Welcome To The Other Side

The sirens are calling for you

You're praying, the power's in you

Welcome to the other side

      Запах старой бумаги и серы стал их общим запахом так давно, что Азирафаэль уже не помнил, пахнет ли он сам чем-то иным. Сейчас этот запах сгустился, стал почти осязаемым — или, может быть, это пространство книжного магазина сжалось до размеров ковра у камина, до двух фигур, замерших друг напротив друга.       Азирафаэль привалился спиной к двери. Замок щёлкнул едва слышно, словно сам мир затаил дыхание.       — Всё кончено. — Его голос был пуст, как небо над Содомом на рассвете. — Я не могу это остановить. И не могу предать их.       Кроули поднялся из кресла. Он снял тёмные очки, сложил дужки с тихим щелчком, отложил на стопку бухгалтерских книг XVIII века. Змеиные глаза, золотые от края до края, смотрели без привычной насмешки. Только глубокая, древняя нежность, которую он прятал так долго, что она спеклась в алмазную твердыню где-то под рёбрами.       — Значит, есть третий вариант.       Азирафаэль слушал, и с каждым словом демона его брови приподнимались всё выше. Другая сторона. Пространство между строками Творения. Место, куда не добивают сигналы ни ангельских сфер, ни адских бездн. Место, где не действуют правила, потому что правил там никогда не было. Кроули рассказывал, как мельком коснулся его во время Падения — вспышка абсолютной, ужасающей свободы, — и как трусливо отпрянул обратно, в объятия Ада, потому что свобода без свидетелей показалась ему хуже проклятия.       — Ты и я, — Кроули шагнул ближе, и воздух между ними задрожал. — Мы просто перестанем быть ими. Станем… нами. Но для этого нужно добровольно отказаться от всего. Включая вот это. — Кончик пальца коснулся груди Азирафаэля, и под тканью пиджака на мгновение вспыхнул тёплый золотистый огонёк божественной благодати. — И вот это, — его ладонь легла на собственное плечо, там, где под человеческой личиной всегда клубилась прохладная, как вечная мерзлота, тьма.       Азирафаэль молчал. Шесть тысяч лет послушания на одной чаше весов — незримой, но осязаемой тяжестью на плечах. На другой — тёплая ладонь демона, всё ещё лежащая на его груди, прямо над сердцем, которое сейчас билось бы, если бы было настоящим. Выбор был сделан задолго до этого разговора. В Эдеме, когда змей соврал ему о своём имени. В Риме, когда они пили вино и говорили о том, чего оба не понимали. В церкви в сорок первом, когда бомба уничтожила алтарь, но пощадила книги.       — Что для этого нужно? — спросил Азирафаэль, и собственный голос показался ему чужим. Охрипшим. Живым.       Кроули выдохнул — медленно, как будто сбрасывал с плеч тяжесть всех тысячелетий разом.       — Нужно слиться с кем-то, кто сделает то же самое...       Пауза была долгой. За окном лондонский вечер перетекал в ночь, и фонари зажигались один за другим, не подозревая, что где-то наверху уже стягиваются силы для последней битвы.       — И ты уже был там? — спросил Азирафаэль.       — Был. Почти вошёл. — Кроули усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Испугался. Там было слишком тихо и пусто. Слишком… свободно. А я не хотел быть свободным в одиночестве.       Он снова шагнул вперёд. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки.       — Я зову тебя с собой.       Азирафаэль смотрел на него, и в груди разворачивалось что-то огромное, горячее, запретное — как цветок, который рос шесть тысяч лет, питаясь украденными взглядами, случайными прикосновениями и словами, сказанными не до конца.       — Я…       — Ты всю вечность прятал желания, — перебил его Кроули, и голос его вдруг стал интимным, низким, скользнул под кожу, как тёплое масло. — Даже от себя. Особенно от самого себя. Ты прятал желание обладать... Желание, чтобы тебя любили — не абстрактной любовью Творца ко всей пастве, не долгом и чином, а вот так. Конкретно. Телесно. Грязно, если хочешь.       Он поднял руку и коснулся запястья Азирафаэля. Просто положил пальцы на тонкую кожу, туда, где у людей прощупывается пульс.       Ангел замер. Глаза его — цвета летнего неба, — распахнулись шире.       Кроули не убирал руку. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья — медленно, едва касаясь, изучая текстуру кожи, которую не трогал так шесть тысячелетий. Там, где проходил его палец, оставался тёплый, покалывающий след. Азирафаэль судорожно вздохнул.       — Я не… — начал он и осёкся, потому что Кроули повёл ладонь выше, к локтю, обхватил его, притягивая ангела на шаг ближе.       — Не что? — выдохнул демон ему в висок. — Не хочешь? Не смеешь? Или не знаешь как?       Азирафаэль молчал, глядя куда-то в сторону книжных полок. Пылинки танцевали в луче последнего вечернего солнца. Всё было как обычно — и всё было иначе.       — Посмотри на меня, — сказал Кроули.       Это была не команда. Мольба. Просьба, равная по силе «не оставляй меня одного в конце времён».       Азирафаэль перевёл взгляд. В золотых глазах демона не было ни торжества, ни насмешки. Только обнажённая, уязвимая надежда — чувство, которое демонам полагалось забыть в момент Падения.       — Хорошо, — прошептал Азирафаэль. — Хорошо. Да.       Кроули не бросился на него, не стал срывать одежду в порыве страсти — это было бы слишком по-человечески, слишком по-демонически. Вместо этого он наклонился и прижался лбом ко лбу ангела. Они стояли так, дыша одним воздухом, и мир за дверью книжного магазина переставал существовать.       Первым движением — медленным, почти церемониальным — Кроули взялся за лацканы пиджака Азирафаэля. Пальцы, тонкие и сильные, скользнули под ткань, и пиджак упал на пол мягкой бежевой волной. Ангел стоял неподвижно, позволяя себя раздеть, и в этой пассивности было не равнодушие, а предельное доверие: делай что хочешь, я — твой.       Рубашка. Кроули не расстёгивал её — он вытягивал пуговицы из петель одну за другой, и каждая расстёгнутая пуговица обнажала полоску бледной, никогда не видевшей солнца кожи. Ключицы выступили резкими тенями. Грудь, широкая и мягкая, покрытая светлыми волосками. Азирафаэль закрыл глаза.       — Открой, — прошептал Кроули, и тёплое дыхание коснулось яремной впадины.       Азирафаэль открыл.       Демон провёл ладонями по его плечам, сталкивая рубашку вниз. Ткань задержалась на локтях, на запястьях — и Кроули распутал её, как распутывают драгоценный шёлк, чтобы не повредить ни одной нити. Азирафаэль остался стоять с голым торсом, и прохладный воздух магазина коснулся его кожи, заставляя соски сжаться.       — Ты прекрасен, — сказал Кроули.       Это было сказано так просто, так буднично, что Азирафаэль не сразу осознал смысл. А когда осознал, к его глазам подступило что-то горячее, чего с ангелами случаться не должно. Он хотел возразить, отвести взгляд, сказать что-то о гордыне и грехе — но Кроули не дал. Он наклонился и прижался губами к его шее.       Поцелуй был мягким. Влажным. Горячим. Азирафаэль дёрнулся — не от испуга, а от остроты ощущения: его никто никогда не целовал в шею. Никто не касался губами места, где кожа так тонка, а пульс — если бы он был — бился бы громко и часто. Губы Кроули двинулись ниже, к изгибу плеча, и ангел издал звук — сдавленный, короткий, почти болезненный.       Кроули замер на мгновение, втянул носом запах его кожи — тёплый, чистый, с оттенком старого чая и ванили, — и продолжил. Он целовал каждую родинку, каждую веснушку на плечах Азирафаэля, словно вёл карту неизведанной земли. Ангел стоял, запрокинув голову, и его дыхание становилось всё более неровным.       — Кроули…       — М-м-м?       Рука демона легла на талию Азирафаэля — туда, где ткань брюк ещё держала оборону. Пальцы скользнули под пояс, но не стали расстёгивать. Вместо этого Кроули опустился ниже, целуя грудь. Сначала — центр, туда, где под рёбрами горел огонёк благодати. Затем — левее. Губы сомкнулись вокруг соска, и Азирафаэль вскрикнул.       Этот звук был первым стоном в его жизни. Стон сорвался с губ, прежде чем он успел его подавить, и разлетелся по книжному магазину, впитываясь в корешки первых изданий. Кроули услышал его и ответил тихим, горловым рычанием — звуком настолько древним, что ему могло быть столько же лет, сколько самой Вселенной. Его язык рисовал круги, зубы прикусывали нежную кожу, и ангел дрожал крупной дрожью, вцепившись пальцами в плечи Кроули.       — Я… я не могу… — выдохнул он, не зная, что именно не может: стоять, дышать, сдерживаться.       — Можешь, — выдохнул Кроули ему в кожу. — Всё можешь. Ты даже не представляешь, на что ты только способен.       Теперь настала очередь Азирафаэля. Его руки, неуверенные поначалу, потянулись к чёрной рубашке Кроули. Он никогда не раздевал никого — даже себя раздевал с практической целью сменить облачение, — и сейчас его пальцы путались в пуговицах, дрожали, соскальзывали. Кроули помог ему, накрыв его ладони своими, и они расстегнули рубашку вместе, как делали вместе всё важное за последние шесть тысяч лет.       Ткань разошлась, и Азирафаэль замер, глядя на тело демона. Поджарое, бледное, с тёмными сосками и дорожкой волос, уходящей под пояс брюк. На левом боку — тонкий шрам, которого не должно быть у сверхъестественного существа. Азирафаэль коснулся его кончиками пальцев.       — Откуда это?       Кроули поморщился — не от боли, а от воспоминания.       — Падение. Думал, огонь всё выжег, но эта царапина осталась. Не знаю, почему именно она. Может, чтобы помнил.       Азирафаэль наклонился и поцеловал шрам. Его губы были такими же неуверенными, как пальцы минутой раньше, но он учился быстро. Он провёл языком по линии шрама, пробуя соль демонической кожи, и Кроули издал звук, похожий на сдавленный стон. Его рука легла на затылок ангела, пальцы зарылись в светлые кудри.       — Продолжай, — выдохнул он, и это тоже была мольба.       Азирафаэль продолжил. Он исследовал тело Кроули губами и языком, спускаясь ниже — по рёбрам, по животу. Он остановился у пояса брюк демона и поднял глаза, спрашивая разрешения. Кроули смотрел на него сверху вниз, и в золотых глазах плескалось что-то, чего ангел не видел никогда: уязвимость.       — Можно? — спросил Азирафаэль.       Вместо ответа Кроули расстегнул брюки сам. Быстрым, почти злым движением — он не умел быть уязвимым долго. Ткань скользнула вниз, и Азирафаэль впервые увидел его таким: полностью обнажённым, возбуждённым, с приоткрытыми губами и взглядом, в котором голод смешался со страхом.       — Теперь ты, — сказал Кроули хрипло.       Они раздели друг друга до конца — торопливо, неловко, сталкиваясь локтями и смеясь нервным, счастливым смехом, в котором не было ничего ангельского или демонического, а только человеческое, телесное, настоящее. Кроули стянул с Азирафаэля брюки вместе с бельём, и ангел переступил через ткань, оставшись стоять в чём мать родила — точнее, в чём Отец сотворил.       Они замерли, разглядывая друг друга в тусклом свете камина. Две фигуры: одна — мягкая, с широкими бёдрами и нежной округлостью живота; вторая — угловатая, жилистая, с выступающими рёбрами и длинными ногами. Свет и тьма, ставшие плотью.       — Иди сюда, — прошептал Кроули и потянул его вниз, на ковёр.       Они опустились вместе — Кроули первым, на спину, и Азирафаэль навис над ним, опираясь на локти. Их тела соприкоснулись по всей длине, и оба выдохнули разом, словно этот контакт замкнул какую-то цепь, ждавшую замыкания шесть тысяч лет. Кожа к коже. Сердце к сердцу — теперь уже почти настоящим.       Кроули обхватил ногами бёдра ангела, притягивая ближе. Их возбуждённая плоть соприкоснулась, и Азирафаэль застонал — на этот раз долго, протяжно, не скрываясь. Он начал двигаться инстинктивно, притираясь бёдрами к бёдрам Кроули, и демон отвечал ему встречным движением, и этот ритм был древним, как танец, как прилив и отлив, как рождение звёзд.       — Я хочу… — начал Азирафаэль и осёкся, не зная, как назвать то, чего хочет.       — Я знаю, — выдохнул Кроули. — Я всё знаю.       Он перевернул их одним плавным движением. Теперь ангел лежал на спине, глядя на нависающего над ним демона, и впервые за всю свою бессмертную жизнь чувствовал себя не сосудом божественной воли, а просто существом из плоти и крови, которое хотят, которое любят, которое сейчас возьмут — и от этой мысли кружилась голова.       Кроули замер на мгновение, давая ему последний шанс отказаться. Азирафаэль только притянул его ближе за плечи.       Первый толчок был медленным, мучительно медленным. Кроули входил в него, и ангел чувствовал каждую секунду этого вторжения — не боль, но предельную, невозможную наполненность, как будто всё его существо расширялось, чтобы вместить в себя демона. Азирафаэль вцепился в плечи Кроули, оставляя следы ногтей на бледной коже. Глаза его — теперь уже не небесно-голубые, а золотисто-карие от расширившихся зрачков — смотрели в глаза демона.       — Смотри на меня, — повторил Кроули, начиная двигаться. — Не закрывай глаза.       И Азирафаэль смотрел. Он смотрел, как лицо Кроули искажается от наслаждения, как с его губ срывается то ли стон, то ли рык, как капли пота собираются на висках и стекают к шее. Смотрел и чувствовал, как внутри него нарастает что-то огромное, горячее, неостановимое — как волна, как прорыв плотины, как рождение сверхновой.       Кроули двигался быстрее, глубже, и каждый толчок отдавался в теле Азирафаэля электрическим разрядом. Ангел забыл, как дышать. Забыл, кто он. Забыл всё, кроме одного: вот этого тела над ним, этих золотых глаз, этих губ, шепчущих его имя снова и снова, как молитву.       — Кроули… Кроули, я… — он не мог закончить, потому что слов не существовало для того, что с ним происходило.       — Давай, — выдохнул демон. — Давай, ангел.       И Азирафаэль сорвался.       Наслаждение прокатилось по телу волной — слепящей, белой, абсолютной. Он выкрикнул имя Кроули, и крик этот был громким, счастливым, освобождающим — как будто с этим криком из него выходили все запреты, все страхи, все шесть тысяч лет одиночества в толпе. Кроули поймал его крик поцелуем, заглушая, впитывая в себя, и через мгновение тоже рухнул за грань — с хриплым, горловым стоном, уткнувшись лицом в изгиб шеи ангела.       В этот самый миг комната наполнилась светом.       Свет был не ангельским и не демоническим. Он был алым и золотым одновременно — струился от их сплетённых тел, пульсировал в такт ударам сердец, которые только что стали настоящими. Крылья материализовались сами собой, без приказа, без усилия воли. Белоснежные перья Азирафаэля — широкие, мягкие, пахнущие озоном и старыми книгами — и чёрные крылья Кроули — глянцевые, острые, пахнущие грозой и мускусом. Они окутали обоих, сплетаясь в единый кокон, и перья смешались так, что стало не разобрать, где заканчивается тьма и начинается свет.       Пространство вокруг них пошло трещинами.       Реальность рвалась на лоскуты — алые, золотые, чёрные, — как в том самом клипе. Книжные полки исчезли первыми, растворились в сиянии. Потом — камин, потолок, окна. Остались только они двое — всё ещё сплетённые, всё ещё единые, — парящие в абсолютной пустоте, пронизанной нитями света.       Азирафаэль не чувствовал страха. Только оглушительную, пьянящую свободу — и тепло Кроули, всё ещё внутри, всё ещё рядом, прижавшегося щекой к его виску.       Падение — или полёт? — было долгим и одновременно мгновенным. Они проходили сквозь слои реальности, как сквозь водную толщу, и каждый слой смывал с них что-то: ангельскую благодать, демоническую тьму, способность слышать хоры и вой проклятых, необходимость подчиняться, страх быть наказанными.       В какой-то момент Азирафаэль понял, что больше не чувствует своей связи с Небесами. Её не было. Вообще. И от этого хотелось смеяться.       — Добро пожаловать на другую сторону, ангел, — прошептал Кроули, и в его голосе больше не было ни адского пламени, ни демонического эха. Только тихая, усталая, человеческая радость. — Приятно познакомиться… теперь уже по-настоящему.       Утро застало их на полу книжного магазина.       Солнечный свет заливал комнату, золотил пылинки, отражался в стёклах очков, которые так и лежали на стопке бухгалтерских книг. На ковре, укрытые одним плащом, спали двое.       Ни крыльев за спиной. Ни сияния вокруг головы. Ни тени у ног.       Только двое мужчин — уставших, удовлетворённых, с бьющимися сердцами. Азирафаэль лежал на боку, уткнувшись носом в плечо Кроули. Бывший демон обнимал его одной рукой, а второй прикрывал глаза от солнца.       Где-то далеко, за пределами досягаемости — в буквальном смысле за гранью реальности, — метались сигналы Рая и Ада. Паника. Ярость. Приказы, оставшиеся без ответа. Два ключевых агента исчезли с радаров навсегда. Никто не знал куда. Никто не знал как. Но в этот самый момент — хоть никто из начальства этого ещё не понимал — Второе Пришествие было отменено. Потому что ангел, который должен был открыть врата, больше не существовал. И демон, который должен был вести легионы, исчез вместе с ним.       Азирафаэль, ещё не открывая глаз, нащупал руку Кроули и переплёл пальцы с его пальцами. Жест был таким естественным, таким будничным, словно они делали это каждое утро последние несколько тысяч лет.       Кроули, не просыпаясь, сжал ладонь в ответ.       В книжном магазине было тихо. За окном чирикали воробьи. Где-то вдалеке проехал первый утренний автобус. Мир, спасённый не героической битвой, а простым отказом участвовать в чужих войнах, просыпался и начинал новый день.       У Азирафаэля заурчало в животе.       — Кроули, — прошептал он. — Ты не хочешь позавтракать?       Демон — бывший демон, поправил себя Азирафаэль мысленно, — приоткрыл один глаз.       — Блины?       — С клубникой.       Кроули улыбнулся. Это была медленная, ленивая улыбка — без яда, без сарказма, без вечного прищура змеи, готовой к броску. Просто улыбка мужчины, который проснулся рядом с любимым и понял, что у него впереди весь день.       — Иди сюда сначала, — сказал он и притянул Азирафаэля ближе.       Блины явно подождут.

Конец.