🌳
11 июня 2026 г., 00:15
Феликс чувствовал себя странно.
Весь вечер у Чонина он сидел как на иголках — смеялся в нужных местах, кивал, когда надо, но мысли его были за сотню километров отсюда. В лесу. На поляне. В руках Хёнджина.
— Ты какой-то бледный, — заметил Чонин, когда Феликс в третий раз проверил телефон. — Может, останешься?
— Нет-нет, — Феликс вскочил слишком резко. — Мне пора. Завтра рано вставать.
Чонин не поверил, но спорить не стал. Только пожал плечами и пожелал спокойной ночи.
Феликс вышел на тёмную улицу. Он выбрал короткий путь — через арку, мимо гаражей, там, где фонари давно перегорели. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что Хёнджин здесь. Должен быть здесь.
С каждым шагом тишина становилась гуще. Феликс слышал только стук собственных кроссовок по асфальту. Ни звука больше. Ни ветра, ни машин, ни голосов.
А потом что-то произошло.
Он не увидел тени. Не услышал шагов. Просто в один момент — когда он проходил мимо мусорных баков — огромная рука в чёрной перчатке зажала ему рот сзади, перекрывая и воздух, и крик. Вторая рука обхватила талию, приподнимая над землёй. Феликс дёрнулся — чисто рефлекторно — но хватка была стальной.
— Тихо, — прорычали прямо в ухо. Низко. Чуждо. Опасно. — Ни звука, понял?
Феликс замер. Пара ударов сердца чистой, пьянящей паники — а потом узнавание. Запах знакомого парфюма, смешанный с терпким ароматом леса и кожей форменной куртки. Хёнджин. Его Хёнджин.
Страх не исчез — он переплавился во что-то другое. Горячее. Стыдливое. Феликс обмяк в чужих руках, позволяя делать с собой всё что угодно.
— Послушный, — прошептал похититель. — Умница. Не дёргайся, и будет не так больно.
На голову натянули мешок. Грубая ткань запахла пылью и чем-то металлическим. Мир исчез. Остались только звуки — шуршание скотча, тяжёлое дыхание над ухом, гулкий стук его собственного сердца.
Руки стянули за спиной. Скотч наматывали туго, виток за витком, сантиметр за сантиметром, пока пальцы не начали неметь. Феликс пискнул — от боли или от возбуждения, он уже не различал.
— Молчать, — рявкнули в ответ.
Его подхватили на руки и небрежно закинули в багажник. Через секунду крышка багажника хлопнула, отрезая все внешние звуки. Темнота стала полной, абсолютной. Пахло бензином, резиной и — Хёнджином.
Мотор завёлся. Машина тронулась.
Дорога была долгой. Каждая кочка отдавалась в связанных руках и позвоночнике, каждое движение машины заставляло его перекатываться с бока на бок. Но Феликс почти не чувствовал неудобства — только жар между ног, расползающийся по бёдрам. Внутри, глубоко, всё ещё было скользко от смазки, которой он растягивал себя дома перед выходом. Два пальца. Три. Он играл с собой, думая о предстоящей ночи, и дырочка осталась мягкой, податливой, чуть приоткрытой. Унизительно позорное ощущение — и от этого ещё более возбуждающее.
Когда машина наконец остановилась, Феликс уже потерял счёт времени. Ему показалось, что прошла вечность.
Багажник открылся резко, впуская поток холодного ночного воздуха. Чьи-то сильные руки схватили его за предплечья, выдернули наружу и поставили на ноги. Феликс зашатался — колени подгибались от долгого лежания и от страха.
— Стоять, — приказал голос.
Мешок стянули с головы.
Феликс зажмурился от лунного света, а когда открыл глаза — замер.
Лес. Высокие, чёрные сосны упирались в небо, усыпанное звёздами. Где-то совсем рядом журчала вода — быстрая, холодная, он почти чувствовал её запах. А в пяти метрах от него стоял стол для пикника. Старый, грубый, весь в царапинах и потёках смолы. Идеальный.
Феликс перевёл взгляд на похитителя.
Хёнджин. Конечно, Хёнджин.
Форма сидела на нём как вторая кожа. Чёрный комбинезон спецназа, туго затянутый на широких плечах, тугие карманы на бёдрах, высокие берцы, зашнурованные до самой голени. Волосы собраны в хвост и спрятаны под кепкой. Лицо — непроницаемое. Чужое. В глазах не было и намёка на нежность, которая светилась в них ещё пару часов назад.
Это был не любовник. Это был хищник. Охотник. И его добыча только что выбралась из багажника.
— Нравится местечко? — спросил Хёнджин. Голос — низкий, вкрадчивый. Феликс сглотнул.
— По... почему я здесь? — выдавил он, и голос его дрожал — по-настоящему, не наигранно.
— Потому что ты мне понравился, — Хёнджин сделал шаг вперёд. Феликс инстинктивно шагнул назад и упёрся спиной в багажник, чувствуя холодный металл через тонкую ткань футболки. — Маленький, хорошенький. Я следил за тобой. Сегодня твой счастливый день.
Он достал из-за пояса маленький нож. Феликс пискнул — по-настоящему, потому что лезвие блеснуло слишком близко к лицу. Но Хёнджин только просунул лезвие под скотч, разрезая его одним точным движением, а потом отлепил липкие ленты от запястий и бросил их в багажник.
Феликс потёр покрасневшие руки, массируя онемевшие пальцы, и поднял на Хёнджина испуганный взгляд.
— И что теперь? — спросил он.
Хёнджин убрал нож. Скрестил руки на груди. Усмехнулся — кривой, холодной усмешкой, от которой у Феликса подогнулись колени.
— А теперь — беги, — сказал он.
Феликс не двинулся.
— Беги, — повторил Хёнджин, и голос его стал тише. Опаснее. В нём появилась металлическая нотка, не терпящая возражений. — Беги, маленький. Если я тебя поймаю — я тебя изнасилую. Прямо на этом столе. Я трахну тебя так глубоко, что ты неделю будешь чувствовать меня внутри.
Пауза. Тишина леса. Стук сердца в висках.
— Ну? — Хёнджин приподнял бровь. — Чего ждёшь?
Феликс рванул с места.
Он бежал не разбирая дороги — в самую чащу, подальше от поляны, от стола, от хищника, который смотрел ему в спину. Ветки хлестали по лицу, корни норовили вывернуть лодыжку, но он не останавливался. Лёгкие горели, мышцы ног наливались свинцом, а внизу живота пульсировало — на каждый удар сердца, на каждый шаг. Смазка внутри делала каждое движение напоминанием о том, как он готовил себя несколько часов назад, представляя именно этот момент.
Хёнджин дал ему фору. Феликс знал это — оглянулся через плечо, когда добежал до старого дуба, и увидел вдалеке его тёмный силуэт. Тот всё ещё стоял на поляне. Ждал. Считал. Двадцать ударов сердца. Тридцать.
Феликс нырнул в густые заросли папоротника, пригнулся, замер, стараясь слиться с землёй. Дышал ртом, беззвучно, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. Тишина вокруг казалась живой — она давила на уши, на виски, на каждый нерв.
А потом за спиной раздался хруст сухой ветки.
— Мышка-мышка, — пропел голос. Совсем близко. — Я слышу, как ты дышишь. И я чую тебя.
Феликс замер, зажав рот ладонями. Он чувствовал собственный запах — возбуждение, смазку, пот — и знал, что для Хёнджина, с его острым чутьём, это как маяк в темноте.
Он перебежал к другой группе деревьев, потом к поваленному стволу, потом снова нырнул в кусты орешника. Но Хёнджин был везде. Каждый раз, когда Феликс думал, что затерялся, что нашёл идеальное укрытие, — через минуту раздавался треск веток, и тёмный силуэт появлялся из-за дерева в десятке метров.
Он не хватал. Не ловил. Просто давал понять: я вижу тебя. Я знаю, где ты. Я просто играю. Как кошка с мышкой.
Когда ноги окончательно отказали, когда лёгкие начали гореть огнём, Феликс вывалился на маленькую прогалину и рухнул на колени. Он тяжело дышал, широко открытым ртом хватая воздух, слёзы текли по щекам — от страха, от унижения, от того, что каждый нерв в его теле кричал о разрядке. Член был твёрдым, прижатым к животу, и каждый вдох отзывался в нём пульсацией.
— Я... я не могу больше... — прошептал он в темноту. Голос сел, превратился в хрип.
— Тогда тебе конец, — ответили из-за спины.
Феликс не успел обернуться. Сильные руки схватили его за пояс, приподняли — и в следующую секунду он уже висел на плече Хёнджина, перекинутый через него. Голова свисала вниз, мир перевернулся, замелькали деревья верхушками вниз, луна ушла куда-то в сторону.
— Вот и попалась, мышка, — прорычал Хёнджин, шагая широко и быстро. Его рука лежала на ягодицах Феликса, сжимая их с собственнической жестокостью, проминая сквозь ткань джинсов. — Думал, спрячешься? От меня? Глупенький.
Феликс обмяк на его плече. Каждое движение Хёнджина отдавалось у него в животе, каждый шаг заставлял член тереться о грубую ткань формы. Он закусил губу, чтобы не застонать.
— Я всё равно тебя нашёл, — продолжал Хёнджин. — Маленькую добычу. Ты плохо прятался, слышишь? Плохо. За это я буду тебя наказывать.
— Нет... — пискнул Феликс, но в голосе не было убеждения.
— Да, — отрезал Хёнджин.
Он вынес его на поляну, к столу для пикника, и поставил на ноги. Мелькнула луна, чёрная гладь реки, гладкая поверхность столешницы. Сильные руки тут же прижали Феликса животом к холодной, шершавой доске, и он вздрогнул от прикосновения.
— Руки, — приказали сверху. — Вперёд. Не дёргайся.
Феликс послушно вытянул руки, и скотч снова зашуршал — широкими, жёсткими витками, приматывая его запястья к дальней ножке стола. Он был полностью беспомощен. Не пошевелиться. Не убежать. Даже голову повернуть мог только с трудом.
— Смотри, — сказал Хёнджин.
Феликс повернул голову и увидел, как тот отошёл к ближайшей берёзе и нагнулся. В руке у него появилась длинная сырая ветка — толстая, гибкая, ещё полная сока.
— Хорошая ветка, — пробормотал он, возвращаясь. — Упругая. Оставит красивые полосы.
Феликс сглотнул, глядя на эту ветку. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Ты знаешь, за что тебя накажут? — спросил Хёнджин, вставая сбоку от него.
— За... за то, что убегал, — прошептал Феликс.
— За то, что заставил меня бегать, — поправил Хёнджин. — Как пса. Ты любишь унижать меня?
— Нет...
— Лжёшь.
Хёнджин встал за спиной. Сильная рука легла на поясницу, прижимая к столу — так, что Феликс не мог даже прогнуться. Вторая рука рванула вниз молнию на джинсах. Ткань и бельё стянули одним движением, обнажая бледную кожу ягодиц и бёдер.
Холодный ночной воздух коснулся голой кожи. Феликс всхлипнул.
Первый удар обжёг ягодицы, как огнём.
Ветка была мокрой и тяжёлой, и она не просто ударила — она хлестнула, оставляя влажный, горящий след. Феликс вскрикнул — громко, сорванно, потому что не ожидал такой силы. Боль была острой, но короткой, и сразу же за ней пришло тепло, разливающееся по коже.
— Не кричи, — равнодушно сказал Хёнджин. — Тебе никто не поможет. Здесь только мы.
Второй удар пришёлся ниже, пересекаясь с первым. Феликс заскулил, вцепившись пальцами в край стола — насколько позволяли связанные руки. Третий удар — по самому чувствительному месту, туда, где ягодицы встречаются с бёдрами. Феликс выгнулся, простонал.
— Считай, — велел Хёнджин. — Или будет больше.
— Один... два... три... — голос срывался, слёзы уже текли по щекам.
Четвёртый удар. Пятый. Шестой. Феликс сбился со счёта, потому что каждый новый удар находил уже набухшие, покрасневшие полосы, и боль становилась глубже, но сквозь неё пробивалось что-то другое. Тёмное. Горячее.
Он застонал — не от боли, а от того, как жарко стало между ног. Член был твёрдым, прижатым к холодному дереву стола, и каждое движение ветки заставляло его тереться о шершавую поверхность.
Хёнджин заметил.
— О, смотри-ка, — усмехнулся он, опуская ветку. — Тебе нравится, да? Моему маленькому извращенцу нравится, когда его порют?
Феликс молчал, уткнувшись лицом в столешницу, пряча стыд.
— Я спросил, — голос стал жёстче. — Тебе нравится?
— Да, — выдохнул Феликс в дерево. — Блять... да...
— Послушному мальчику нравится, когда его наказывают, — Хёнджин усмехнулся и снова замахнулся. — Что ж, я дам тебе ещё.
Следующие удары были сильнее. Хёнджин вкладывал в них всю силу, и ветка со свистом рассекала воздух перед тем, как обжечь кожу. Феликс уже не кричал — он выл, скулил, царапал ногтями дерево, но между стонами слышались тихие, сорванные «да» и «пожалуйста».
— Десять, — сказал Хёнджин после очередного удара. — Ещё десять.
— Нет... не могу...
— Можешь. Ты же послушный мальчик, ты выдержишь.
Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Феликс плакал открыто, но в такт ударам подавался бёдрами назад, ища ещё — не ветку, нет, он искал другое прикосновение.
Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.
Хёнджин остановился. Ветка упала на землю с глухим стуком.
— Хватит, — сказал он. — А то ты кончишь раньше времени.
Феликс содрогнулся от этих слов. Он и правда был на грани — пульсация внизу живота стала нестерпимой, каждый удар сердца отдавался в члене, прижатом к столу.
Хёнджин встал за его спиной. Феликс услышал, как расстегнулась ширинка. Услышал шорох ткани. Закрыл глаза в ожидании.
Но вместо толчка — пальцы.
Хёнджин раздвинул его ягодицы, провёл пальцем по сжатому отверстию — и замер.
— Ну надо же, — протянул он.
Один палец вошёл без сопротивления. Легко. Скользко. Феликс мыкнул, зажмурившись от стыда.
— Ты уже играл с собой сегодня? — спросил Хёнджин, вводя второй палец. Тоже легко. Тоже без малейшего усилия. — Дома? Пока меня ждал?
Феликс дёрнул головой — непонятно, «да» или «нет».
— Я спрашиваю, — Хёнджин развёл пальцы в стороны, растягивая его, и Феликс застонал, чувствуя, как податливые стенки поддаются. — Ты растягивал свою дырку? Сколько пальцев?
Феликс всхлипнул. Показал три пальца — насколько могли связанные руки.
— Три, — усмехнулся Хёнджин. — Грязный мальчик. Пока я планировал охоту, ты сидел дома и долбил себя пальцами, представляя мой член?
Феликс кивнул. Стыд обжигал щёки сильнее, чем ветка ягодицы.
— А что ты представлял? — Хёнджин добавил третий палец, и Феликс выгнулся — уже тесновато, но всё ещё не больно. Смазка внутри делала своё дело. — Как я вхожу в тебя?
— Да... — прошептал Феликс.
— А теперь получишь.
Хёнджин вынул пальцы, и Феликс заскулил от пустоты — но недолго. В следующую секунду головка члена упёрлась в расслабленное отверстие и толкнулась внутрь.
Феликс закричал. Не от боли — от того, как правильно, как полно это было. Хёнджин вошёл сразу глубоко, одним долгим толчком, и Феликс почувствовал, как стенки растягиваются, принимая его, обхватывая, сжимая.
— Чёрт, — выдохнул Хёнджин, замирая. — Какая тугая дырка...
Он начал двигаться — грубо, жёстко, вколачиваясь в Феликса с такой силой, что стол заскрипел, заходил ходуном. Каждый толчок отдавался в простате, в позвоночнике, в кончиках пальцев. Феликс стонал в голос, не сдерживаясь, не пытаясь быть тише — лес был пуст, и он мог кричать.
— Слышишь себя? — прорычал Хёнджин, вбиваясь в него с каждым словом. — Слышишь, как хлюпает твоя грязная дырочка?
Феликс слышал. Влажные, неприличные звуки смешивались с его стонами и хриплым дыханием Хёнджина. Ему было стыдно — и от этого ещё слаще.
— Нравится, когда с тобой обращаются как с куском мяса? — Хёнджин ускорился, переходя на резкие, короткие толчки. — Нравится быть моей маленькой шлюхой?
— Да! — закричал Феликс, срывая горло. — Да, нравится! Трахни меня сильнее!
Хёнджин зарычал — и выполнил просьбу. Он трахал Феликса бездумно, животно, держа его за бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. Феликс кончил от этого рывка, не касаясь себя — просто от каждого удара, от голоса, от того, как грубо его брали. Его тело выгнулось дугой, крик застрял в горле, и мир на несколько секунд исчез, оставив только пульсацию, разливающуюся откуда-то изнутри.
Когда спазмы стихли, Феликс обмяк на столе, тяжело дыша. Хёнджин всё ещё был внутри — твёрдый, горячий, пульсирующий. Он сделал ещё несколько глубоких, медленных толчков, а потом замер.
Тишина. Только их дыхание.
Хёнджин вынул медленно — и сразу же, не давая опомниться, вставил в растянутое, пульсирующее отверстие пробку. Большую. Холодную. Феликс всхлипнул, когда та вошла до конца.
— Чтобы никуда не делось, — сказал Хёнджин, разрезая скотч на его руках. — Ты понял?
Скотч упал. Феликс сполз со стола на трясущихся ногах — пробка внутри напоминала о себе с каждым движением — и тут же был пойман за волосы и поставлен на колени.
Прямо на землю. На сырой мох и прошлогодние листья.
— Отрабатывай, — голос сверху был спокойным, командным. — Рот открой.
Феликс посмотрел вверх. Хёнджин стоял над ним — огромный в лунном свете, с членом, мокрым от их общей грязи. Глаза блестели.
Феликс открыл рот.
Член вошёл тяжело, толкаясь в горло, и он закашлялся — но Хёнджин не отпустил, только придержал за затылок и начал двигаться. Медленно. Глубоко.
— Соси, — приказал он. — Как последняя шлюха. Которой ты и являешься.
Феликс сосал. Жадно, грязно, давясь и скуля, вылизывая каждый миллиметр. Сперма и слюна текли по подбородку, смешиваясь со слезами. Он чувствовал, как пробка внутри давит на стенки, как горячо и полно, и от этого сосал ещё усерднее.
Но Хёнджин не дал ему кончить. Он вынул член резко, когда Феликс уже почти дошёл до грани, и отшагнул.
— Хватит, — сказал он. — Ещё не всё.
Он подхватил Феликса под подмышки и закинул обратно на стол — на этот раз спиной вниз. Холодное дерево впилось в избитые ягодицы, в горящую кожу, и Феликс зашипел.
— Ноги, — скомандовал Хёнджин.
Феликс послушно обхватил его бёдра ногами, позволяя поднять их выше, закинуть на широкие плечи. В этом положении он был полностью открыт, беззащитен, растянут пробкой и готов.
Хёнджин вынул пробку.
Пустота внутри была оглушающей. Феликс застонал, чувствуя, как сперма начинает вытекать по промежности, смешиваясь с остатками смазки.
— Смотри на меня, — велел Хёнджин.
Феликс поднял затуманенные глаза.
Член вошёл медленно. Глубже, чем в прошлый раз. Глубже, чем когда-либо. В этом положении Хёнджин проникал так далеко, что касался чего-то внутри, от чего Феликс переставал дышать.
— Ох... блять... — выдохнул он.
— Что, хорошо? — Хёнджин не двигался, давая привыкнуть.
— Слишком... слишком глубоко...
Хёнджин начал двигаться — медленно, размеренно, вынимая почти полностью и снова входя до конца. А потом, не останавливаясь, он приставил два пальца к уже растянутому краю отверстия и толкнул их внутрь. Рядом с членом.
Феликс закричал.
Это было слишком. Слишком много. Член и два пальца одновременно — растяжение на грани разрыва, боль, смешанная с удовольствием так тесно, что невозможно было разделить. Он чувствовал, как стенки натягиваются до предела, как каждый миллиметр кожи горит, как член Хёнджина трётся о пальцы внутри него, создавая сумасшедшее, невозможное трение.
— Не могу... — прошептал Феликс, и слёзы хлынули из глаз. — Слишком...
— Можешь, — прорычал Хёнджин. — Терпи. Ты хотел этого. Ты хотел быть наполненным.
Он двигался медленно, но глубоко, и пальцы двигались вместе с ним, синхронно, растягивая Феликса до такого состояния, когда грань между болью и удовольствием исчезает полностью. Феликс кричал, выгибался на столе, впивался ногтями в дерево, но не просил остановиться.
— Ещё, — выдохнул он. — Пожалуйста... ещё.
Хёнджин ускорился. Член ходил внутри, пальцы раздвигали стенки, и Феликс чувствовал себя так, будто его разрывают изнутри — и ему это нравилось. Нравилось до головокружения, до потери себя.
Вторая порция спермы залила его изнутри, горячая, обильная, смешиваясь с первой. Хёнджин кончал долго, толчками, и Феликс чувствовал каждую пульсацию, каждую каплю, наполняющую его до краёв.
Они замерли, тяжело дыша.
Хёнджин вынул пальцы — медленно, осторожно. Потом вышел сам, оставляя Феликса пустым и текущим.
Пробка вошла во второй раз за ночь. Холодная, большая, запечатывающая всё внутри — две порции спермы, смешанные со смазкой, слёзы и остатки стыда.
— Теперь точно всё, — прошептал Хёнджин, наклоняясь и целуя Феликса в мокрый от слёз подбородок. — Хороший мальчик. Ты справился.
Феликс лежал на столе, глядя в звёзды, чувствуя, как пульсирует пробка внутри, как тяжесть и полнота расползаются по животу. Он был испачкан, разбит, опустошён — и абсолютно счастлив.
Хёнджин стянул с себя куртку, укутал дрожащего Феликса, приподнял и понёс к машине. Бережно. Аккуратно. Как самое дорогое.
В салоне было тепло. Хёнджин уложил Феликса на заднее сиденье, подоткнул плед, поцеловал в испачканный лоб.
— Ты гений, — сказал он тихо. — Ты слышишь? Никто бы не придумал такое.
Феликс притянул его за шею, шепча в губы:
— Ты лучший. Ты лучший мужчина на свете.
Хёнджин усмехнулся, завёл мотор и вырулил на дорогу.
В зеркале заднего вида он видел, как Феликс сворачивается клубочком, прижимая колени к животу — чтобы пробка не выпала, чтобы тепло Хёнджина оставалось внутри. И улыбался.
— Спи, — сказал он. — Завтра придумаешь что-нибудь ещё.
— Уже придумал, — сонно пробормотал Феликс и отключился.
Хёнджин рассмеялся — тихо, счастливо — и нажал на газ.
