Утро

За окном — глухой, серый туман. В доме холодно, камин за ночь прогорел, а утро кажется таким же усталым, как и они сами. Полумрак, скрипучие половицы, остывший чайник на плите и двое людей, которые слишком сильно любят друг друга. Блэквуд проснулась от сырости, пробравшейся под их старое лоскутное одеяло. Место рядом с ней на постели было холодным. Римус ушел давно. Даже слишком давно. Это раздражает. Ворча под нос и на ходу кутаясь в его огромный, поношенный джемпер, она спустилась на кухню. Половицы жалобно скрипели под её босыми ногами. На кухне царил полумрак. Римус сидел у окна, подперев голову рукой. Перед ним стояла кружка с давно остывшим, черным как смоль кофе. В сером утреннем свете его лицо казалось сероватым, а шрамы на щеках и шее особенно резкими. Седины в волосах как будто прибавилось за одну эту ночь. Мэри остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди. — Ты опять не спал, — негромко, но с явным упреком сказала она вместо приветствия. Ее голос после сна звучал глухо. Римус вздрогнул, выплывая из своих мыслей, и медленно повернул к ней голову. На его губах появилась слабая, виноватая улыбка, которая тут же растаяла, стоило ему опустить взгляд на ее тонкие запястья и бледное лицо.— А ты опять не ела, — в тон ей ответил он, хрипловатым от долгого молчания голосом. Он закрыл книгу, и та тихо хлопнула в тишине кухни. — Мэри, на кухонном столе со вчерашнего дня лежит нетронутый пирог, который прислала Молли. Ты со своей голодовкой скоро прозрачной станешь. — Полнолуние через три дня, Люпин, а ты проводишь ночи, уставившись в окно, — Блэквуд сделала шаг вперед. Босые ноги мгновенно свело от ледяного пола. В доме пахло сквозняком и застоявшимся, горьким чаем. — Мне не спится, ты же знаешь, — Римус не стал подниматься. Его голос прозвучал хрипло и неприятно. Он просто протянул руку и схватил её за запястье, когда она подошла слишком близко. Его пальцы были сухими и горячими это был признак подступающей лихорадки, которая всегда выкручивала ему суставы перед трансформацией. Этот контраст между его жаром и её ледяной кожей заставил Мэри вздрогнуть. Вместо того чтобы притянуть её для уютных объятий, он грубовато, с силой потянул её вниз, заставляя сесть прямо на свои колени. Мэри охнула, едва не прикусив язык. Римус уткнулся лицом ей куда-то в изгиб шеи, тяжело и прерывисто дыша. От него глухо пахло псиной, застарелым потом и чем-то похожим на железом. Этот волчий запах въедался в него за несколько дней до луны, и никакое мыло его не брало. — Отпусти, от тебя несет псиной, — процедила она, но даже не попыталась встать. Напротив, она судорожно вцепилась пальцами в его жесткие, покрытые мелкими шрамами предплечья. Ее ногти больно вдавились в его кожу через тонкую ткань рубашки. — Знаю, — глухо отозвался он в ее кожу, не разжимая хватки на ее талии. Его руки держали ее крепко, почти до синяков, словно он пытался удержаться за нее, как за спасательный круг в этом ледяном тумане. Странно, ведь она и никуда не убегала. Мэри почувствовала, как его крупно затрясло. Это была то ли от озноба, то ли от злость на самого себя. Она запустила пальцы в его жесткие, спутанные волосы на затылке, сильно, до боли потянув их назад, чтобы заставить его поднять голову. Неприятно. Они уставились друг на друга. У Римуса под глазами залегли чернильные тени, а зрачки были расширены больше обычного. Блэквуд сама выглядела не лучше. Она бледная, с заострившимися скулами и потрескавшимися от холода губами. — Если ты сдохнешь на этой неделе, Люпин, я не стану тебя хоронить, — тихо, без капли нежности пообещала она. — Я учту, — коротко ответил Римус. Это не было мягким утешением. Это было судорожное, злое тепло двух замерзающих людей, которые делят один вдох на двоих в неотапливаемой кухне.