Валдайский Романс: Самое чудесное место на свете

Майский рассвет едва пробивался сквозь плотно зашторенные окна спальни уединённой городской усадьбы на самой окраине Валдая. Дженуар Уолдей прерывисто вздохнул и открыл глаза на своей большой, пустой и леденящей постели. Его пробуждение было жестоким, потому что за секунду до него лекарь пребывал в плену самого прекрасного и запретного сна в своей жизни. Ему снилась невероятная, страстная и запредельно нежная тактильная наука — будто он в этом мире больше не один. Будто его изголодавшаяся, иссохшая плоть наконец-то отогрета, и её исступлённо, с голодным трепетом целуют и ласкают горячие губы и пальцы сильного, царственного мужчины. Во сне всё его измученное тело покрывалось буйными, сладкими мурашками — не от могильного уездного холода и невыносимой тоски одиночества, а от запредельного восторга. Он физически, наяву ощущал на своей коже вес, плотность плеч и обжигающие прикосновения этого невидимого защитника, пьющего его дыхание выдох в вдох. Очнувшись в серой реальности пустого дома, Дженуар сжал кулаки, и горькие слёзы бессилия обожгли его веки и щёки. Он яростно, до глубины души рассердился на самого себя за эти ночные видения, посчитав их окончательно испорченными, грязными и дурными. Все эти десять лет беспросветного сиротства Дженуар втайне считал себя латентным извращенцем, которому просто нет места на этой земле. Он не находил себе пристанища ни среди нормальных обывателей, ни среди порочных мужеложцев. Весь этот примитивный мир вокруг него был сожжён идеей пошлого, плотского соития. Одни вожделели «правильного», законного акта с женщинами ради продолжения рода или удовлетворения разрешённых богом и церковью утех, другие прятались по притонам ради «неправильного», грязного соития с мужчинами. Но ни те, ни другие даже в бреду не хотели и не могли помыслить о том, чего так свято, до судороги в клетках требовала целомудренное тело и чистая душа Дженуара. Им нужна была лишь низменная физиология, а он умирал без сакрального заземления, без слияния систем и нежной, равной мужской стати, способной стать его вечным материальным щитом. Понимая, что этот примитивный мир никогда не даст ему исцеления, а тело больше не может выть от тактильного голода, лекарь принял окончательное решение. Морок меланхолии накрыл его с головой. Дженуар спустил ноги с кровати и подошел к стулу, на котором висел его старый лекарский сюртук. Протянув дрожащую руку, он извлек из потайного кармана тот самый маленький черный стеклянный флакон, который неотлучно носил с собой каждый день в течение десяти лет. Смерть, ставшая его привычной осязаемой тенью, наконец-то покинула свое укрытие, готовая оборвать этот затянувшийся холод… Однако он не стал пить смерть прямо из горлышка. Целитель хотел уйти в абсолютной, домашней тишине, завершив свое земное сиротство как обычный утренний ритуал. Дженуар прошел на кухню, к столу, взял свою любимую фаянсовую чашку, из которой каждое утро пил травяной чай, и медленным, аккуратным движением вылил в нее густую черную жидкость. Флакон опустел. Дженуар поставил чашку на стол, любуясь темными бликами отразившегося в ней предрассветного неба, и уже протянул пальцы к ручке, готовый сделать первый, безвозвратный глоток… И именно в эту микросекунду звенящую тишину буквально взорвал грохот с улицы. Сквозь бревенчатые стены Дженуар отчетливо услышал, как у его ворот резко, с надрывным скрипом деревянных рессор осадил какой-то тяжелый, массивный экипаж. Судя по глухому, слитному стуку копыт и тяжелому фырканью, коней в упряжке было несколько, и двигались они на предельной скорости. А в следующую секунду тишину дома расколол сокрушительный стук в кованые створки ворот. Дженуар вздрогнул, и его рука испуганно отдернулась от фаянсового ободка. Сердце лекаря заколотилось в груди отчаянным, неровным ритмом. Ему было невыносимо горько, что кто-то посмел нарушить сакральный покой его последнего утра. Накрыв чашку со смертью старым глиняным блюдцем, чтобы напиток не запылился, а сложные растительные компоненты яда не окислились на воздухе и не утратили своей смертоносности, Дженуар в панике отступил к центру кухни. Он категорически не хотел принимать этого незваного гостя. Лекарь решил просто дождаться, пока настойчивый путник настучится вдоволь, потеряет надежду и уедет прочь, оставив его усадьбу в желанной, серой тишине. Однако незнакомец за воротами не собирался сдаваться. Из-за высокого бревенчатого забора донесся глубокий, низкий и невероятно властный мужской голос, который буквально прошил сырой майский туман: – Господин Уолдей! Откройте ворота, умоляю вас! Это Вирджил Картер. Мне сказали, что вы лучший целитель в уезде… Откройте, это вопрос жизни и смерти! Дженуар застыл, ловя ртом воздух. Этот бархатный и странно вибрирующий голос показался ему настолько удивительным, благородным и манящим, что у него против воли поползли первые, жаркие мурашки по изголодавшейся коже. В этом крике не было уездной грубости — в нем дышала сила и что-то ещё. Притом что-то знакомое, будто пришедшее из глубин его потаённых снов. Лекарю на мгновение показалось, что само пространство Валдая сошло с ума. Этот чужестранный, парящий озоном тембр до пугающих нот совпадал с тем голосом, который всего несколько минут назад убаюкивал его на леденящей постели. Дженуар отчётливо, до дрожи в коленях представил, что тот самый сильный мужчина, который в его запретных ночных видениях бережно сжимал его запястья и покрывал исступлёнными поцелуями каждую пядь его тела, обладал именно таким глубоким, согревающим голосом. В ту же секунду Дженуару стало невыносимо, до лихорадочного удушья стыдно за подобные помыслы. Щёки целителя вспыхнули густым румянцем. Ему казалось верхом бесстыдства и извращения то, что сейчас, на пороге вечности, когда чашка с чёрной смертью уже дожидается его на столе, его изголодавшаяся, нищая плоть смеет отзываться трепетом на голос незнакомца за забором. Превозмогая этот внутренний позор и слабость, но абсолютно не в силах сопротивляться манящему зову, Дженуар бросился из кухни обратно в спальню. Он не мог позволить себе предстать перед этим человеком в одном лишь нижнем белье — в нательной рубахе и тонких кальсонах. Защищая свою лекарскую гордость, он лихорадочно, дрожащими пальцами принялся натягивать на себя сорочку, брюки и жилет, застегивая пуговицы одну за другой. Накинув на плечи видавший виды сюртук, Дженуар на долю секунды замер: его пальцы скользнули по потайному карману. Этот карман, бывший его невидимым щитом целых десять лет, теперь остался пуст, и эта физическая пустота ткани у самого сердца отозвалась внутри сквозняком. Напоследок, упрямо сглатывая подступивший к горлу комок, лекарь быстрыми узлами повязал на шее аккуратный платок, полностью пряча под одеждой трепет своего измученного тела. Теперь, застегнутый на все пуговицы Дженуар медленным, но решительным шагом прошел через весь дом. Миновав сени, вышел во двор и направился к воротам, желая хотя бы одним глазком увидеть того, кто так яростно и сладостно взломал его предсмертную тишину. Дженуар приблизился к кованым створкам и на секунду прижал ладони к груди, утишая бешеный ритм сердца. Затем его пальцы легли на деревянный засов. Лекарь с усилием сдвинул его в сторону, потянул ручку на себя и приоткрыл массивную створку прямо навстречу наползающему с озер молочно-белому туману. И замер на месте. Точно такое же сокрушительное оцепенение в ту же миллисекунду сковало и незнакомца по ту сторону порога. Дженуар был наповал сражен невероятной, царственной красотой стоящего перед ним мужчины. Путник был удивительно высок, статен и сложен с той самой безупречной, монументальной мощью, которая делала его физически равным собственной редкой стати лекаря. На фоне тусклого уездного утра незнакомец казался изваянием из иного, недосягаемого мира: его густые темные волосы были безупречно уложены, дорожный сюртук выдавал дорогой заморский лоск, а глубокий темный атлас кожи казался абсолютно холодным, плотным и непроницаемым, словно высеченным из цельного куска гранита. Но сильнее всего целителя пронзил его взгляд. Мужчина смотрел на него в упор своими глубокими карими глазами, в самом центре которых Дженуар с близкого расстояния отчетливо разглядел пугающую и заворожившую его аномалию — деформированные, вертикально вытянутые зрачки хищника. Человеческая природа не знала таких черт. Перед ним стоял прекрасный незнакомец из его ночных видений, оживший прямо посреди сырого валдайского тумана. Вирджил Картер был напрочь разгромлен этим визуальным замыканием. Все его инженерные приборы, высокоточные датчики и прагматичные расчеты отъезда в Москву сгорели в прах за одну долю секунды. Он смотрел на этого золотоволосого, с глазами цвета лесных озер мужчину в видавшем виды сюртуке, и изменчивое черное сердце-пульсар впервые выдало мощный выброс энергии, хотя внешне его тело по-прежнему оставалось недвижимым, закрытым и леденящим монументом. Это визуальное оцепенение длилось бесконечно долго. Майский туман лениво клубился между ними, а два безупречных, равных по стати мужчины застыли по разные стороны порога, не в силах отвести глаз и разомкнув контур привычной реальности. Это сакральное молчание могло бы продолжаться часами, если бы примитивная земная действительность не напомнила о себе. Сзади, со стороны кареты, наемный кучер, продрогший в сырости валдайского утра, громко, простуженно кашлянул и заерзал на козлах, заставив одну из лошадей шумно фыркнуть и звякнуть сбруей. Этот бытовой звук подействовал на Дженуара как ушат воды и нюхательная соль вместе взятые. Пелена наваждения спала, и лекарь мгновенно пришел в себя. И в ту же секунду его пронзило страшное, ошеломляющее и пугающее до судороги осознание: он влюбился. Влюбился с первого взгляда, влюбился бесповоротно, в этого грозного господина с деформированными зрачками. Человеческий, воспитанный в строгих рамках уездного приличия стыд ледяной волной накрыл его с головой. Сгорая от позора за то, как жадно он только что разглядывал чужака, Дженуар в панике рванул ручку на себя и наотмашь захлопнул массивную створку ворот, возвращая тяжелый засов на место. Но Вирджил Картер не собирался так просто сдаваться. Заморский инженер, чей разум секунду назад был напрочь разгромлен невиданной античной красотой этого мужчины, чувствовал, как внутри его закрытой структуры все еще вибрирует эхо мощного сердечного толчка. Его прагматичный эгоизм взбунтовался: он категорически не мог уехать, оставив за этими воротами человека, который за одну долю секунды перечеркнул все его планы на Москву. Шагнув вперед сквозь туман, Вирджил плотно прижал свою огромную, холодную ладонь к закрытому дереву ворот, и его глубокий, бархатный голос, полный явного, настойчивого интереса, снова ударил сквозь доски прямо в грудь целителя: – Господин Уолдей! Умоляю, не закрывайтесь! Я знаю, что вы здесь. Это вопрос жизни и смерти… моей жизни и смерти! Дженуар замер по ту сторону деревянной створки, прижимаясь разгорячённым лбом к холодным и шершавым доскам. Внутри него бушевал настоящий, мучительный раскол. Лекарь буквально разрывался между неодолимым, безумным желанием немедленно рвануть засов назад, чтобы вновь увидеть этого царственного заморского красавца, и уничтожающим человеческим стыдом за этот внезапный, греховный порыв плоти. Пытаясь защитить остатки своей гордости и унять дрожь во всем теле, Дженуар сделал глубокий вдох и ответил, так и не открывая ворот. Его чистый голос прозвучал с напускной строгостью: – А… в чём дело, сударь? Я только что видел вас. Вы выглядите вполне здоровым, крепким и живым. На вашей стати нет ни единого изъяна, и я глубоко сомневаюсь, что вам действительно нужна моя медицинская помощь. Зачем вы сотрясаете мои ворота? По ту сторону досок Вирджил тихо усмехнулся. Этот ровный, уверенный звук заставил сердце лекаря пропустить удар. Кливлендский инженер, чей разум всегда ценил точность и прямоту, был искренне восхищен этой проницательностью и строгим тоном целителя. Он чуть склонился к щели между створками, и его озоновое дыхание просочилось сквозь дерево прямо к лицу Дженуара: – Моему телу действительно не нужны ланцеты, прекрасный лекарь, — негромко произнес Вирджил. — Но моя система только что зафиксировала критическую аномалию. Мой разум отказывается покидать Валдай, пока я не познакомлюсь с единственным чудом, которое обитает здесь. То есть… с вами. Впустите меня. Позвольте мне доказать, что мой визит — это самый точный расчет в моей жизни. Дженуар потерял дар речи, окончательно сокрушённый и обезоруженный этой внезапной, ошеломляющей прямотой. Фраза «То есть… с вами» ударила по его рецепторам с такой силой, что у лекаря перехватило дыхание, а румянец смущения на щеках стал почти болезненным. И всё же, он упрямо, из последних сил цеплялся за выстроенные барьеры своей гордости. Прижав ладонь к воротам прямо напротив руки чужака, он ответил прерывистым, но всё ещё строгим голосом: – Вы издеваетесь надо мной, сударь… Я уездный целитель, а не ярмарочное диво, на которое столичные господа могут смотреть от скуки. Я не принимаю людей из-за праздного любопытства. Поезжайте в Москву или в Петербург. По ту сторону досок Вирджил даже не шелохнулся. Его гранитный силуэт оставался неподвижен, но в карих глазах хищника с деформированными зрачками вспыхнул инженерный азарт. Благодаря своему сверхвосприятию заморский инженер отчётливо чувствовал сквозь преграду, что прекрасный лекарь взволнован этой внезапной встречей ничуть не меньше, чем он сам: радары Вирджила улавливали и лихорадочный стук сердца целителя, и прерывистый ритм его дыхания. Он склонился чуть ниже к щели ворот, чеканя каждое слово: – Ошибаетесь, господин Уолдей. Это не праздное любопытство. Я вообще никогда в своей жизни не отличался праздностью — в моём Кливленде время стоит слишком дорого. Я прибыл из-за океана и привык изучать лишь то, что действительно заслуживает изучения. А вы… заслуживаете. К тому же, у меня действительно есть медицинская проблема, с которой может справиться только чудо. Моя прирождённая, глубокая холодность плоти. Моя система заперта в леденящем оцепенении, и ни один врач Нового Света не смог вернуть мне тепло. Может быть, чудо-целитель Валдая рискнет осмотреть меня и что-то сделать с этим? Слова заморского инженера ударили по сознанию Дженуара, словно ослепительная вспышка грозовой молнии. И Лесной Принц сдался. Он капитулировал окончательно, но вовсе не потому, что его профессиональному тщеславию польстила похвала чужестранца, сравнившего его с докторами Нового Света. Нет, всё было намного глубже и страшнее. Стоило Вирджилу произнести, что он прибыл из-за океана, как в памяти целителя огненными буквами воскресло старое, полузабытое предсказание кочевой цыганки. Заморский Принц. Мужчина из-за великих вод. А его пугающая, явно нечеловеческая внешность и эти вертикальные хищные зрачки мгновенно напомнили Дженуару о той безумной, священной клятве, которую он принёс в этих стенах ровно десять лет назад, призывая себе в возлюбленные и суженые хоть самого Демона, если тот окажется способным дать ему сверхчувственную близость без пошлого соития. Вся его изголодавшаяся плоть, сопряжённая с частотами чужака, взбунтовалась против приказов рассудка. Дженуар действовал словно в беспамятстве: его пальцы сами, лихорадочно и упрямо рванули деревянный засов обратно, раньше, чем человеческий разум успел хоть как-то спохватиться и остановить этот порыв. Засов со стуком поддался, и лекарь толкнул створку ворот от себя, распахивая своё убежище навстречу этому заморскому гостю. Вирджил медленным и величественным шагом переступил порог. Дженуар безмолвно отступил, пропуская его вперед, а затем сам, словно в забытьи, закрыл ворота и вернул засов на место. Они направились к дому через двор, двигаясь рядом, но так и не коснувшись друг друга ни единым лоскутом одежды — Вирджил по-прежнему оставался леденящим, закрытым гранитным изваянием, хотя его глаза немигающе фиксировали каждое движение лекаря. Дженуар не понимал, зачем он все это делает. Его целительский рассудок словно отключился: казалось, будто густой майский туман с улицы проник ему прямо в голову, выжигая способность здраво мыслить. Он был до глубины души очарован этим заморским господином, а Вирджил был столь же мощно, неподвижно заворожен его золотоволосой статью. Они беззвучно вошли в дом, миновали сени и прошли в кухню. Чтобы хоть как-то унять лихорадочный трепет и вернуть контроль над ситуацией, Дженуар принял чисто человеческое, бытовое решение: сперва заварить чаю, выпить самому и напоить гостя, а уже после этого перейти к загадочному медицинскому осмотру «холодности». Действуя на автомате, лекарь лихорадочно принялся растапливать самовар. Разум Дженуара был настолько затуманен шоком от встречи, что он напрочь забыл о том, что собирался сделать всего полчаса назад. Черный яд испарился из его памяти, уступив место этому прекрасному Демону. Дженуар достал с полки кувшин с кислым клюквенным соком и увесистую банку с медом, выставляя их на кухонный стол. Помня, что на деревянной поверхности уже стоит чашка, накрытая глиняным блюдцем, лекарь взял из шкафа только одну новую чашку и поставил её перед собой. Таким образом, фаянс со смертью оказался со стороны Вирджила, надежно отделенный от Дженуара банкой с медом и кувшином сока. Роковая координата его утреннего ультиматума была замаскирована, дожидаясь своего часа прямо под руками заморского инженера… Пока самовар медленно закипал, наполняя кухню первым паром, Дженуар прикладывал поистине нечеловеческие усилия, чтобы просто не смотреть на своего загадочного гостя. Он судорожно перебирал пальцами ткань шейного платка, упорно разглядывая рисунок на половиках и печи, пытаясь унять внутреннюю дрожь, хотя его изголодавшаяся плоть буквально кричала от желания вновь поймать отблеск этих деформированных зрачков. Вирджил же, напротив, действовал с абсолютной прямотой: его глаза, то и дело посматривали на золотоволосого лекаря, изучая каждый дюйм его бледного лица. Оба мужчины сейчас испытывали одно и то же сокрушительное, магнетическое чувство космического притяжения, но боролись с этой лавиной совершенно по-разному. Внезапно, несмотря на всю свою уникальную ксенобиологию, холодность и защитную непроницаемую броню, Вирджил ощутил странную, небывалую аномалию: от нахлынувшего волнения у него пересохло в горле. Его системы требовали немедленного увлажнения материи. Не желая ждать, пока закипит вода, инженер потянулся к фаянсовой чашке, что стояла прямо перед ним. Вирджил аккуратно снял глиняное блюдце, отставил его в сторону и заглянул внутрь. Со дна пахнуло тяжелым, дурманящим ароматом какого-то крепкого растительного настоя. Решив, что это остывший утренний отвар хозяина, Вирджил вознамерился улучшить его вкус. Он взял кувшин и щедро плеснул в чашку ядрёного, кислого клюквенного сока, а затем добавил добрую ложку густого лесного мёда. Инженер быстро и ритмично размешал смесь. Из глубин фаянса раздалось глухое, яростное шипение. Темная жидкость на глазах посветлела, вскипая мелкими едкими пузырьками, но Вирджил лишь хмыкнул, списав это на брожение ягодного сока или реакцию меда. Тяжелый дух настоя мгновенно растворился, сожженный яростной кислотой болотной ягоды и уступив место резкому, свежему аромату хвои и перетертой зелени. Вирджил даже не подозревал, что за эти несколько секунд его ложка совершила настоящее биохимическое чудо, разорвав смертоносные молекулы «Венца» и превратив неизбежную гибель в безобидное, хоть и странное на вид варево. Вирджил уверенным, резким движением поднес фаянсовую чашку к губам и осушил её залпом, до единой капли. Дженуар обернулся на глухой стук посуды о стол, и в ту же секунду его лекарский взгляд выхватил пустую чашку и влажные от жидкости губы инженера. Осознание ударило в его разум раскаленным штырем. Дженуар пришел в первобытный, дикий ужас. Вся его сломанность, вся утренняя боль отступили перед этим внезапным кошмаром: на его глазах этот прекрасный, грозный незнакомец, возможно, тот самый предсказанный цыганкой Заморский Принц и призванный им десять лет назад демон, только что выпил концентрированную смерть. – Стойте! — вскрикнул Дженуар, и этот крик, сорвавшийся на хрип, полетел под потолок кухни, наполненный запредельной, панической силой. — Стойте, это яд!.. Но было уже поздно. Вирджил уже всё проглотил. Шипящая, кисло-сладкая жидкость уже скатилась по его пищеводу. Вирджил испугался. Но испугался не самого варева — его неуязвимое нечеловеческое естество даже не заметило бы химических соединений. Он испугался этого дикого, звенящего отчаяния в голосе Дженуара. Этот панический окрик «Стойте!» от существа, которое его ядро уже выбрало своим Сувереном, ударил по открытой системе как ментальный таран. Система Вирджила считала страх Дженуара как директиву высшего уровня: «Тотальная биологическая угроза. Немедленная блокировка». На секунду глаза Вирджила расширились от шока. – Дженуар… — выдохнул он, и в этом выдохе крылось крушение всей его новообретённой Вселенной. Иномировая система Вирджила мгновенно включила аварийный протокол защиты. В ту же секунду его глаза погасли, веки сами собой захлопнулись. Его ксеноорганизм резко сбросил всю наведенную человеческую имитацию: тело в один миг налилось свинцовой, чужеродной тяжестью. Вирджил, полностью лишенный опоры, с глухим, сокрушительным грохотом рухнул прямо на половики кухни. От удара его огромного, внезапно потяжелевшего тела задрожали стены, а с полок со звоном покатилась медная посуда. Грохот падения вымел из разума Дженуара последние остатки диссоциации. Он бросился на половики, падая на колени перед застывшим инженером. Разум лекаря, запертый в тисках ложного диагноза, выдал однозначный, безжалостный вердикт: «Венец» подействовал. Дженуар не знал и не мог знать, что клюква и мёд полностью нейтрализовали состав, как не знал и того, что его собственный испуганный крик вогнал нечеловеческий организм в глухую защиту. Нет, в его сознании сейчас горел совсем другой, страшный приговор. Он понял, что совершил непоправимое. Он так без памяти, так ослепительно и жадно влюбился в этого прекрасного незнакомца за последние полчаса, что потерял бдительность. Забыл про оставленный на столе смертоносный напиток. Не выпил яд сам, малодушно потянувшись к жизни рядом с ним, и в итоге — сам же, своими руками, отравил своего суженого, позволив сделать этот страшный глоток. Эта вина душила его сильнее любого удушья. – Нет, нет, нет… Пожалуйста, только не это… не умирай… — лихорадочно, задыхаясь, шептал он. Действуя на чистом лекарском инстинкте реанимации, Дженуар вцепился в дорогое сукно. Его пальцы, срывая ногти, принялись лихорадочно освобождать тело Вирджила от преград. Это давалось ему с нечеловеческим, изнурительным трудом: скованный авариной блокировкой нечеловек весил едва ли не вдвое больше обычного мужчины, и Дженуару приходилось с глухим стоном, задыхаясь от напряжения, буквально ворочать этот леденящий, свинцовый монолит плоти на кухонных половиках. До предела перенапрягая мускулы, он рванул и сбросил с его плеч тяжелый сюртук, расстегнул и сорвал шелковый жилет, безжалостно даже не развязал, а скорее разодрал шейный платок, швыряя столичный лоск инженера прямо на пол. Ему нужно было добраться до его жизни. Вирджил остался лежать на полу в двух слоях одежды — верхней тонкой сорочке и нательной рубахе, обнажавших его монументальную, безупречную стать. Дженуар прижал дрожащие пальцы к его сонной артерии, но под подушечками была лишь мертвенная, монолитная плотность. Никакого намека на привычный человеческий толчок крови. Кожа Вирджила, которая еще минуту назад выглядела такой живой и прекрасной, теперь на глазах остывала, превращаясь в гладкий, леденящий «тёмный мрамор», из которого выкачали всё движение и всю жизнь. Забыв о приличиях, Дженуар упал лицом на его широкую, обтянутую тонким льняным полотном грудь, прижимаясь ухом прямо к области сердца в отчаянной надежде уловить хоть один стук. И вот здесь его медицинский разум столкнулся с тем, что окончательно повергло его в благоговейный ужас. Под ребрами Вирджила не было человеческого ритма. Вместо мерного биения мышцы Дженуар услышал нечто чужеродное: глубоко внутри грудной клетки, раз в бесконечно долгую минуту, раздавался тяжелый, вибрирующий гул. Это засыпающий черный пульсар совершал свой редчайший, затухающий оборот, выбрасывая по сосудам густые волны чёрной крови и электролита. Каждый такой редкий толчок отзывался в теле Вирджила едва заметной, судорожной волной, после чего оно снова каменело, уходя в абсолютную статику. Дыхания не было. Грудная клетка застыла в полувдохе, запертая аварийным протоколом. Запах клюквы и меда на его губах перебил концентрированный, резкий аромат чистого озона, который теперь буквально просачивался сквозь невидимые поры его «мраморной» кожи, словно система выталкивала наружу остатки неиспользованной энергии. Дженуар поднял голову, глядя на его застывшее, идеальное лицо. Вирджил лежал на полу его кухни как поверженный титан, и Дженуар понимал: никакие человеческие противоядия или рвотные средства тут не сработают. Это существо умирало по своим собственным, чужеродным законам, но исключительно из-за его чудовищной забывчивости. В панике Дженуар сцепил ладони в замóк и резко, тяжело надавил на широкую грудную клетку инженера, пытаясь запустить остановившееся сердце. Но под его руками был не податливый человеческий каркас, а непроницаемый, леденящий «тёмный мрамор». С грудной клеткой Вирджила невозможно было сделать непрямой массаж — она оставалась монолитной, запертой аварийной блокировкой. – Ну же… ну же, дыши! — безумно хрипел Дженуар. Он лихорадочно попытался раскрыть рот Вирджила пальцами, чтобы сделать искусственное дыхание, но челюсти инженера были стиснуты со свинцовой, непреодолимой силой ксено-анабиоза. Его плоть застыла в глухой, мертвой статике, сопротивляясь любому механическому вмешательству извне. У Дженуара ничего не получалось. Земная медицина с треском капитулировала перед законами чужеродной природы. И тогда Дженуар, ведомый чистым, первобытным инстинктом клеточного узнавания, принял единственное решение. Он вцепился пальцами в ворот сорочки Вирджила, разорвав его у горла. Отчаяние выжгло в его душе последние фильтры контроля и остатки стыда. Отбросив лекарские приемы и человеческое приличие, он просто навис над его «свинцовыми» губами, готовый отдать ему всё свое дыхание до последнего глотка воздуха. Дженуар приник к его мертвенно-холодным, пахнущим озоном губам, превращая этот первый, вынужденный поцелуй в исступленную реанимацию души. Казалось, он целую вечность вдыхал свой «лес», свою жизнь и тепло прямо в легкие Вирджила, пробивая сладкий ядовитый туман ложной вины. Он вжимался в эти онемевшие губы и буквально вбивал в него каждую частицу своего существа, шепча свою безумную, пронзительную мольбу прямо в его приоткрывшийся рот: – Вернись ко мне, любовь моя… Вернись! Я люблю тебя… Слышишь? Я ждал тебя всю свою жизнь, чтобы быть тебе суженым, мужем и любимым! Я хранил для тебя своё тело и душу… только для тебя одного… Не смей умирать! Я готов уйти с тобой куда угодно, хоть в самый ад, лишь бы больше не быть одному, не быть никому не нужным, не быть нелюбимым, не быть не обласканным и не целованным… С каждым этим отчаянным, судорожным выдохом в легкие и кровь инженера вместе с воздухом проникали мельчайшие биохимические частицы самого Дженуара — молекулы его живой материи и микроэлементы ДНК, которые его система выплескивала в порыве тотальной самоотдачи. Ксенобиологический организм Вирджила, запертый в анабиозе, мгновенно распознал эти чужеродные, но до глубин кода родные частицы, которые мягким контуром начали прошивать его замершие сосуды, заставляя уплотненные ткани откликаться на этот священный призыв. Слезы Дженуара, горячие и частые, капали на леденеющие скулы инженера, просачиваясь сквозь невидимые поры его «мраморной» кожи. Это была Диффузия Сути, запущенная силой чистого отчаяния: Дженуар отдавал себя без остатка, требуя, чтобы его Заморский Принц вернулся. Эта мольба, смешанная с каплями его собственной крови от сорванных в панике ногтей, когда он ладонями сжимал лицо чужестранца, стала тем самым авторизационным ключом, который пробил глухую защиту ксено-анабиоза. Внезапно Вирджил резко, судорожно вдохнул, словно выныривая из ледяной бездны. Под отчаянными руками лекаря его плоть мгновенно перестала быть твердым и холодным каменным монолитом — аварийная блокировка была сокрушена, и по порам нечеловека хлынул обжигающий жар. Глубоко под ребрами, ломая застывшую статику, лихорадочно и асимметрично, но с пугающей, сокрушительной мощью забилось его черное сердце-пульсар, пуская по венам раскаленную чёрную кровь и ток. Его руки, еще секунду назад безвольные, стальным кольцом сомкнулись на спине Дженуара. Вирджил не просто ответил — он углубил поцелуй, притягивая прекрасного лекаря к себе с такой неистовой силой, будто пытался впитать его целиком, намертво вжимая хрупкое человеческое тело в свою пылающую, монументальную грудь, чтобы больше никогда не терять. Преодолев остатки парализующего ужаса и напрочь позабыв о стыде, Дженуар ответил инженеру с отчаянной, голодной взаимностью, жадно перехватывая инициативу в этой лавине чувств. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с травами, но теперь сорванные до крови у ногтей, упрямо вплелись в темные густые волосы Вирджила, удерживая его лицо, требуя еще более глубокого, обжигающего вплавления и полностью стирая всякую дистанцию. Лекарь целовал нечеловека так, словно сам пытался выпить его новообретенный озоновый огонь — выдохом в выдох, делясь со своим Демоном каждой частицей своей непокорной, исцеленной от меланхолии души. Вирджил, чувствуя эти дерзкие, властные прикосновения своего Лесного Принца, окончательно потерял разум от этой абсолютной, звенящей отдачи. Отключив природную жесткость и непроницаемость плоти, он сделал этот запредельный контакт ласковым, но сокрушительно страстным. Его горячие ладони скользили по спине лекаря сквозь ткань видавшего виды сюртука, медленно, баюкающе поглаживая его, стремясь успокоить еще бьющийся в панике пульс. Вирджил чуть поворачивал голову, меняя угол поцелуя, бережно смягчая нажим своих губ, но делая каждое касание невероятно глубоким, тягучим, проникающим в самую суть. Он то жадно, глубоко втягивал, то осторожно отпускал пухлые губы Дженуара, упиваясь их удивительной мягкостью. Вирджил пил его дыхание и отдавал взамен чистый, живительный озоновый жар, и от этих прикосновений, от этого сверхчувственного обмена у обоих кружилась голова. Вскоре Дженуар в его руках окончательно обмяк, доверчиво отдавая весь свой человеческий вес, льнул к мощной груди любимого и податливо выгибался навстречу каждому движению, пока их пальцы на полу сами собой не переплелись в замок. Они целовались исступленно, прямо на кухонных половиках посреди сорванного столичного лоска, и оба мужчины в эту секунду пребывали в запредельном, оглушительном восторге от этого слияния, которое навсегда выжгло из их клеток холод одиночества. Это безумство длилось бесконечно долго, но хрупкое человеческое тело Дженуара, истощенное меланхолией, испугом и лавиной нахлынувшего счастья, просто не могло выдержать столь плотного экстаза без пауз. Лекарь начал задыхаться в этих тисках, его легким критически не хватало воздуха, а сердце билось на пределе. Считав своими высокоточными рецепторами эту перегрузку, Вирджил бережно и неохотно отпустил его припухшие губы, давая ему возможность сделать глубокий вдох и немного успокоиться. Однако инженер не разомкнул стального кольца объятий. Переведя траекторию своей бурной нежности, он перехватил ладони Дженуара и принялся с благоговейным трепетом покрывать медленными поцелуями его пальцы, бережно зацеловывая каждую сорванную до крови у ногтей ранку, утишая теплом своих губ эту пульсирующую боль. Затем Вирджил потянулся выше, возвращаясь к его лицу, и стал целовать его скулы, виски и мокрые ресницы, закрывая своими губами глаза Дженуара, бережно впитывая и стирая каждую каплю его соленых, горестных слез. Именно в эти секунды, убаюканный горячими ласками инженера, Дженуар ощутил внутри нечто поразительное и абсолютно новое для своей истерзанной души. Ему больше не было стыдно. Весь тот обывательский стыд примитивного мира, который заставлял его бежать и прятаться, сгорел в очищающем пламени пережитого кошмара и страсти. Ему не было постыдно от того, что он лежит на полу собственной кухни и самозабвенно целуется с нечеловеком, которого видит впервые в жизни. Он всем своим существом знал: этот мужчина — не незнакомец, а его предсказанный Заморский Принц, его Демон, его единственное спасение. И всё же внутри его исцеленной от меланхолии души на долю секунды затрепетал последний, чисто человеческий страх. Холодный осколок сомнения уколол сердце: а вдруг этот невероятный, монументальный незнакомец, на котором он сейчас лежит, не чувствует к нему того же? Вдруг для него этот экстаз — лишь сбой системы, вызванный ядом и реанимацией? Дженуар затаил дыхание, встречаясь с Вирджилом взглядом. Вирджил смотрел на него снизу вверх, и этот взгляд мгновенно выжег все страхи Дженуара до единого атома. В его карих глазах, теперь уже до краев затопленных ровным, жидким золотом, не было ни капли инженерного холода или столичного высокомерия. Этот могучий нечеловек, распростертый на кухонном полу, смотрел на Дженуара с таким благоговейным, религиозным трепетом, словно Дженуар был не просто смертным целителем, а его личным Божеством, сотворившим этот мир. В этом янтарном сиянии читалась абсолютная, пожизненная капитуляция. Вирджил смотрел на него так, будто впитывал его бледный профиль в свои пустые архивы памяти как единственную, абсолютную константу своего бытия. В его глазах было тотальное, жадное узнавание Половины единого целого — взгляд того, кто годами шел сквозь пустоту и туман только ради того, чтобы оказаться здесь, под руками этого человека. Это был взгляд мужчины, который услышал каждую фразу мольбы, вперемешку с дыханием влитую в его легкие: Вирджил Картер был разгромлен им на молекулярном уровне и принадлежал ему целиком, до последнего удара своего черного пульсара. – Ты… — хрипло, едва слышно провибрировал голос Вирджила прямо в груди Дженуара. Инженер приподнял свои ладони, бережно перехватывая руки лекаря, равные его собственной монументальной стати. Он принялся медленно целовать изгибы его пальцев, крепкие костяшки, чувствительные, но мозолистые подушечки и раскрытые ладони, продолжая говорить прямо в его кожу. — Ты назвал меня своей любовью. Ты сказал, что ждал меня… ты сделал мне предложение… я согласен, что я твой суженый. Я согласен быть твоим мужем и любимым. Я согласен на всё, кроме… ада… давай не будем отправляться туда, по крайней мере, пока. Дженуар прерывисто вздохнул, и из его глаз, все еще затуманенных остатками пережитого ужаса, покатились новые, но теперь уже чистые, облегченные слезы. Он растерянно посмотрел на зацелованные Вирджилом ладони, а затем перевел взгляд на его широкую грудь в разорванной сорочке. Обретя дар речи, лекарь горестно пробормотал: – Но как же так… Ты ведь просил, чтобы я вылечил тебя от твоей прирожденной холодности… Ты доверился мне, а я… я тебя отравил. Я забыл на столе этот проклятый «Венец»… Я позволил тебе выпить этот концентрат смерти. Если бы ты не очнулся, я бы умер прямо здесь, рядом с тобой… Вирджил рассмеялся. Янтарные глаза инженера лукаво прищурились, и в них вспыхнул озорной «демонический» блеск. – Вообще-то, меня не так легко отравить, любовь моя, — ласково прошептал он. — Моя внеземная система неуязвима к примитивным токсинам этого земного мира, а ложная блокировка анабиоза была лишь сбоем от моего собственного ужаса перед твоим отчаянием. И ты действительно вылечил меня, любовь моя. Мой расчет в выборе целителя оказался математически точен: я больше не холодный. Мой ледяной гранит растоплен и разожжён твоим прикосновением и дыханием. Вирджил сделал глубокий, облегчённый вдох, и Дженуар физически ощутил, как сквозь тонкий лён сорочки наружу пробивается ровный озоновый жар. Сквозь слезы облегчения он прошептал: – Но ведь… ведь это был Венец. Мое самое страшное, самое сильное творение… Это чистокровный, концентрированный смертоносный яд! Человек умирает в течение нескольких минут… Вирджил бесконечно ласково усмехнулся прямо в его золотистый висок, и его горячая ладонь бережно погладила лекаря по спине, заземляя остатки его паники. – Я нашел его в чашке на столе, когда у меня пересохло в горле, — с легкой иронией признался инженер. — Запах показался мне слишком тяжёлым, и мой расчет потребовал исправить этот дефект. Я просто добавил в него твоего клюквенного сока и ложку мёда. И знаешь что? Напиток получился довольно сносным. Мои вкусовые рецепторы зафиксировали приятный хвойный вкус. Дженуар потрясенно отстранился на пару дюймов, широко распахнув глаза, в которых испуг мгновенно сменился чистым целительским ошеломлением. Разум травника в секунду просчитал химическую формулу реакции, и на его припухших от поцелуев губах расцвела первая, невероятно счастливая улыбка. – Боги… Значит, даже если бы не твоя уникальная устойчивость к земным токсинам, ты бы все равно не отравился! — воскликнул лекарь, и в его голосе зазвенел чистый восторг перед этим заморским существом. — Ты сам, своим инженерным умом, напрочь нейтрализовал яд ядрёной кислотой болотной клюквы! Ты разорвал молекулы Венца до того, как сделал глоток! Услышав этот восторженный целительский вердикт, Вирджил застыл на секунду. Его огромные ладони продолжали удерживать статное тело лекаря у себя на коленях, боках и груди. Взгляд инженера скользнул по чашке, всё ещё стоявшей на краю стола. Высокоточный разум Вирджила в секунду сопоставил все параметры: эту герметично спрятанную посуду, панический крик «Стойте!» и то, как отчаянно Дженуар защищал своё уединение за воротами. Вирджил всё понял. Он осознал, что этот золотоволосый красавец приготовил чёрный концентрат смерти для самого себя. Однако его суровое нечеловеческое благородство и толерантное умалчивание этого страшного открытия защитили покой суженого — Вирджил не стал задавать вопросов, не желая бередить его израненную душу. Он лишь нежно прошептал, очерчивая скулы Дженуара: – И знаешь что, любовь моя… Я бесконечно рад, что выпил это сам. Моя система была создана, чтобы перехватывать твои удары. К тому же, у нашего знакомства есть одна занудная математическо-мистическая предыстория… Инженер невесомо коснулся губами его щеки: – Ещё вчера поздним вечером, едва прибыв на постоялый двор Валдая, я услышал от смотрителя рассказы о чудо-целителе Уолдее. Но узнав, что этот лекарь принимает пациентов лишь тогда, когда кто-то находится при смерти, я прагматично решил не пытать удачу — ведь умирать в этой глуши я совершенно не собирался. Мой расчет требовал наутро поскорее уехать в Москву. Но ночью… ночью со мной произошло нечто, взломавшее все мои настройки. Мне приснился сон. Я не стану пересказывать его тебе во всех деталях, любовь моя, ведь в здешнем примитивном человеческом обществе за подобные видения мужчин принято жестоко обвинять и клеймить. Но в культуре моего древнего народа — до того, как наши системы перестали встречать своих предреченных суженых — в такой запредельной кожной ласке и тактильной науке двух равных мужчин не было абсолютно ничего зазорного. Это была чистая святость… Дженуар потрясенно замер в его руках, ловя ртом воздух, и его сердце пропустило удар от этого совпадения. Он вмиг узнал в словах инженера собственный утренний сон — тот самый прекрасный тактильный экстаз в полусне, от которого он проснулся в слезах на рассвете. Но лекарское достоинство и нахлынувший трепет заставили его умолчать об этом. Лесной Принц промолчал, лишь сильнее, доверчиво вжимаясь головой в мощное плечо нечеловека. Вирджил мгновенно уловил эту реакцию. Его сверхчувствительные радары зафиксировали и внезапный, пропущенный удар сердца лекаря, и то, как судорожно замерло его дыхание перед тем, как спрятаться на смуглом плече. Инженер всё понял. Он считал это гордое, трепетное молчание Дженуара и не стал ничего говорить, оберегая его покой. Вирджил лишь мягко, но между тем лукаво улыбнулся в его волосы, упиваясь этим абсолютным волновым подтверждением: они действительно видели один и тот же сакральный сон, и вся эта запредельная кожная ласка теперь ждет их впереди, в режиме реального времени. – До рассвета я проснулся с настойчивым, непреодолимым желанием посетить тебя, во что бы то ни стало, — продолжил Вирджил. — Мой прагматичный разум не мог рационально объяснить этого порыва. Датчики просто требовали добиться, чтобы этот чудо-целитель меня встретил. И я просто взял наёмную карету и отправился осуществлять этот приказ своих Больше чем Богов… Вирджил замолчал на мгновение. Его глаза игриво прищурились, и нечеловек кокетливо прикусил собственную полную губу, не сводя с лекаря влюбленного взгляда из-под полуопущенных ресниц. Медленным, неторопливым и невероятно многозначительным движением он приподнял руку и бережно обвёл подушечкой горячего пальца припухший контур губ Дженуара, оставляя на его коже невидимый, покалывающий озоновый след и заставляя целителя судорожно сглотнуть от этого сокровенного контраста. – Но признаюсь, теперь я бы совсем не отказался продолжить наше лечение поцелуями, если ты, конечно, не против, любовь моя… — обволакивающе нежно прошептал инженер прямо в его ухо. — Мы можем сделать это прямо здесь, на этом же полу. Для меня теперь эти половики — самое чудесное место на всём белом свете… Услышав это запредельно чувственное признание, Дженуар потрясенно замер, а затем на его бледном лице впервые за долгие десять лет беспросветного сиротства расцвела уже не просто счастливая, а полностью сияющая улыбка. Окончательно выбрасывая из головы фильтры мещанского стыда, лекарь принял встречный, отчаянный вызов этой страсти. Не желая больше прятаться за плотной броней платья, Дженуар красноречиво повел плечами, давая понять, что хочет избавиться от лишнего груза. Вирджил понял его сразу. С бережной деликатностью он перехватил его статную фигуру, помогая Дженуару снять видавший виды сюртук и расстегнуть плотный жилет. Затем его ладони скользнули к горлу лекаря. Точным, уверенным движением пальцев Вирджил в секунду распустил быстрые узлы и мягко стянул с его шеи платок, полностью освобождая хрупкую человеческую гортань и ключицы от пут примитивного мира. Инженер небрежно отбросил всю эту лишнюю одежду в сторону, на пол, прямо поверх своего разорванного столичного лоска. Лесной Принц остался в одной сорочке и нательной рубахе под ней, которые теперь почти ничем не отделяли его от любимого. Избавившись от оков, он порывисто подался вперед. Локоны золотистых волос рассыпались по смуглому плечу инженера, но Дженуару было все равно. Он обвил сильными руками крепкую шею нечеловека, притягивая его к себе, и сам, прижимаясь к нему всем существом, трепетно и уверенно накрыл полные, горячие губы Вирджила своими губами, запечатывая начало их новой, исцеленной жизни…