Увядание

Джаст только сейчас замечает, что понемногу забывает лицо любимого. Его Алфедова.

Он сидит на краю кровати в своей съёмной квартире на третьем этаже серой панельной девятиэтажки. За окном давно стемнело, но он не включает свет. В руке — старая фотография, потрёпанная по краям, потому что он перебирал её тысячу раз. На ней Алфедов смеётся. Белые кудрявые волосы разлетаются в стороны, карие почти чёрные глаза зажмурены от солнца и счастья. Тогда они были в парке. В тот самый день, когда он впервые сказал "я тебя люблю".

Джаст водит пальцем по лицу на фотографии, пытаясь вспомнить, как это было на самом деле. Как падали тени от ресниц Алфедова. Как изгибались его губы, когда он говорил глупости. Как пахли его волосы — чем-то сладким, вроде ванили и ещё чем-то неуловимо своим.

Но картинка распадается. Он помнит каждое событие по отдельности. Помнит, как они познакомились. Помнит, как поссорились в тот последний раз. Помнит больницу. Помнит звонок. Но когда пытается собрать всё воедино, представить живое лицо — перед глазами только белое пятно с размытыми чертами.

Он больше не может представить Алфедова целиком.

Только фотография осталась. Только она держит его за руку на краю пропасти, куда он сам себя загнал.

На дворе была тёплая погода — поздняя весна или раннее лето, когда воздух уже прогрелся, но ещё не наступила душная жара. Университетский коридор гудел голосами студентов, торопившихся на пары или, наоборот, сбегавших с них. Джаст нёсся на свою третью пару, зажав под мышкой потрёпанный рюкзак и одновременно пытаясь ответить на сообщение в телефоне не смотрел вперёд. Ровно до того момента, пока не врезался во что-то мягкое, но вполне ощутимое. Раздался звонкий шум — кто-то выронил папку с бумагами. Белые листы веером разлетелись по кафельному полу. — Чёрт, извини, я не... — начал Джаст и поднял взгляд. Перед ним стоял парень. Белый как первый снег. Кудрявые волосы цвета молочного облака обрамляли худое лицо. На нём был мешковатый свитер, который явно был ему велик. А глаза... глаза оказались карими, почти чёрными. На белом лице они смотрелись как две бездны. — Осторожнее, — сказал альбинос без злобы. Спокойно. Даже мягко. Джаст замер на секунду. Он редко залипал на людях, но тут что-то щёлкнуло. Не любовь с первого взгляда, нет. Какое-то странное узнавание, будто он уже видел этого парня раньше, хотя точно не видел. — Давай помогу, — Джаст опустился на корточки и начал собирать листы. Их пальцы встретились на одном из листов. Джаст поднял взгляд и встретился с этими чёрными глазами. Парень улыбнулся. Робко. Смущённо. — Я Алфедов, — представился он, забирая папку. — Джаст. И всё. Просто имена. Но в тот момент Джаст не знал, что это имя выжжет в нём дыру, которая никогда не зарастёт. Они начали общаться. Сначала случайные встречи в коридоре, потом намеренные. Джаст подстраивал своё расписание так, чтобы "случайно" натыкаться на Алфедова у турникетов или в столовой. Алфедов делал вид, что не замечает этой тактики, но каждый раз улыбался чуть шире. Они оказались похожи. Оба замкнутые по-своему. Джаст — внешне громкий, но внутри одинокий. Алфедов — тихий, почти незаметный, но с удивительно тёплым чувством юмора. Он мог отпустить шутку так неожиданно и так метко, что Джаст давился чаем. — Ты похож на пантеру, — сказал однажды Алфедов, рассматривая Джаста на скамейке в сквере возле университета. — Пантеру? — Джаст удивился. Обычно ему говорили про медведя из-за роста, но пантера была новой. — Тёмная кожа, зелёные глаза... Пятна на лице... Витилиго как пятнистый окрас. А я — снежный человек. Джаст засмеялся. Громко, заливисто. — Ты идиот. — Твой идиот, — парировал Алфедов и тут же покраснел до корней своих белых волос, поняв, что сказал слишком много. Они замолчали. Тёплый ветер теребил светлые кудри Алфедова. Джаст смотрел на него и чувствовал, как его сердце стучит быстрее. И не только потому, что он бежал на пару. Тогда он не знал, что у Алфедова тоже стучит сердце. Но иначе. С перебоями. С ошибками. С тикающей бомбой внутри грудной клетки. Они встречались уже три месяца, когда Алфедов впервые сказал эту фразу. Лежали на кровати в комнате Джаста. За окном шумел дождь. Алфедов свернулся калачиком на груди у Джаста, положив голову на его плечо. Его белые кудри щекотали шею, и Джаст улыбался в темноту. — Знаешь, — прошептал Алфедов, — мне кажется, у нас любовь до гроба. Джаст усмехнулся: — Ты такой пафосный, как в дорамах. — Я серьёзно, — Алфедов приподнялся на локте. В темноте горели только его глаза — две чёрные звезды. — Мы всегда будем вместе. Слышишь? Всегда. — До гроба? — переспросил Джаст с лёгкой насмешкой. — До гроба, — твёрдо подтвердил Алфедов. — А потом я найду тебя снова. В следующей жизни. И опять врежусь в тебя в каком-нибудь коридоре. Джаст притянул его ближе и поцеловал в лоб. — Договорились. Но сначала поживём в этой. Он не знал, что Алфедов говорит это не просто из романтизма. Он говорит это, потому что чувствует. Где-то на грани сознания он знает, что его время может быть короче, чем у других. Он пытается застолбить место в будущем, которого у него может не быть. Но Джаст не понял. Он отмахнулся. Вот это будет повторяться снова и снова. Алфедов будет протягивать руку, говорить что-то важное между строк, и Джаст будет отмахиваться. Не со зла. Просто он молодой. Он здоровый (ему так кажется). Он не умеет читать между строк, потому что никогда не сталкивался с тем, что строки могут оборваться. Было время, когда всё казалось идеальным. Они вместе строили планы. Наивные, студенческие, немного глупые. Куда поехать летом. Какую квартиру снять после выпуска. Как заведут кота. Алфедов хотел белого. Джаст говорил, что с белым котом на белых простынях его будет не видно. — Так я тоже белый, — смеялся Алфедов. — Меня тоже будет не видно. — Тебя никогда не будет не видно, — отвечал Джаст и целовал его в макушку. Они жили. Настоящая, тёплая жизнь. Ссорились из-за того, кто будет мыть посуду. Мирились через пять минут. Готовили вместе ужасную пасту с пересоленным соусом и ели её, потому что жалко выкидывать. Смотрели фильмы, и Алфедов всегда засыпал первым, сворачиваясь на боку, и Джаст укрывал его пледом. Тогда Джаст не знал, что этот плед будет единственным, что останется. Они путешествовали. Недорого, по студенческому бюджету. Съездили в соседний город на два дня, жили в хостеле, гуляли по набережной. Алфедов купил дешёвый приторный пломбир в вафельном стаканчике, испачкал нос и потребовал фотографию. Джаст сделал снимок. До сих пор стоит на заставке телефона. Тот самый телефон, который разрядился в тот день, когда Алфедов пытался дозвониться. В последний Всё начало рушиться незаметно. Как трещина на стекле: сначала тонкая паутинка, которую не замечаешь, а потом вдруг осознаёшь, что оно разбито. Алфедов стал чаще уставать. Он всегда был не слишком энергичным — худой, с бледной кожей, но раньше это списывалось на его внешность альбиноса. Теперь же он мог проспать двенадцать часов и проснуться разбитым. — Ты в порядке? — спрашивал Джаст, замечая, что Алфедов дышит тяжелее обычного, поднимаясь по лестнице на пятый этаж. — Да, просто не выспался, — отмахивался Алфедов. Это была ложь. Он ложился спать всё раньше, просыпался с болью в груди, иногда по ночам хватал ртом воздух, но старался делать это тихо, чтобы не разбудить Джаста. Он не хотел волновать его. А потом начались эти попытки. Тихое, отчаянное желание поделиться тем, что внутри него что-то не так. В первый раз он сказал за завтраком. Джаст жарил яичницу, напевая что-то под нос. — Слушай, Джаст... Я к врачу хочу сходить. — К врачу? — Джаст перевернул яйца на сковороде. — Заболел? — Нет, просто... Сердце иногда колет. И вообще странно себя чувствую. — Стресс, наверное, — отрезал Джаст, не оборачиваясь. — Сессия же. У всех сердце колет. Давай лучше в парк сходим сегодня, проветримся? Алфедов хотел настаивать. Открыл рот, чтобы сказать: "Нет, серьёзно, я боюсь". Но посмотрел на широкую спину Джаста, на то, как он сосредоточенно помешивает яичницу, и смолчал. Проглотил страх вместе с недожаренными яйцами. Второй раз был в машине. Джаст вёл, Алфедов сидел на пассажирском. Они ехали в магазин за продуктами. — Джаст, меня одышка мучает. Просто от того, что медленно иду. — Меньше курить надо. — Я не курю. — Тогда мало двигаешься. Мы же договаривались больше гулять, а ты всё дома сидишь. Алфедов замолчал. Обиженно отвернулся к окну. Джаст вздохнул и положил руку ему на колено. — Ну прости. Просто не хочу, чтобы ты накручивал себя. С тобой всё нормально. Ты просто такой — белый и хрупкий. Он сказал это как комплимент. Как утешение. Алфедов улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Третий раз стал последним. Алфедов собрался с духом. Он нашёл в интернете симптомы, прочитал про аритмию, про кардиомиопатию, про внезапную остановку сердца. Он испугался. По-настоящему, по-детски испугался до дрожи в коленях. Джаст только вернулся с тренировки. Был в хорошем настроении, бросал рюкзак на пол и стягивал мокрую от пота футболку. — Джаст, сядь, пожалуйста. Мне надо серьёзно поговорить. — Сейчас, дай воды выпью. — Нет, сейчас, — голос Алфедова дрогнул. — Пожалуйста. Джаст обернулся. Увидел бледное лицо, трясущиеся руки, глаза на мокром месте. Внутри что-то ёкнуло, но он быстро подавил это чувство. Ему было страшно. Страшно признать, что с его любимым, его хрупким белым снеговиком, может быть что-то по-настоящему серьёзное. И он выбрал отрицание. — Ты опять накручиваешь себя? — спросил Джаст. В его голосе прозвучало раздражение. — Каждый день одно и то же. "Сердце болит", "одышка", "к врачу хочу". Ты здоров. Ты просто ипохондрик, Алфедов. Успокойся. Он сам не хотел думать о чем-то плохо. О том что с любимым может что-то случится.. — Но я... — Я сказал, успокойся, — Джаст повысил голос. — Хватит меня пугать. У меня и без твоих выдумок голова болит. Алфедов стоял посреди комнаты. Его губы дрожали. Он сжимал край своей футболки так, что побелели костяшки. А потом медленно кивнул. — Ладно, — тихо сказал он. — Извини. Я просто... ладно. Забей. Он ушел в комнату. А Джаст тем временем сидел на кухне и пил воду, убеждая себя, что всё правильно. Что Алфедов просто мнительный. Что если не обращать внимания, то всё пройдёт. Но ничего просто так не пройдёт. В один из дней Джаст проснулся в хорошем настроении. Солнце светило ярко, за окном щебетали птицы. Он чувствовал прилив сил, ему хотелось движения, свежего воздуха, жизни. Алфедов ещё спал. Спал уже десятый час. — Подъём, соня! — Джаст дёрнул его за плечо. Алфедов открыл глаза с трудом. Под ними залегли тёмные круги, лицо было землисто-бледным даже по его меркам. — Что? — прошептал он охрипшим голосом. — Сегодня в парк идём. Составили план. Погуляем, мороженое купим, пофоткаемся. Алфедов медленно сел на кровати. Сердце больно кольнуло. Он сделал вид, что ничего не заметил. — Джаст... Я не хочу гулять. — Почему? Погода же отличная. — Я... устал. Давай завтра? — Завтра дождь обещали, — Джаст нахмурился. — Ты всегда говоришь "завтра". Алфедов, ну правда, тебе полезно выйти на улицу. Ты сидишь дома как растение. Алфедов молчал. Он чувствовал, как тяжесть разливается по всему телу, как каждый позвонок просит лечь обратно и не вставать. Но он видел разочарование в глазах Джаста. — Ладно, — соврал он. — Давай. Только дай мне час. Он не встал через час. Он попытался, но его качнуло, и он опустился обратно на подушку. — Алфедов? — Джаст заглянул в комнату. — Ты что, опять лёг? — Я... не могу. Голова кружится. — Господи, да что с тобой такое, — Джаст раздражённо вздохнул. — Ладно, я сам пойду. Лежи. Отдыхай. Как хочешь. Он хлопнул дверью. Алфедов слышал его шаги в коридоре, звук застёгиваемой молнии на куртке, потом звук входной двери. И тишину. Остался только он. Один. В пустой квартире. И колющая боль в груди, которую он уже почти не замечал — привык. Джаст гулял один. Купил мороженое. Сделал несколько фотографий, которые так и не показал Алфедову. А потом встретил своих друзей — весёлую, шумную компанию, с которой можно было забыть о странной тяжести в отношениях. Они позвали его куда-то ещё. Он согласился. Он не заметил, как начал отстраняться. Как стал проводить всё меньше времени с Алфедовым. Как перестал замечать, что его партнёр тает. День за днём. Час за часом. Алфедов сидел дома. Смотрел в окно. Иногда пытался приготовить ужин к приходу Джаста, но тот приходил поздно, уставший, и падал спать. Утром они обменивались парой фраз, и снова каждый шёл в свою сторону. Они жили вместе, но были в разных мирах. Последняя капля Он долго спал. Алфедов спал почти шестнадцать часов. Джаст вернулся вечером — и квартира встретила его тишиной. На плите остывший чайник. На столе немытая кружка. В комнате — спящий Алфедов, свернувшийся калачиком под пледом. — Ты спишь?! — голос Джаста прозвучал громче, чем он планировал. Алфедов вздрогнул, открыл глаза. Мутные, ничего не понимающие. — Я... Который час? — Я ушёл утром! — Джаст стоял в дверях. Его лицо исказилось от злости. — Ушёл утром, а ты всё это время спал?! — Мне было плохо... — Тебе всегда плохо! — взорвался Джаст. — Каждый день одно и то же! "Плохо", "устал", "голова кружится"! Ты меня тянешь на дно, ты понимаешь? Я пытаюсь жить, пытаюсь гулять, а ты... ты просто существуешь в этой квартире как призрак! Алфедов сел на кровати. Он выглядел ужасно. Синие вены просвечивали через полупрозрачную кожу на руках. Глаза впали. Губы потрескались. — Джаст... Пожалуйста... — прошептал он. — Не кричи. — А что мне делать?! — Джаст заметался по комнате. — Ты даже не пытаешься! Не пытаешься лечиться, не пытаешься быть лучше! Ты просто лежишь и ждёшь... Не знаю, чего ты ждёшь! Я жду, когда ты заметишь, хотел сказать Алфедов. Я жду, когда ты спросишь по-настоящему. Когда ты меня услышишь. Но вместо этого он сказал: — Извини. — Извини, извини... — Джаст замер, тяжело дыша. — Я больше не могу. Я ухожу. Он схватил рюкзак. Закинул туда пару вещей. — Джаст, не уходи, пожалуйста... Мы поговорим... — Мы уже всё переговорили, Алфедов. Мне нужна пауза. Дверь хлопнула. Шаги на лестнице. Тишина. Алфедов сидел на кровати. По его бледной щеке скатилась слеза. Потом вторая. Он не вытирал их. Он просто сидел и смотрел на закрытую дверь. Он достал телефон. Хотел написать что нибудь Джасту но так ничего не написал. В руках справка от врача с не очень приятными словами смотря на эти слова он просто томно вздыхал. Врачи сказали. Он был у врача. Один. Две недели назад. Диагноз был неутешительным. Требовалась операция. Без неё — вопрос времени. Убрал телефон. Лёг. Закрыл глаза. Сердце стучало где-то в горле, сбиваясь с ритма, пульсируя болью. Он так и не сказал. Потому что боялся, что Джаст всё равно не поверит. Потому что если и после этого Джаст не поверит, то Алфедову станет невыносимо больно. Физически и морально. Через два дня Алфедова забрали. Соседи вызвали скорую, когда услышали странный звук — что-то упало, а потом тишина. Слишком долгая тишина. Дверь была не заперта , не было сил последние время ее закрыть, да и Алфедов не знал когда может вернуться его любимый. Алфедов лежал на полу в коридоре, лицом вниз. Белые кудри разметались по линолеуму. Он был без сознания. Реанимация. В больнице он пришёл в себя через несколько часов. Первое, что он сказал, — имя. — Джаст... Медсестра переглянулась с врачом. — Мы попробуем связаться с ним, — пообещали они. Они звонили. Раз десять. Джаст не брал трубку. Он был с друзьями. Громкая музыка. Алкоголь. Смех. Он пытался забыть о ссоре, забыть о бледном лице, о дрожащих губах. И у него получалось. Пока его телефон не завибрировал в одиннадцатый раз. Номер был незнакомым. — Алло? — прокричал он в трубку, перекрикивая музыку. — Это городская больница. Вы Джаст? Музыка резко стихла. Он отошёл к стене. — Да. Что случилось? — Пациент Алфедов был экстренно госпитализирован. Он просил вас приехать. — Что с ним? — Голос Джаста сел. — Состояние тяжёлое. Мы делаем всё возможное. Джаст посмотрел на часы. На своих друзей. Они звали его обратно. "Да брось, он просто заболел, завтра поедешь". И он остался. Остался пить, смеяться, притворяться, что ничего страшного не происходит. Что Алфедов снова просто драматизирует. Что завтра они помирятся и всё будет как прежде. Через три часа телефон зазвонил снова. Тот же номер. — Мистер Джаст? — голос медсестры звучал глухо. — Да? — У Джаста пересохло во рту. — Вашего... вашего партнёра больше нет. Остановка сердца. Мы пытались... но слишком поздно. Примите наши соболезнования. Джаст замер. Телефон выпал из рук. Вокруг галдели друзья, кто-то танцевал, кто-то разливал напитки. Но для Джаста всё исчезло. Он стоял посреди комнаты с открытым ртом, а внутри него что-то лопнуло. Что-то важное, что держало его на плаву, но он это не оценил. Он не закричал. Не заплакал. Он просто ушёл. Вышел на улицу, побрёл в сторону больницы, но дошёл только до ближайшего двора, сел на качели и просидел так до утра. Ни одной слезы. Ни одной мысли. Просто пустота. Он не пришёл проститься. Он не смог. Всё, что осталось, — коробка с вещами из больницы. Старый свитер Алфедова, на котором до сих пор держался его запах. Несколько книг. Телефон, который разрядился ещё до того, как его забрали. Джаст зарядил телефон через два дня. Он смотрел галерею с их совместными фотографиями его переписки с ним. Много раз. Он пролежал в кровати три дня. Не ел. Не пил. Просто смотрел в потолок. На четвёртый день он встал, оглядел квартиру, которая когда-то была общей, и понял, что не может здесь оставаться. Он переехал. Взял только самое нужное и фотографию. Ту самую, где Алфедов смеётся в парке, с сахарной ватой на носу. Джаст начал чахнуть. Сначала незаметно. Он перестал выходить из дома, если не было необходимости. Перестал отвечать на сообщения друзей. Перестал есть нормальную еду — питался тем, что можно бросить в микроволновку. Он спал. Много. Больше, чем здоровому человеку полагалось. Ему снились сны, в которых Алфедов был живым. Белые кудри. Карие глаза. Тёплые руки на его лице. А потом он просыпался, и реальность обрушивалась на него с новой силой. Он не мог заново начать жизнь. Каждая попытка заканчивалась тем, что он представлял, как Алфедов сидит на диване и улыбается ему. Но его там не было. И никогда уже не будет. Джаст узнал о болезни Алфедова через месяц. Нашёл в его телефоне переписку с врачом. Аритмия. Кардиомиопатия. Шансы на успешную операцию — около шестидесяти процентов. Алфедов знал. Знал и хотел рассказать. Но Джаст не слушал. Когда он это понял, что-то в нём перемкнуло. Он разбил кружку о стену. Потом другую. Потом сел на пол среди осколков и завыл. Протяжно, страшно, как раненый зверь. Он вспомнил, как Алфедов пытался заговорить с ним тем вечером. "Сядь, пожалуйста. Мне надо серьёзно поговорить". А он, Джаст, отмахнулся. Он не дал ему сказать. Он убил его своим равнодушием. Он сам это Теперь каждый вечер Джаст сидит перед фотографией. Он купил рамку. Дорогую, деревянную, с резьбой. Поставил на тумбочку у кровати. И каждый вечер перед сном он садится на половину кровати где раньше спал алфедов рядом с тумбочкой с фотографией и гладит пальцем лицо Алфедова. Фотография молчит. Но Джаст научился слышать ответ. Он слышит смех Алфедова в шуме ветра за окном. Он видит его улыбку в бликах уличных фонарей. Он чувствует его тепло, когда укрывается пледом — тем самым, который так любил Алфедов. Но это не возвращает его. Это просто анестезия на всю оставшуюся жизнь. Он больше никогда не сможет увидеть эту улыбку. Не сможет прикоснуться к белым кудрям. Не услышит голос, который говорил ему "люблю до гроба". Алфедов ошибся только в одном. Он сказал "любовь до гроба". Но гроба давно нет, а любовь осталась. Злая, горькая, бесполезная любовь, которой больше некому дарить. И каждый вечер Джаст гладит фотографию и шепчет: — Прости меня. Прости, что не послушал. Прости, что ушёл. Прости, что не был рядом, когда ты умирал. Он гладит её, пока не засыпает прямо на полу, уронив голову на край тумбочки. Потому что в кровати он не может уснуть. Там слишком пусто. Алфедов говорил, что они всегда будут вместе. Теперь они всегда будут вместе, только не здесь. Может в другой вселенной. Потому что, когда Алфедова забрали, вместе с ним ушла и часть Джаста. Та часть, что умела слушать. Та часть, что умела замечать. Та часть, что могла бы спасти. Он живёт с этим знанием каждый день. И это длится вечно.

Джаст помнит всё по отдельности. Помнит первую встречу в коридоре. Помнит, как Алфедов пачкался сахарной ватой. Помнит его просьбы послушать. Помнит свой отказ. Помнит звонок из больницы. Помнит пустоту.

Но он не может собрать это всё вместе. Не может представить лицо Алфедова целиком. Оно распадается на детали: белые кудри, карие глаза, тонкие губы. Но когда он пытается сложить мозаику — перед ним только размытое пятно.

Единственное, что осталось, — фотография.

Единственное, что держит его на грани, — эта бумажка с изображением человека, который любил его до гроба.

Что ж, Алфедов своё слово сдержал.