит его живот, и думал: «Вот так и заканчивается свобода. Не взрывом — а тошнотой по утрам и поцелуями в пупок». В дверях, приоткрытых на щёлочку, стояла Лиза. Она слышала каждое слово. Её лицо было бледным как мел, а ногти оставляли царапины на деревянном косяке. Вторая беременность. Ещё один ребёнок. Чимин всё глубже врастает в семью, которую Лиза считала своей. Она отступила в тень и исчезла, но в её голове уже зрел новый план. Отчаянный. Последний. А в спальне Чонгук всё гладил живот Чимина и шептал: — Ты моё всё. Ты и наши дети. И никто — никто — не встанет между нами.

***

Ежегодный гала-приём семьи Чон проходил в главном бальном зале их же отеля — огромного стеклянного небоскрёба, возвышающегося над центром Сеула. Это было событие, на которое съезжались все: бизнес-партнёры, конкуренты, политики, журналисты и те, кто просто хотел прикоснуться к миру старой корейской аристократии, даже если эта аристократия давно пахла не шёлком, а кровью и деньгами. Чонгук стоял в центре зала, как паук в середине паутины. Чёрный классический костюм сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Его волосы были зачёсаны назад, открывая лицо хищника — красивое, опасное, с тёмными глазами, в которых мерцал ум и вечная, неутолимая жажда власти. Он только что подписал контракт, который ставил под его контроль ещё один сектор рынка, и теперь принимал поздравления с ленивой, снисходительной улыбкой. Но каждые несколько секунд его взгляд возвращался к одной точке в зале. К Чимину. Омега стоял у колонны, обитой белым шёлком, и был похож на акварельную картину, случайно попавшую в галерею масляных полотен. Голубой нежный костюм струился по его фигуре — пиджак свободного кроя, атласная рубашка на два тона светлее, брюки, подчёркивающие стройные бёдра. Розовые волосы были уложены мягкими волнами, а на шее, прямо поверх метки, красовалось тонкое бриллиантовое колье — подарок Чонгука на рождение сына. Но настоящим украшением был не наряд. Настоящим украшением был малыш, которого Чимин держал за руку. Их сын — в крошечном смокинге, с тёмными, как у отца, глазами — уже чуть-чуть стоял на ногах. Он цеплялся пухлыми пальчиками за ладонь Чимина и делал неуверенные шаги, покачиваясь, но упрямо не желая сдаваться. Каждый раз, когда ему удавалось пройти два-три шага, омега расплывался в улыбке. — Какой усердный у вас сын, — услышал Чимин голос пожилой госпожи Ким, супруги одного из партнёров. — Уже на ножках в таком возрасте? Это редкость. — Он очень старается, — мягко ответил Чимин, поглаживая малыша по голове. — Весь в отца. — О, не сомневаюсь, — госпожа Ким улыбнулась, бросив взгляд на Чонгука. — Чоны всегда отличались настойчивостью. Чимин улыбнулся в ответ и поднял глаза. Чонгук смотрел на него через весь зал. Альфа не улыбался — он просто смотрел, и в этом взгляде было столько собственнического тепла, что у Чимина перехватило дыхание. Он невольно улыбнулся шире — нежно, открыто, так, как улыбался только своему мужу. И Чонгук, заметив это, чуть приподнял бокал с шампанским, салютуя ему одному. В этот момент в дальнем углу зала стояли две девушки и один альфа — бывшие одногруппники Чимина. Они не были приглашены лично, но попали на приём через знакомых знакомых, как это часто бывает. И теперь они смотрели на сцену перед собой с плохо скрываемым изумлением. — Это правда он? — прошептала Юна, невысокая бета с короткой стрижкой. — Тот самый Чимин, который учился с нами? Который мыл полы в круглосуточном магазине? — Он самый, — ответила Сумин, красивая омега, которая когда-то сидела с Чимином за одной партой. — Теперь господин Чон. Муж Чон Чонгука. — Я слышала, у них уже второй ребёнок будет, — добавила Юна. — Он беременный опять. Третьей в их компании была Хёджин — та самая девушка, что когда-то работала в кафе рядом с университетом и видела Чонгука и Чимина в самом начале их отношений. Она молчала, сжимая бокал, и смотрела на пару. — Чонгук всё ещё одержимо любит его? — тихо спросила она, и в её голосе прозвучала странная смесь зависти и благоговейного ужаса. Её спутники обернулись. — О чём ты? — спросила Сумин. Хёджин горько усмехнулась и сделала глоток шампанского. — Вы не видели того, что видела я. Я работала в том же здании, где у Чонгука был офис. И я помню каждый раз, — она понизила голос. — Туалет ресторана. Чимин зашёл поправить причёску, а через минуту туда вошёл Чонгук. Я стояла у раковины, и они даже не закрыли дверь кабинки до конца. Я слышала, как Чимин стонал его имя, а Чонгук рычал «ты мой». Прямо там. Прямо в общественном месте. Юна и Сумин переглянулись с расширенными глазами. — Это ещё не всё, — продолжила Хёджин. — Парковка торгового центра. Они вышли из машины, и Чимин был красный, с припухшими губами, а у Чонгука рубашка была наполовину расстёгнута. И он держал его за талию так, будто Чимин — его собственность. Без стыда. Без страха, что кто-то увидит. На корпоративе — они зашли в техническую комнату и провели там полчаса. Чонгук вышел, поправляя ремень, а Чимин едва стоял на ногах. Они даже не стеснялись. — Он псих, — выдохнула Юна. — Он одержим, — поправила Хёджин. — И я не знаю, завидовать Чимину или молиться за него. Сумин посмотрела через зал на пару. Чонгук как раз подошёл к Чимину и положил ладонь на его поясницу — властно, интимно, не оставляя сомнений в том, кому принадлежит этот омега. Чимин поднял глаза на мужа и улыбнулся той самой нежной улыбкой, от которой веяло чем-то хрупким и беззащитным. — Кажется, он сам уже не знает, — тихо сказала Сумин. — Завидовать или молиться. А в центре зала Чонгук наклонился к уху Чимина и прошептал: — Ты сегодня слишком красивый. Я едва сдерживаюсь, чтобы не увести тебя отсюда прямо сейчас. — Потерпи, — ответил Чимин, и в его голосе прозвучало что-то почти кокетливое. — Мы ведь только пришли. — Ты прав. Я подожду. Но когда мы вернёмся домой... — альфа не закончил фразу, но его пальцы сжались на талии мужа сильнее, и Чимин понял всё без слов. Он покраснел и опустил глаза. Его рука всё ещё держала ладошку сына, который делал очередной шаг — маленький, но такой важный. И где-то в этом моменте, посреди бального зала, под косыми взглядами, сплетнями и осуждением, Чимин чувствовал себя почти счастливым. Почти свободным. Почти нормальным. Почти.

***

Чимину было шесть лет, когда он впервые понял, что любовь — это не про него. Их квартира на окраине Пусана пропахла плесенью, дешёвым алкоголем и чем-то кислым — страхом, наверное. У страха есть запах, и Чимин выучил его раньше, чем научился читать. Они жили на пятом этаже хрущёвки, где лифт не работал никогда, а по стенам ползли чёрные разводы грибка. Чимин помнил каждую трещину на потолке — он слишком часто лежал без сна, слушая, как кричит мама. Отец был наркоманом. Не из тех, что прячутся в подвалах и трясутся в ломке — нет, он был хуже. Высокий, красивый когда-то альфа, чьи руки когда-то, наверное, умели обнимать, теперь только били и требовали. Денег. Дозы. Маминого тела. Чимин не понимал, почему мама не уходит. Ему было четыре, когда он впервые спросил её об этом, и она ответила: «Потому что нам некуда идти, мой маленький. У нас никого нет». Тогда он не понял. К шести годам он понял всё. Отец приводил в дом других альф. Чужих, страшных, с мутными глазами и грязными руками. Они платили — не деньгами, а дозами, порошком, ампулами. А мама... мама была платой. Чимин слышал её крики из-за тонкой фанерной двери, и каждый раз зажимал уши ладонями и зажмуривался, пытаясь стать невидимым. Иногда это помогало. Чаще — нет. В тот день ему было шесть лет и три месяца. Отец ушёл ещё утром, забрав последние деньги. Мама лежала на полу в гостиной — едва живая, в разорванной блузке, с синяками на бёдрах и запёкшейся кровью на губе. В комнате воняло чужими альфами. Чимин подполз к ней на коленях и положил ладошку на её щёку. — Мама... Она открыла глаза. Они были пустыми, как стёкла, и Чимин впервые не увидел в них себя. — Чимин-а, — прошептала она, и её голос был как шелест сухих листьев. — Давай умрём вместе. Он не понял. Ему было шесть. Он смотрел, как мама достаёт откуда-то старый пистолет — должно быть, отцовский, с ржавым стволом, — и направляет на него. — Тебе никто не даст хорошего будущего, — шептала она, и по её лицу текли слёзы. — Ты никому не нужен, как и я. Давай уйдём вместе, малыш. Так будет лучше. Чимин не кричал. Он просто смотрел в чёрное дуло пистолета и думал о том, что мама, наверное, права. Он действительно никому не нужен. Даже ей. Выстрела не случилось. Сосед, господин Ли, старый ветеран войны, услышал подозрительную тишину и выбил дверь. Он отшвырнул женщину в сторону, выхватил пистолет и прижал рыдающего мальчика к груди. Полиция приехала через двадцать минут. Отца забрали — он попытался сбежать, но его поймали на вокзале, грязного, в ломке, с пакетиком метамфетамина в кармане. Его посадили надолго. Очень надолго. Чимин не запомнил его лица на суде — только запах. Кислый запах страха, который остался с ним навсегда. Мать отправили в психиатрическую клинику. Чимина не пускали к ней месяц. А когда пустили, он не узнал её. Она сидела в белой палате с мягкими стенами и смотрела в одну точку. Когда она увидела сына, её лицо исказилось. — Приведите его, — требовала она санитарам. — Приведите моего сына! Я должна его увидеть! — Мама, я здесь, — прошептал Чимин. Она посмотрела сквозь него. — Нет. Ты не он. Ты — ошибка. Из-за тебя всё. Из-за тебя он бил меня. Из-за тебя мы не могли уйти. Ты — проклятие. Чимин стоял и слушал. Ему было шесть с половиной. Он больше не плакал. Слёзы кончились. Через две недели мать вскрыла себе вены в душевой. Ей удалось — на этот раз никто не помешал. Господин Ли, тот самый сосед, позвонил в приют и сказал: «Мальчика нужно спасать. Я стар, но я видел его глаза. Если вы не поможете, он пропадёт». Так Чимин оказался в детском доме номер семь в Пусане. И там начался другой ад. Приют был государственным — серая бетонная коробка на окраине, где на пятьдесят детей приходилось трое воспитателей. Директор, толстый альфа с сальными волосами, любил заходить в спальни по ночам. Чимин быстро научился прятаться. Он забирался под кровать, сворачивался в комок и молился, чтобы его не нашли. Иногда находили. Иногда — нет. Однажды, когда ему было восемь, один из воспитателей поймал его в душевой. Чимин отбивался — кусался, царапался, кричал, — и чудом вырвался. Он бежал босиком по холодному коридору и врезался в госпожу Пак — пожилую бету, учительницу, которая вела у них математику. Она пришла в приют проверять вечерние занятия. — Что с тобой? — спросила она, приседая перед ним. — Почему ты дрожишь? Чимин не ответил. Но госпожа Пак была умной. Она посмотрела на его разорванную одежду, на синяки на запястьях и всё поняла. На следующий день она подала жалобу. Директора уволили. Но Чимин знал: на его место придёт другой. Потому что в таких местах, как это, хищники всегда находят дорогу. Госпожа Пак стала единственным светом в его жизни. Она не могла усыновить его — ей было за шестьдесят, и у неё не было мужа, — но она делала всё, что могла. Приносила книги, проверяла домашние задания, учила его говорить правильно, одеваться аккуратно. «У тебя есть шанс, Чимин-а», — повторяла она. «Ты умный. Ты красивый. Ты должен выбраться отсюда и построить свою жизнь. Не позволяй прошлому держать тебя». Он выжил. Выбрался. Сдал экзамены, поступил в университет в Сеуле, уехал из Пусана с одним чемоданом и сердцем, разбитым на тысячу осколков. Госпожа Пак умерла через год после его поступления — тихо, во сне. Чимин не успел попрощаться. Он стоял на её могиле и думал: «Теперь у меня действительно никого нет». Он устроился в кофейню, потом в круглосуточный магазин. Мыл полы, варил кофе, улыбался посетителям и прятал внутри пустоту, которая росла с каждым днём. Одна мысль крутилась в голове снова и снова: «Я никому не нужен. Мама сказала правду». Именно тогда он и встретил Чонгука. Высокий, уверенный, красивый до боли альфа, который смотрел на него не как на грязь под ногами, а как на что-то ценное. Впервые в жизни Чимин почувствовал, что нужен. Что его хотят. Что его могут любить — пусть даже эта любовь окажется удушающей, пусть даже она закроет его в золотой клетке. Это было лучше, чем пустота. Лучше, чем одиночество. Чонгук не спрашивал его о прошлом. Альфа всё знал сам — Чимин не сомневался, что муж проверил каждый факт его биографии ещё до того, как они начали встречаться. Но Чонгук никогда не говорил об этом, и Чимин был благодарен. Потому что некоторые раны не заживают. Они просто прячутся под улыбкой. И теперь, спустя годы, сидя на краю огромной кровати в особняке Чонов, с сыном на руках и вторым ребёнком под сердцем, Чимин смотрел в окно и думал: «Вот она, моя жизнь. Мой муж — одержимый монстр. Моя семья — змеиное гнездо. Моя клетка — золотая. Но я здесь нужен. Меня хотят. Меня не выбросят, как сломанную куклу. И этого достаточно». Он опустил глаза на спящего сына. Малыш сопел, приоткрыв ротик, и его пальчики сжимали край одеяла. Чимин улыбнулся — той самой нежной, хрупкой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он смотрел на ребёнка. — Ты будешь нужным, — прошептал он. — Ты всегда будешь нужным. Я тебе обещаю. Дверь скрипнула. Чонгук вошёл и молча присел рядом, обнимая мужа за плечи. — О чём ты думаешь? Чимин не ответил сразу. Он смотрел на сына, и в его глазах стояли слёзы — не горькие, а тихие, почти мирные. — О том, что я нужен, — наконец сказал он. — Тебе. Ему. Ему, — он положил ладонь на живот. — Может быть, впервые в жизни. Чонгук поцеловал его в висок. — Ты всегда был нужен. Ты просто не знал. — Теперь знаю, — прошептал Чимин и закрыл глаза. В клетке было душно. Но в ней были тёплые руки, родной запах и тихое сопение их сына. И где-то в глубине души, в месте, которое он сам боялся исследовать, Чимин понимал: эта клетка спасла его. От пустоты. От одиночества. От самого себя.

***

Чонгук родился с серебряной ложкой во рту — так говорили все. Но ложка была не серебряной. Она была золотой, усыпанной бриллиантами, и держал её не младенец, а хищник, который ещё не умел ходить, но уже знал, чего хочет. С самого детства он получал всё. Хотел велосипед? Отец пригонял мотоцикл. Хотел конструктор? Отец дарил настоящие чертежи зданий. Хотел телефон? Отец вручал последнюю модель с золотым корпусом. Мать, госпожа Чон, красивая и нежная омега с тёплыми глазами, пыталась смягчить сына. Она обнимала его по ночам, читала сказки, учила говорить «спасибо» и «прости». — Ты должен быть хорошим человеком, Чонгук-а, — шептала она, поглаживая его по голове. — Сила — это не только власть. Сила — это доброта. Но отец учил иначе. — Ты Чон Чонгук, — говорил он, кладя тяжёлую ладонь на плечо сына. — Ты должен быть первым во всём. Ты не имеешь права быть вторым. Ты должен знать цену всему — и людям, и деньгам, и власти. Только тогда ты станешь хозяином. И Чонгук учился. Он был умным мальчиком — гениальным, если честно. В школе он всегда был первым. В спорте — первым. В любых соревнованиях — первым. Он не знал поражений. Он не знал слёз. Он не знал жалости. В четырнадцать лет он избил группу старшеклассников, которые пытались отобрать у него телефон. Не просто ударил — он сломал одному челюсть, другому руку, третьему рёбра. Отец не ругал его. Отец сказал: «Так и надо. Никто не смеет трогать Чонов». Мать плакала в своей спальне. Она уже тогда понимала: её сын становится копией отца. В шестнадцать лет Чонгук сел за руль отцовского «Мазерати». Он гнал по ночному Сеулу, не глядя на спидометр, и на перекрёстке сбил человека. Пешеход — пьяный бродяга — отлетел на десять метров и умер на месте. Чонгук сидел за рулём, глядя на изломанное тело, и не чувствовал ничего. — Это был просто бродяга, — сказал отец в полицейском участке, куда Чонгука даже не повезли. Адвокаты всё уладили за час. — Ты из семьи Чонов. Тебе ничего не будет. И не было. Даже дело не завели. В семнадцать лет он трахнул свою учительницу — молодую омегу, дочь лучшей подруги матери. Чонгук знал, кто она. Знал, что она дружит с семьёй. Его это не остановило. Она отказала ему, попыталась уйти, но он схватил её за волосы, швырнул на стол в пустом классе и взял силой. Она уволилась через неделю. Мать умоляла её не подавать заявление, и та, плача, согласилась молчать. Чонгук не чувствовал вины. Он хотел — он взял. Так учил отец. В восемнадцать он уже управлял компанией. Не просто числился наследником — управлял. Отец, занятый любовницами и алкоголем, передал ему бразды правления, и Чонгук за год сделал то, чего старик не мог добиться десятилетиями. Он был умён. Он был безжалостен. Он был лучшим во всём. И он был совершенно неуправляемым. Мать поняла это, когда Чонгуку исполнилось девятнадцать. Она смотрела на сына через обеденный стол и видела не своего мальчика, не того ребёнка, которому читала сказки, — она видела его отца. Тот же холодный взгляд. Та же усмешка. Та же аура власти и жестокости. — Ты стал им, — прошептала она. — Ты стал точной копией своего отца. Я проклинаю всех Чонов. И тебя, Чонгук. Ты — моё проклятие. Она узнала об изменах мужа. Узнала, что он называет её «старой и неровной», что он открыто появляется с другой женщиной — госпожой Юн, у которой уже была дочь Лиза. Узнала, что он собирается развестись и вышвырнуть её из дома, как отслужившую вещь. И она не выдержала. В тот день Чонгук был дома. Он слышал, как мать ходит по коридору, как открывается окно на верхнем этаже. Он мог бы остановить её. Но он стоял в своей комнате и смотрел в стену. И когда тело госпожи Чон рухнуло на мраморную дорожку перед особняком, он даже не вздрогнул. — Так бывает, — сказал он пустоте. — Слабые не выживают. Он знал, что делает. Он уже строил свой план. Свою империю. И смерть матери, как ни цинично это звучало, развязала ему руки. Отец быстро женился на госпоже Юн, и в доме появилась Лиза — сводная сестра с масляным взглядом и липкими руками. Она пыталась залезть в его постель, когда ей было шестнадцать, а ему — двадцать один. Ночью, в одной прозрачной сорочке, она проскользнула в его спальню и легла рядом, положив ладонь на его грудь. — Я всегда тебя хотела, — прошептала она. — Мы же не родные... Чонгук схватил её за запястье и вышвырнул за дверь, как котёнка. — Ещё раз приблизишься — пожалеешь, — сказал он, и Лиза, рыдая, убежала в свою комнату. Но она не перестала хотеть. Она не перестала ждать. И Чонгук знал это, но ему было плевать. Ему было плевать на всех. Он захватил наследство полностью к двадцати трём годам. Отец, больной и сломленный, подписал всё, что требовалось. Мачеха и Лиза остались в особняке на птичьих правах — они жили там только потому, что Чонгук позволял. Бизнес рос, империя ширилась. Альфа работал днём и ночью, а когда хотел расслабиться — ехал в ночные клубы. Он трахал всех подряд. Омег, бет, иногда даже женщин — просто чтобы попробовать. Он не искал удовольствия. Он искал контроль. Власть над чужим телом была для него тем же, чем власть над корпорацией: ещё одна победа, ещё одна галочка. Он никого не запоминал. Лица стирались, имена не имели значения. Пока он не увидел Чимина. Это было дождливым вечером. Чонгук сидел в ресторане с деловыми партнёрами, скучающе глядя в панорамное окно. И там, на автобусной остановке, стоял он — худой, промокший, в дешёвой толстовке. Розовые волосы прилипли ко лбу, а на лице играла странная, хрупкая улыбка. Омега стоял под дождём и улыбался небу, будто у него не было ни забот, ни проблем. Чонгук забыл, как дышать. Что-то внутри него сдвинулось. Что-то, чего он никогда раньше не чувствовал. Это была не похоть — похоть он знал хорошо. Это было что-то глубже. Собственничество. Жажда обладать. Полностью. Безраздельно. Навсегда. К вечеру он уже знал о Чимине всё. Его люди подняли архивы. Пак Чимин. Двадцать лет. Сирота. Детский дом номер семь в Пусане. Мать — покончила с собой в психушке. Отец — наркоман, осуждён пожизненно. В приюте — домогательства, насилие, чудом спасся. Единственная подруга — некая Хали, которая ведёт себя подозрительно. Работает в кофейне и круглосуточном магазине. Учится в университете. Никого нет. Никому не нужен. Чонгук читал досье и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Не жалость. Ярость. К тем, кто посмел тронуть этого мальчика. К тем, кто сделал его жизнь адом. К тем, кто заставил его чувствовать себя ненужным. Он начал действовать методично. Первыми были те, кто домогался Чимина в приюте. Бывший директор, к тому времени уже уволенный, жил в трущобах Инчхона. Люди Чонгука нашли его и притащили в подвал. Альфа вошёл, когда старик стоял на коленях, рыдая и моля о пощаде. — Ты трогал детей, — сказал Чонгук. — Ты трогал его. Он сломал ему обе руки. Затем обе ноги. Затем челюсть. Он оставил его жить — но так, чтобы каждый день был мучением. Воспитатель, который ловил Чимина в душевой, получил то же самое. Чонгук лично бил его, пока костяшки не треснули, а лицо врага не превратилось в кровавое месиво. Отец Чимина, гниющий в тюрьме, внезапно получил пожизненное без права на пересмотр. Чонгук позвонил нужным людям, и дело пересмотрели. Наркоман остался за решёткой навсегда. Чонгук хотел бы убить его лично, но это было бы слишком просто. Пусть гниёт. Старик-сосед, тот самый господин Ли, который когда-то спас Чимина, был найден и обеспечен до конца жизни. Чонгук не забывал ни добро, ни зло. А потом он начал планировать встречу. Он не мог просто подойти к Чимину на улице. Это должно было быть идеально. Он должен был стать для омеги тем, кем тот никогда не имел — опорой, защитой, любовью. Он купил книги, которые читал Чимин. Изучил его любимую музыку. Выяснил, что омега ходит в книжный магазин каждую среду. И однажды, в среду, Чонгук «случайно» столкнулся с ним в отделе поэзии. — Ой, извините, — сказал Чимин, уронив книгу. — Ничего страшного, — ответил Чонгук, поднимая томик и заглядывая в тёплые, ничего не подозревающие глаза. — Это ваше? Он знал, что это его. Он знал всё. И с этого момента Чонгук перестал ходить в клубы. Перестал замечать других омег. Перестал быть прежним. Его одержимость получила имя, лицо и адрес. И он не собирался отпускать. Чонгук никогда никого не любил. Он вообще не был уверен, что способен на любовь — в том смысле, в каком о ней пишут в книгах. Но Чимин стал для него не просто объектом желания. Чимин стал смыслом. Центром вселенной. Единственным человеком, ради которого он был готов сжечь всё. И он сжёг. Империю, бизнес, репутацию — всё отошло на второй план. Главным проектом Чонгука стал Чимин. Его безопасность. Его счастье — даже если это счастье нужно было навязать силой. Те, кто мог угрожать Чимину, исчезали. Те, кто смотрел на него слишком долго, получали предупреждение. Те, кто пытался приблизиться, — ломались. Чонгук построил вокруг омеги невидимую стену, и никто не мог пройти сквозь неё. — Ты будешь моим единственным человеком, — сказал он однажды, когда Чимин уже спал в его постели. — Как и я — твоим. И это была не просьба. Это был приговор. Который оба они подписали в тот самый момент, когда Чимин улыбнулся ему в книжном магазине и сказал: «Извините». Судьба сработала, как капкан. А где-то в небесах мать Чонгука, наверное, плакала, глядя на сына. Но её слёзы давно высохли. Как и слёзы Чимина. Как и всё, что не имело значения в этом мире, где один человек мог купить целую страну, но хотел только одного — безродного сироту, который когда-то стоял под дождём и улыбался.

***

Ночь опустилась на особняк Чонов мягко, почти неслышно. За окнами ветер играл с ветвями старых сосен, а где-то вдалеке, за горизонтом, море лизало берег — то самое море, которое когда-то подарило им несколько дней свободы. В детской было тихо. Малыш, их первенец, уснул в своей кроватке, раскинув ручки и смешно приоткрыв ротик. Его грудная клетка мерно вздымалась и опускалась под мягким одеялом, а длинные ресницы отбрасывали тени на пухлые щёки. Чимин стоял над ним, опираясь рукой на перильца кроватки, и смотрел. Смотрел долго, не мигая, будто пытался запомнить каждую чёрточку этого крошечного лица. — Он будет расти в любви, — прошептал омега, не оборачиваясь. — Я обещаю. Никто не сделает ему больно. Никто не заставит его чувствовать себя ненужным. Никто. Чонгук стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он слышал каждое слово. Его лицо, обычно холодное и властное, смягчилось — едва заметно, только для того, кто умел читать его. — Он вырастет императором, — тихо ответил альфа. — И никто не посмеет даже косо посмотреть на него. Я об этом позабочусь. Чимин наконец обернулся. В его глазах стояли слёзы — не горькие, а тёплые, почти счастливые. — Я знаю. Поэтому я и не боюсь. За него — не боюсь. Он ещё раз поправил одеяло сына и на цыпочках вышел из детской, притворив за собой дверь. Чонгук тут же притянул его к себе, обнимая за талию, и они вместе прошли в спальню. Там, в мягком полумраке, Чимин лёг на кровать и повернулся на бок. Его ладонь легла на живот — ещё плоский, но уже хранящий тайну второй жизни. Он гладил кожу медленными, круговыми движениями, и на его губах играла слабая, задумчивая улыбка. Чонгук лёг сзади, обнимая мужа, и положил свою ладонь поверх его. Их пальцы переплелись на животе, будто охраняя то, что росло внутри. — Мы оба хотим одного и того же, — прошептал альфа, целуя Чимина в затылок. — Чтобы они выросли в любви. Чтобы у них было всё, чего не было у нас. — Ты прав, — отозвался Чимин. — Я вырос в аду. Ты вырос в холоде. Мы оба знаем, что значит быть ненужным. По-разному, но знаем. Чонгук прижался губами к его метке. Он не спорил. Его детство было золотым, но не тёплым. Его мать умерла, проклиная его. Его отец учил его жестокости. Он получил всё, кроме любви. И только когда увидел Чимина — безродного сироту, стоящего под дождём, — он впервые понял, чего ему не хватало. — Ты дал мне смысл, — сказал он тихо. — Ты — моя душа. Ты — моя империя. Всё остальное — просто декорации. Чимин всхлипнул и прижался спиной к груди мужа. — Мы нашли друг друга, — прошептал он. — Ты и я. Одержимый и сломленный. Монстр и сирота. — Мой сирота, — поправил Чонгук, и в его голосе прозвучала та самая собственническая нежность, которую Чимин когда-то ненавидел, а теперь принимал как должное. — Моя жизнь. Моя клетка. — Золотая клетка, — улыбнулся омега. — Зато с тобой внутри. Они замолчали. Чонгук гладил живот Чимина, чувствуя под ладонью тепло и едва уловимую вибрацию новой жизни. Чимин закрыл глаза и впервые за долгое время не думал ни о побеге, ни о свободе. Он думал о том, что у него есть сын, который спит в соседней комнате. Есть второй ребёнок под сердцем. Есть муж, который готов убить за него — и убивал. Это была не сказка. Это была не нормальная семья. Это была одержимость. Это была клетка. Но в ней было тепло. В ней был смысл. В ней была любовь — такая же изломанная, как они сами, но настоящая. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин в темноту. — Наверное, это неправильно. Наверное, это больно. Но я люблю тебя, Чонгук. Альфа замер. Его пальцы сильнее сжались на животе мужа. Он ждал этих слов долго — возможно, с того самого дня, когда впервые увидел Чимина на остановке. И теперь, услышав их, он не улыбнулся победно. Он просто закрыл глаза и выдохнул, будто сбросил груз целой жизни. — Я люблю тебя, — ответил он. — И я никогда тебя не отпущу. — Я знаю, — прошептал Чимин. — Я больше не хочу убегать. И в этой тишине, под шёпот ветра и далёкий гул моря, они уснули. Монстр и сирота. Одержимый и сломленный. Две искалеченные души, которые нашли друг друга в темноте и построили из своего безумия дом. А в детской тихо сопел малыш, которому предстояло вырасти в любви и достатке. И где-то глубоко внутри Чимина билось второе сердце — маленькое, упрямое, живое. Их наследие. Их надежда. Их будущее. Золотая клетка по-прежнему стояла на своём месте. Но теперь у неё было четыре стены. И в каждой стене — окно. И в каждом окне — свет.

***

Беременность протекала тяжелее, чем первая. Чимин был на шестом месяце, и живот уже вырос сильно — округлый, тугой, заметный даже под свободной одеждой. Омега часто уставал, но сегодня чувствовал себя на удивление хорошо. Солнце мягко золотило сад за особняком, и он сидел на скамейке под старой сакурой, наблюдая, как их первенец бегает по траве. Малышу уже исполнился годик с небольшим. Он уверенно топал пухлыми ножками, гонялся за бабочками и заливисто смеялся, когда ветер трепал его чёрные кудряшки. Чимин улыбался, придерживая живот ладонью, и чувствовал, как внутри толкается второй ребёнок — пока ещё безымянный, но уже требовательный. Чонгука не было — он уехал в офис ранним утром, поцеловав мужа в лоб и пообещав вернуться к обеду. Лиза с мачехой отправились на рынок за какими-то безделушками, и Чимин впервые за долгое время наслаждался одиночеством. Только он, малыш и тихий сад, где пахло розами и скошенной травой. Старый господин Чон сидел на веранде с неизменной газетой. Чимин знал, что свёкор там, но не обращал внимания — старик редко вмешивался в происходящее. Он был как часть интерьера: молчаливый, безучастный, всегда в стороне. Чимин не заметил, как за живой изгородью мелькнула тень. Не услышал чужих шагов по гравию. Он понял, что что-то не так, только когда малыш вдруг остановился и уставился на кого-то за спиной омеги. — Кто ты? — спросил ребёнок своим звонким голоском. Чимин обернулся. И кровь застыла в его жилах. Из-за кустов вышел мужчина. Высокий, тощий, с серой кожей и впалыми щеками. Его глаза — тёмные, лихорадочно блестящие — впились в Чимина с голодной, безумной радостью. Он был одет в дешёвый потрёпанный костюм, а на запястьях виднелись старые шрамы. Чимин узнал его сразу. Этот запах — кислый, наркотический, страшный — он не забыл бы ни через десять, ни через двадцать лет. — Отец... — выдохнул он, и голос сорвался. — Мой малыш Чимин, — произнёс мужчина, и его рот растянулся в щербатой улыбке. — Как же ты вырос. Таким большим. Таким прекрасным. И мужем самого влиятельного человека в стране, надо же... Чимин вскочил со скамейки. Его тело среагировало раньше разума — он схватил сына и прижал к себе, отступая. Малыш, почуяв страх папы, захныкал. — Как ты вышел? — прошептал омега. — Ты должен быть... — В тюрьме? — отец усмехнулся и шагнул ближе. — Меня выпустили за хорошее поведение. А ты и не знал? Конечно, не знал. Твой влиятельный муженёк, наверное, не хотел тебя расстраивать. Он подошёл вплотную. Чимин не мог двигаться — ноги будто приросли к земле. Детский страх, забытый на годы, накрыл его с головой. Он снова был шестилетним мальчиком, который слышал крики матери за фанерной дверью. — Это мой внук, — прошептал отец, и его грязная рука потянулась к малышу. — Дай мне его подержать. — Нет, — Чимин отшатнулся, прижимая сына к груди. — Не трогай его. Не трогай нас. Но старик уже положил ладонь на голову ребёнка. Погладил. А затем вторая рука легла на живот Чимина — прямо на округлый, беременный живот. Омега закричал. — Какой большой, — прошептал отец, и его пальцы сжались на животе Чимина. — Второй, да? Ты прямо как твоя мать... Чимин закричал снова — громко, отчаянно, зажмурившись. И в этот момент мир взорвался. Чонгук появился из ниоткуда. Он не вбежал — он влетел, как тёмный смерч, и одним движением отшвырнул старика от мужа. Альфа был в деловом костюме, но его галстук сбился набок, а в глазах полыхало то самое безумие, которое Чимин видел лишь раз — в переулке за клубом. — Ты. Посмел. Прикоснуться. К нему, — каждое слово падало, как удар топора. Отец Чимина рухнул на гравий и попытался отползти, но Чонгук уже был над ним. Кулак опустился на лицо старика — раз, другой, третий. Хруст костей смешался с криками Чимина, который всё ещё прижимал к себе плачущего малыша. — Чонгук! Хватит! — кричал омега, но альфа не слышал. Он бил методично, страшно, без остановки. Кровь брызгала на гравий, на розовые кусты, на белые камелии. Лицо старика превращалось в кровавую маску, а Чонгук всё не останавливался. — Ты сломал его детство, — рычал он. — Ты убил его мать. Ты посмел прикоснуться к моему мужу. К моему ребёнку. Ты — мёртв. Ты понимаешь? Мёртв! На веранде замер старый господин Чон. Он отложил газету и смотрел на происходящее с каменным лицом. Но не двинулся. Не позвал охрану. Ничего не сделал — будто его здесь не было. Будто сын не убивал человека в тридцати метрах от него. И в этом молчании было больше жути, чем в любом крике. Чимин больше не кричал. Он смотрел на кровавое месиво, в которое превращался его отец, и чувствовал, как мир уплывает из-под ног. Его тело стало ватным, в ушах зазвенело, а перед глазами заплясали чёрные точки. Он прижимал к себе сына, но руки уже не слушались. Последнее, что он увидел, — лицо Чонгука, поворачивающееся к нему, искажённое ужасом. — Чимин! — голос альфы донёсся будто сквозь толщу воды. Омега пошатнулся и начал оседать. Чонгук бросился к нему, подхватывая на руки. Малыш уже плакал в голос, но няня, вызванная охраной, подоспела и забрала ребёнка. Чимин обмяк в руках мужа — без сознания, с запрокинутой головой и безвольно свисающими руками. — В больницу! — заорал Чонгук, уже неся мужа к машине. — Быстро! Если с ним что-то случится, я вас всех... Он не закончил. Даже угрожать сейчас не было сил. Он прижимал к себе бесчувственное тело и шептал: — Пожалуйста, Чимин. Пожалуйста, держись. Ты не можешь уйти. Ты — моя душа. Ты не можешь... Машина сорвалась с места и понеслась в лучшую частную клинику Сеула. А в саду, на окровавленном гравии, остались лежать останки человека, который когда-то был отцом Чимина. Люди Чонгука — специальная команда, работающая быстро и бесшумно, — уже вышли из особняка. Они погрузили тело в чёрный мешок и увезли в личный подвал альфы. Чонгук не убил его до конца. Он оставил его жить — ровно настолько, чтобы продолжить в подвале. Потому что смерть была бы слишком лёгким наказанием. Старый господин Чон остался на веранде. Он взял газету и снова уткнулся в неё. Но страницы дрожали в его пальцах. Он знал, что его сын — монстр. Просто никогда не думал, что увидит это своими глазами. А Чимин плыл в темноте. Ему снилась мать — не безумная, не с пистолетом в руках, а молодая и красивая, какой он её почти не помнил. Она гладила его по голове и шептала: «Ты нашёл того, кто тебя любит. Не отпускай его. Даже если это страшно. Даже если это больно. Ты нужен, Чимин-а. Ты всегда был нужен». И омега, паря в этой темноте, впервые за долгое время не боялся. Чимин открыл глаза рывком — так, будто вынырнул из толщи чёрной ледяной воды. Перед глазами всё плыло, белый потолок больничной палаты расплывался мутным пятном, а в носу стоял резкий запах антисептиков. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони судорожно сжимали край одеяла. — Чимин! Голос Чонгука пробился сквозь пелену, и омега повернул голову. Альфа сидел прямо на полу, у его койки — огромный, в мятой рубашке, с красными от недосыпа глазами. Он держал ладонь мужа в своих руках и целовал пальчики — каждый по отдельности, дрожащими губами, будто перебирал чётки. — Ты очнулся, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Ты очнулся... Чимин смотрел на него. Смотрел на это лицо, которое он знал лучше собственного — властное, жестокое, одержимое. Сейчас на нём не было ни власти, ни жестокости. Только страх. Только любовь. Только отчаяние человека, который едва не потерял всё. И Чимин заплакал. Слёзы хлынули сами — горячие, беззвучные, а потом с рыданием, с всхлипами, с дрожью во всём теле. Он потянулся к мужу и рухнул в его объятия, вцепляясь в рубашку так, будто альфа был единственным якорем в этом мире. — Чонгук... Чонгук, я так испугался, — захлёбывался он. — Он пришёл... он трогал мой живот... он трогал нашего сына... — Тихо, тихо, — альфа обхватил его обеими руками, прижимая к себе так крепко, что Чимин едва мог дышать. — Он больше никогда к тебе не приблизится. Никогда. Я обещаю. Он мёртв, Чимин. Мёртв. — Я испугался не его, — прошептал омега, уткнувшись лицом в шею мужа. — Я испугался, что ты... что я потеряю тебя. Что ты не придёшь. Что я останусь один. Чонгук замер. Его руки, до этого гладившие спину мужа, остановились. Он отстранил Чимина и заглянул в его заплаканное лицо. — Ты боялся, что я не приду? — Да, — выдохнул Чимин. — Потому что я всегда боюсь. Каждый день. Что однажды ты устанешь. Что однажды ты поймёшь, что я не стою всего этого. Что ты оставишь меня. Альфа смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы — впервые за долгие годы. Скупые, мужские, почти незаметные, но настоящие. — Ты — единственное, что стоит всего этого, — прошептал он. — Ты — моя жизнь. Ты — моя душа. Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Слышишь? Даже если захочешь уйти — я пойду за тобой. Даже если умрёшь — я умру следом. Мы связаны, Чимин. Навсегда. Чимин снова прижался к нему, дрожа и всхлипывая. — Не оставляй меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Я не могу без тебя. — Не оставлю, — Чонгук поцеловал его в висок, в мокрую щёку, в уголок губ. — Я здесь. Я всегда здесь. Ты и я. Наши дети. Наша клетка. Наш мир. В палату тихо вошла медсестра — проверить капельницу, — но замерла на пороге, увидев их. Два человека, сплетённые в объятиях. Омега с огромным беременным животом, рыдающий на груди альфы. И альфа, целующий его пальцы так, будто это величайшая драгоценность в мире. Она молча вышла и прикрыла дверь. Такие моменты не требовали свидетелей. Чимин постепенно успокаивался. Его голова лежала на груди Чонгука, и он слушал, как бьётся сердце мужа. Сильно. Ритмично. Надёжно. — С ребёнком всё хорошо? — прошептал он наконец. — Да. Врачи проверили. Наш малыш в порядке. Просто стресс. Тебе нужен покой. — А наш сын? — С няней. Она привезла его домой сразу после... после того, как мы уехали. Он в безопасности. Чимин закрыл глаза и выдохнул. Затем снова открыл и посмотрел на Чонгука. — Ты убил его, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Он ещё жив, — ответил альфа, и его голос стал холодным. — Пока жив. Но он уже жалеет, что родился. И он больше никогда не увидит солнечного света. Чимин должен был ужаснуться. Должен был отшатнуться. Но вместо этого он просто кивнул и снова прижался к мужу. — Я не хочу знать подробностей, — тихо сказал он. — Просто... спасибо. За то, что защитил нас. — Это моя работа, — Чонгук погладил его по голове. — Моя главная работа. Защищать тебя. Любить тебя. И я буду делать это до последнего вздоха. Чимин поднял голову и впервые за этот страшный день улыбнулся — слабо, дрожащими губами, но искренне. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я никогда не думал, что скажу это. Что смогу полюбить кого-то так сильно. Но я люблю тебя, Чонгук. Альфа поцеловал его — нежно, почти целомудренно, в лоб. — Я ждал этих слов всю жизнь, — прошептал он. — И теперь ты никогда от них не отделаешься. — Я и не хочу, — ответил Чимин и закрыл глаза. Он лежал в больничной койке, в палате с белыми стенами, чувствуя, как внутри толкается их второй ребёнок. Его муж сидел рядом, держа его за руку и целуя пальцы. Где-то дома их ждал первенец. А где-то в подвале, глубоко под землёй, умирал человек, который когда-то был его отцом. Чимин не чувствовал ни жалости, ни ужаса. Он чувствовал только покой. Потому что в этой золотой клетке у него было всё, чего он никогда не имел. Любовь. Защита. Семья. И этого было достаточно.

***

Автомобиль мягко зашуршал гравием, и особняк Чонов снова вырос перед ними — серый, величественный, безучастный. Чонгук помог Чимину выйти, держа его за локоть так бережно, будто омега был сделан из тончайшего фарфора. Живот Чимина под светлым свитером был уже заметно большим, и альфа каждую секунду бросал на него тревожный взгляд. Двери особняка распахнулись. На пороге стояли Лиза и госпожа Юн — обе с напряжёнными лицами. Мачеха, вопреки обыкновению, выглядела не надменно, а встревоженно. Лиза сжимала пальцы, и в её глазах мелькало что-то, похожее на страх. — Как... как он? — спросила госпожа Юн, и её голос прозвучал непривычно мягко. — С ребёнком всё хорошо? Чимин поднял глаза. Он помнил, как эти женщины годами отравляли ему жизнь, как шипели и улыбались фальшиво. Но сейчас в их вопросе не было яда. Только напряжение и — омега не мог поверить — искреннее беспокойство. — Да, — тихо ответил он. — С малышом всё в порядке. Со мной тоже. Лиза выдохнула и отвернулась, пряча лицо. Госпожа Юн коротко кивнула. — Мы слышали, что произошло. Отец рассказал. Это... ужасно. Мы рады, что ты цел. Чимин не знал, что ответить. Он просто кивнул и прижался ближе к Чонгуку. Альфа обнял его за плечи и повёл к лестнице. — Мы поднимемся наверх, — бросил он через плечо. — Ему нужен отдых. Никто не спорил. Никто не цеплялся. Война, которая шла в этом доме, сегодня взяла перемирие. Они поднялись в спальню. Чонгук закрыл дверь и повернулся к мужу, ожидая увидеть усталое, измученное лицо. Но Чимин стоял посреди комнаты и смотрел на него странным взглядом — тёмным, лихорадочным, полным той самой болезненной жажды, которую альфа привык видеть только в собственных глазах. — Чимин? Омега не ответил. Он подошёл ближе и прижался всем телом, обхватывая мужа руками. Его пальцы вцепились в рубашку Чонгука, а лицо уткнулось в изгиб шеи, где пахло сандалом и мускусом. Он дрожал — не от холода, не от страха, а от чего-то другого. — Не отлипай от меня, — прошептал он. — Пожалуйста. — Я и не собирался, — Чонгук гладил его по спине, чувствуя, как напряжены мышцы мужа. — Ты в порядке? — Нет, — выдохнул Чимин. — Я чуть не потерял всё. Я смотрел на него и видел всю свою жизнь — ту, от которой я сбежал. А потом ты пришёл. Ты всегда приходишь. — Всегда, — подтвердил альфа, целуя его в макушку. Чимин поднял голову. В его глазах стояли слёзы, но не горя — чего-то другого. Острой, desperate нужды. — Трахни меня, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, почти требовательно. — Пожалуйста. Я хочу тебя почувствовать. По-настоящему. Здесь. Сейчас. Я хочу знать, что ты во мне. Что ты со мной. Что я жив. Чонгук замер. Его зрачки расширились, дыхание сбилось. Он искал на лице мужа следы сомнения, но не находил. — Ты беременный, — напомнил он. — Врачи сказали... — Мне плевать, что сказали врачи, — Чимин схватил его за руку и положил на свой округлый живот. — Я знаю своё тело. Я знаю, что мне можно. Я хочу тебя. Мне нужно тебя. Пожалуйста. Альфа смотрел на него долгую секунду. Затем его ладонь скользнула с живота на талию, притягивая омегу ближе. — Ты уверен? — Я никогда не был так уверен, — прошептал Чимин. — Я хочу почувствовать, что я твой. Не просто слышать слова. Почувствовать. Чонгук наклонился и поцеловал его. Не грубо, как обычно, а глубоко и медленно, давая прочувствовать каждый оттенок. Его руки скользнули под свитер Чимина, касаясь тёплой кожи, обводя контуры живота с благоговением, которого омега раньше не замечал. — Я буду нежен, — пообещал альфа. — Сегодня — только нежно. Ты заслужил покой. — Мне не нужен покой, — Чимин покачал головой. — Мне нужен ты. Он сам стянул с себя свитер, оставшись в одних лёгких брюках. Его живот был прекрасен — округлый, тугой, с тонкой полоской потемневшей кожи. Чонгук опустился перед ним на колени и поцеловал живот — туда, где под кожей толкался их второй ребёнок. — Ты — моя вселенная, — прошептал он. — Ты и они. Моя вселенная. Чимин всхлипнул и потянул его вверх. Они вместе опустились на кровать, и альфа, верный своему слову, был нежен. Он раздевал мужа медленно, целовал каждый сантиметр кожи, гладил бёдра и шептал слова, которые никогда не говорил при свете дня. Когда он вошёл, Чимин выгнулся и застонал — громко, открыто, не сдерживаясь. Это было не наказание, не одержимость, не утверждение власти. Это было исцеление. Оба они нуждались в этом — в подтверждении, что они живы, что они вместе, что никто не встал между ними. Чонгук двигался медленно, глубоко, держа ладони на бёдрах мужа и глядя в его лицо. Чимин стонал его имя, как молитву, и слёзы текли по его щекам — не от боли, а от переизбытка чувств. — Я здесь, — шептал Чонгук, целуя его лоб, щёки, губы. — Я всегда здесь. Ты никогда не будешь один. — Обещаешь? — выдохнул Чимин, обхватывая его ногами и притягивая глубже. — Клянусь. Оргазм накрыл их одновременно — мягкий, глубокий, как волна, которая не сбивает с ног, а поднимает и несёт. Чимин вцепился в плечи мужа и выкрикнул его имя, а Чонгук кончил в него с низким, почти звериным стоном, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Они лежали долго, не размыкая объятий. Чимин гладил мужа по волосам и чувствовал, как внутри затихает дрожь. Чонгук держал ладонь на его животе и не убирал. — Ты почувствовал? — прошептал омега. — Да, — ответил альфа. — Ты мой. А я твой. Навсегда. — Навсегда, — повторил Чимин и закрыл глаза. В дверях, приоткрытых на щёлочку, стояла Лиза. Она слышала всё — стоны, признания, тихий шёпот. И впервые за долгое время она не чувствовала ни ревности, ни злости. Она смотрела на двух людей, которые прошли через ад и всё ещё держались друг за друга, и что-то в её груди надломилось. Она тихо прикрыла дверь и ушла. Её война закончилась. Победителей в ней не было. Но где-то там, за дверью спальни, два человека строили свой мир — хрупкий, странный, но настоящий. И этого было достаточно.

***

Два месяца ада. Два месяца без него. Всё рухнуло быстро, как карточный домик под порывом ветра. Ловушка была спланирована идеально: Лиза и мачеха, объединившись с последними врагами семьи Чон, использовали историю с отцом Чимина как приманку. Они подали заявление об убийстве — представили свидетелей, сфабриковали улики, сыграли на том, что тело так и не было найдено. Чонгука арестовали прямо в офисе: наручники защёлкнулись на запястьях самого могущественного альфы Сеула, и мир Чимина рухнул. Отец Чонгука в тот же вечер открыл шампанское. Старый господин Чон, годами сидевший в кресле с газетой, вдруг ожил — он ходил по особняку, раздавал указания и говорил всем, кто готов был слушать, что теперь-то он вернёт власть. «Мой сын думал, что он бессмертный, — усмехался он, поднимая бокал. — Но даже Чоны падают». Чимин не остался в особняке ни на день. Он собрал малыша, вещи и переехал в крошечный дом на окраине — туда, где пахло не розами, а сыростью, но где никто не смотрел на него с фальшивым сочувствием. Он был на седьмом месяце, живот стал огромным и тяжёлым, но каждое утро он вставал и ехал в суд. Сидел на передней скамье — прямой, бледный, с тёмными кругами под глазами — и смотрел на мужа за стеклянной перегородкой. Ночами он не спал. Молился — неумело, путая слова, потому что никогда не верил в Бога. «Пожалуйста, — шептал он в темноту. — Пожалуйста, пусть он выйдет. Пусть он вернётся ко мне. Я не смогу без него. Я не смогу». Отец Чимина был мёртв. Это Чонгук знал точно — он сам отправил его в подвал, и оттуда никто не выходил живым. Но ловушка была построена на лжи, и ложь держалась до последнего. Лиза и мачеха играли роли скорбящих родственников, а за кулисами потирали руки. Они думали, что победили. День суда стал днём, когда Чимин почти перестал дышать. Зал был полон, но омега видел только одного человека. Чонгук вошёл в наручниках — осунувшийся, но не сломленный. Его глаза нашли Чимина сразу, и он едва заметно кивнул: «Держись». Судья зачитывал вердикт, а Чимин сжимал свой живот обеими руками, чувствуя, как ребёнок внутри мечется в такт его сердцу. — Невиновен. Слово ударило, как колокол. Чимин замер, не веря. А потом зал взорвался — адвокаты жали друг другу руки, где-то кричала Лиза, где-то плакала мачеха. Но Чимин слышал только тишину. И чувствовал, как по ногам течёт горячая вода. Отошли воды. Он смотрел вниз, не понимая, а потом боль — острая, невыносимая — пронзила низ живота. Чимин закричал и начал заваливаться вперёд. Чонгук перемахнул через ограждение быстрее, чем охрана успела среагировать. Он подхватил мужа на руки, мокрого, дрожащего, и понёс к выходу. — Скорую! — рявкнул он. — Быстро! Кровь пропитывала одежду Чимина. Семь с половиной месяцев — слишком рано. Слишком рано, чтобы ребёнок пытался выйти. Омега то терял сознание, то приходил в себя, и его пальцы судорожно цеплялись за рубашку Чонгука. — Ты... ты вернулся... — прошептал он. — Я всегда возвращаюсь, — альфа бежал, не замечая ничего вокруг. — Держись, малыш. Пожалуйста, держись. У нас ещё море. Помнишь? Дом у моря. Только мы. Держись. В роддоме их ждали. Чимина увезли в операционную, и Чонгук остался в коридоре. Стоял, смотрел на закрытые двери и думал только об одном: «Пусть живут. Пусть оба живут. Я отдам всё. Я сожгу всё. Только пусть живут». Через два часа, когда врачи сказали «оба живы», Чонгук впервые за два месяца выдохнул. А потом вошёл в палату и увидел Чимина — бледного, обессиленного, но живого. Рядом стоял прозрачный бокс, в котором лежал крошечный младенец — их второй сын. Недоношенный, но сильный. Как и его родители. Чонгук опустился на колени у кровати и взял ладонь мужа в свои руки. — Мы переедем, — прошептал он. — Завтра же. В тот дом на море. Мы уедем из этого города и никогда не вернёмся. Чимин слабо улыбнулся и прикрыл глаза. Он знал, что альфа не шутит. Знал, что теперь их жизнь изменится по-настоящему. Потому что Чонгук больше не хотел власти. Он хотел покоя. Хотел моря. Хотел видеть, как их дети растут там, где нет ни мачех, ни сестёр, ни отцов, ни лжи. — А особняк? — прошептал Чимин. — Сожгу, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Он мне больше не нужен. Мне нужен только ты. И наши дети. И волны за окном. Чимин заплакал — тихо, счастливо, впервые за долгое время не от боли, а от облегчения. Они прошли через всё. Через ад, через суд, через предательство и кровь. И теперь впереди было только море. Только их дом. Только их семья. А особняк Чонов действительно сгорел через три дня. Пожар начался ночью, и все — отец, Лиза, мачеха — успели выбежать. Но дом, в котором десятилетиями копились ненависть и боль, превратился в пепел. Чонгук смотрел на пожар издалека, с вершины холма, и не чувствовал ничего, кроме свободы. — Поехали домой, — сказал он Чимину, который сидел в машине с двумя детьми. — Настоящий дом. И они поехали. К морю. К новой жизни. К золотой клетке, которая наконец открылась и стала просто домом. Пожар догорал. Особняк Чонов — величественный, мраморный, пропитанный десятилетиями ненависти — превратился в чёрный остов. Дым ещё поднимался в предрассветное небо, когда на улице, у кованых ворот, стояли трое. Отец Чонгука смотрел на пепелище пустыми глазами. Его губы тряслись, а пальцы сжимали край прожжённого пледа — единственного, что удалось вынести. Он всё ещё не верил. Час назад он был хозяином, а теперь стоял на улице, как нищий, и у него не было ни дома, ни власти, ни сына. Госпожа Юн куталась в шёлковый халат. Её лицо, обычно надменное и холодное, теперь было серым от шока. Она смотрела на дымящиеся руины и молчала — впервые в жизни ей нечего было сказать. Все её интриги, все её планы, все её многолетние попытки отвоевать место под солнцем обратились в золу. Лиза стояла чуть поодаль, обхватив себя руками. Её глаза были красными от слёз, но это были не слёзы горя — это были слёзы бессильной ярости. Она сама вырыла себе яму. Сама помогла построить ловушку. И теперь, когда ловушка захлопнулась, внутри оказалась она сама. — Что нам теперь делать? — прошептала она, но ответа не последовало. Где-то вдалеке завыли сирены пожарных машин, но Чонгука и Чимина уже не было в этом городе. Три дня спустя. Побережье. Море встретило их тихим прибоем и запахом соли. Белая вилла стояла на холме, утопая в зелени, и из каждого окна был виден бескрайний синий простор. Чимин сидел в плетёном кресле на террасе, укутанный в мягкий плед, и держал на руках их новорождённого сына. Малыш был крошечным — сказались преждевременные роды, — но дышал ровно и спокойно, прижавшись к тёплой груди матери. Рядом, на деревянном полу террасы, играл их первенец. Он возил машинку по доскам и что-то лопотал на своём языке, иногда поднимая глаза на маму и брата. Чимин смотрел на него и улыбался — той самой нежной, хрупкой улыбкой, которая когда-то свела Чонгука с ума. Альфа вышел из дома с двумя чашками чая. Опустился на корточки рядом с креслом, протянул одну мужу и поцеловал его в висок. — Как ты? — спросил он. — Хорошо, — ответил Чимин. — Впервые за долгое время — хорошо. Чонгук посмотрел на море. Волны накатывали на песок, отступали и снова возвращались — вечный ритм, который ничего не требовал и ничего не отнимал. — Я обещал тебе дом у моря, — сказал он. — Я держу слово. Чимин повернул голову и заглянул в тёмные глаза мужа. — Ты держал каждое слово, — прошептал он. — Даже те, которые мне не нравились. — Особенно те, — усмехнулся альфа. Они замолчали. Ветер играл с розовыми волосами Чимина, а где-то внизу, у кромки воды, бегали чайки. Из дома доносился запах свежей выпечки — новая няня, пожилая и добрая женщина, пекла пирог. — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг спросил Чимин. — О чём? — О том, что я никогда не думал, что буду счастлив. По-настоящему. Я думал, что счастье — это не для таких, как я. Чонгук взял его ладонь и поднёс к губам. — Ты ошибаешься. Счастье — это именно для таких, как ты. Ты заслужил его. Ты прошёл через ад и не сломался. Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Чимин всхлипнул и наклонился, чтобы поцеловать мужа. Поцелуй вышел солёным — от слёз, от моря, от всего, что они пережили. — А те трое? — тихо спросил он. — Они остались на улице? — Да, — ответил Чонгук. — Особняк сгорел. Счета заморожены. Им некуда идти. Я не дам им ни гроша. — Мне их почти жаль, — прошептал Чимин. — А мне нет, — альфа пожал плечами. — Они годами отравляли нам жизнь. Теперь пусть попробуют выжить сами. Без нашей золотой клетки. Чимин посмотрел на море и улыбнулся. — Наша клетка теперь другая, — сказал он. — С окнами на океан. — И с открытыми дверями, — добавил Чонгук. — Ты можешь уйти в любой момент. Но я надеюсь, ты не захочешь. Омега покачал головой и прижал к себе спящего младенца. — Я уже уходил. Пять раз. И каждый раз ты возвращал меня. Я больше не хочу. Я хочу остаться. Чонгук обнял его — вместе с ребёнком, вместе с пледом, — и они замерли, глядя на закат. Солнце медленно опускалось в воду, окрашивая небо в розовый и золотой. Их первенец, устав от игры, подошёл и прижался к ногам родителей, засыпая прямо на ходу. — Мы справились, — прошептал Чимин. — Мы справились, — подтвердил Чонгук. — И у нас впереди целая жизнь. Где-то далеко, в Сеуле, три человека стояли на пепелище и не знали, куда им идти. А здесь, на берегу моря, в белой вилле, двое мужчин и двое детей начинали всё заново. Без страха. Без ненависти. Без клетки. Просто семья. Просто любовь. Просто море. И это было всё, что им когда-либо было нужно.