Осколки метки

***

В нашем мире «метка» достаточно редкое событие. И Ту Тайм, с самого детства только и слышащие «Спавн», не интересовались этой темой. Однако в день, когда они впервые увидели чужое имя на своём запястье, они подумали: «Это ошибка». Имя «Азур» горело на внутренней стороне их левой руки неаккуратными буквами, врачебный подчерк. В те времена — до жертв, до богов, до того, как их мир свернулся в бесконечную петлю Форсакен, — Соулмейты, возлюбленные, красота. Они были почти счастливы. Почти… Потому что у Азура на груди, прямо над сердцем, оказалась метка, но не имя. Рисунок. Поле ядовитых цветов и две фигуры: одна стоит на коленях, другая заносит кинжал. Азур никогда не показывал ее партнеру. Пророчество не обещало им хэппи-энда. Они всё равно влюбились. Ту Тайм сильно рисковали. Азур переставал верить в Спавна. Недопонимания, отчаянная нужда, нежность утопающих. Культ Ложного бога требовал жертву. Ритуал Второй жизни требовал убийства себеподобного, близкого. Так кровь одного становилась ключом к воскрешению другого. Ту Тайм держали кинжал. Азур смотрел на них и уже не сопротивлялся. Страшно — конечно, кого тот обманывает? — Я люблю тебя, — сказали Азур на прощание. Поле цветов окрасилось алым. Метка соулмейтов треснула. Он слабо улыбнулся и по щеке стекла прозрачная, кристальная слеза. Рука у щеки возлюбленного бессильно упала на траву. Наступает рассвет. — Я знаем, — ответили Ту Тайм в пустоту. Черные, как бездна, глаза посмотрели на рассвет. Из глаз текли слезы, но Ту Тайм не понимали что с ними. Они же хотели? Хотели идти по заветам Спавна, так что сейчас? Паслены на поле сверкают на солнце. Осколок Ту Тайм остался в груди Азура. Его в свою очередь впился в рукоять кинжала, который Ту Тайм так и не смогли выпустить. Руку жгло. Культист обессиленно упал рядом с возлюбленным. Плевать на яд, плевать на истощение, плевать даже на вторую жизнь. Зачем я это сделал? Ту Тайм чувствуют как их обвивает нечто похожее на корни. На периферии зрения они видят заползающие, обвивающие его цветы. Сил нет, галлюцинации видимо. А затем падение вниз. Форсакен. Здесь они встретились снова.

***

После раунда всегда наступала тишина. Не настоящая — в лагере выживших никогда не бывало по-настоящему тихо. Кто-то плакал, кто-то смеялся истерическим смехом, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, переживая свою смерть снова и снова. Ту Тайм принадлежали к третьим. Они сидели на холодном полу у стены, прижав колени к груди, и смотрели на свои руки. Ладони всё ещё дрожали. Они всегда дрожали после раунда. А иногда и до раунда, и между, и без всякой видимой причины. Видимая причина была. Она пряталась под повязкой на левой руке, где чёрным по коже горело имя: Азур. — Эй. Ту Тайм подняли голову. Перед ними стоял Шанс — растрёпанный, с вечно усталым лицом, который видел слишком много смертей и научился не обращать на них внимания. В руках он держал потрёпанную колоду карт. — Хочешь сыграть? — спросил Шанс. — Чтобы отвлечься от… ну, ты понял. Ту Тайм покачали головой. Они не играли в карты. Не потому что не умели — просто их пальцы так сильно тряслись, что они роняли карты раньше, чем успевали их взять. Шанс пожал плечами и всё равно сел рядом. Начал раскладывать пасьянс сам для себя. Молчал. Ту Тайм привыкли, что люди избегают их. Слишком много скорби, слишком много вины. Ту Тайм были ходячим напоминанием о том, что даже любовь может закончиться ножом в спине. — Ты снова смотрели на него, — раздался мягкий голос. Эллиот опустился на корточки с другой стороны от Ту Тайм. В руках он держал аптечку. — Я в порядке, — автоматически сказали Ту Тайм. — У тебя кровь на руке, — спокойно ответил Эллиот. — И рана на боку еще не затянулась. Ты истекаешь, даже не замечая этого. Спектр давал им полное лечение раз в пять-шесть раундов. Между ними мучайся сам. Ту Тайм опустили взгляд. На боку и правда расплывалось тёмное пятно. Они не чувствовали боли. Давно уже не чувствовали. Пока Эллиот аккуратно дезинфицировал и перевязывал раны, Ту Тайм смотрели на пасьянс Шанса. — Ты положил буби на пики, — заметили они хрипло. — А ты в карты не играешь, — огрызнулся Шанс, но беззлобно. И тут Ту Тайм поняли, почему они смотрят. Шанс и Эллиот находились рядом. Касались друг друга. Шанс то и дело поправлял воротник Эллиота, когда тот слишком низко наклонялся над аптечкой. Эллиот, закончив с раной, машинально положил ладонь на колено Шанса и оставил её там. Просто. Спокойно. Без крови и криков. Ту Тайм отвели взгляд. В горле запершило от непрошеной зависти. — Народ, следующий раунд! — голос Гостя разнёсся по лагерю, громкий и уверенный — Убийца: Азур. Кровь хлынула из носа Ту Тайм. Они даже не успели понять, что случилось — просто мир качнулся, и на губах появился железный привкус. Шанс что-то крикнул, Эллиот схватил их за плечи, пытаясь удержать в сознании, но Ту Тайм не теряли сознание. Они чувствовали. Острее, чем когда-либо. Метка на руке жгла. «Он здесь», — пронеслось в голове. «Азур здесь. Близко. Очень близко». — Не отправляйте меня в этот раунд, — прошептали Ту Тайм, но уже назвали их имя. Азур вышел на карту с единственным желанием: сделать больно всем. Это желание не было новым. Привыкшее, как говорящая шляпа, скрывающая искажённое лицо, как осколок метки, застрявший в груди. Азур ненавидел этот мир, ненавидел петлю, ненавидел выживших, которые умирали и воскресали, не понимая настоящей цены смерти. Но больше всего он ненавидел их. Ту Тайм. Он нашёл их через пять минут после начала раунда. Ту Тайм сидели за сломанным генератором, прижавшись спиной к металлическому ящику, и даже не пытались чинить его. Они просто смотрели в землю. Ожидая. Зная, что Азур придёт. Он должен был их убить. Это игра. Он — убийца, они — выживший. Всё просто. Азур подошёл ближе. Ту Тайм подняли голову. Их глаза были пустыми. Не испуганными, не злыми — пустыми. Как будто внутри них уже ничего не осталось. Только дрожь в руках и кровавые разводы на верхней губе. — Кровь из носа, — сказал Азур, остановившись в трёх метрах. — Классика. Метка не даёт тебе покоя? — Ты тоже выглядишь не лучше, — ответили Ту Тайм. Голос сел, сорван то ли криком, то ли многодневным молчанием. Азур усмехнулся. Он знал, как выглядит. Шляпа скрывала шрамы, но не могла скрыть его спину, которая всегда была чуть сгорбленной, будто он нёс на плечах невидимый груз. Он и нёс. Осколок метки тянул вниз, к земле, напоминая о каждом ударе сердца, которое когда-то перестало биться по вине этого человека. — Почему ты не бежишь? — спросил Азур. — Бессмысленно. — Ты всегда так говорил. Ещё до того, как… Он не договорил. Азур сделал шаг вперёд. Ту Тайм не шелохнулись. Ещё шаг. И ещё. Теперь между ними было меньше метра — Азур видел каждую ресницу, каждый шрам на их лице. — Ты должен меня убить, — сказали Ту Тайм. — Так работает игра. Или ты боишься? — Я не боюсь. — Азур наклонился, убрал шляпу, позволяя им увидеть своё лицо — ту половину, которую метка искалечила в момент смерти. Шрамы расходились от глаза к подбородку, как трещины на разбитой вазе. — Я просто хочу, чтобы ты вспомнил. Как это было. Как твоя рука дрожала, когда ты вонзил нож. Как ты шептал «прости» в мои волосы, пока я умирал. Помнишь запах? — Он втянул носом воздух, сухой и горький. — Поле цветов. Ядовитых. Цветы пахли кровью. Твоей и моей, смешанной в одной луже. Ту Тайм смотрели на него не отрываясь. — Прости, — выдохнули они. Это слово обожгло Азура сильнее, чем любой клинок. — Прощение для мертвецов, — прошипел он. — А мы не мертвы. Мы застряли. Потому что твой ублюдский ритуал ненастоящего бога не сработал как надо, и теперь мы оба здесь, в этой петле, навсегда. Ту Тайм медленно поднялись на ноги. Азур не отступил — теперь они стояли так близко, что он чувствовал тепло их дыхания. — Я слышу твой голос каждую ночь, мне уже всё равно что ты говоришь о Великом Спавне, — сказали Ту Тайм. Глаза их наполнились влагой, но слёзы не потекли — застыли где-то внутри. — Он говорит мне умереть. Не здесь, в раунде. А по-настоящему. Окончательно. Чтобы ты наконец успокоился. Азур замер. Гнев всё ещё бурлил в груди, смешиваясь с болью метки, с той невыносимой, уродливой, постыдной нежностью, которую он не мог уничтожить. Сколько раз он пытался её вырезать? Сколько ночей просидел, уставившись в потолок, уговаривая себя, что ненависть — это правильное чувство? Он протянул руку. Не для удара — для того, чтобы коснуться их щеки. Кончики пальцев дрожали. Ту Тайм вздрогнули от прикосновения, но не отшатнулись. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — тихо сказал Азур. Слова давились, как острые камни, рука со шляпой по воле Спектра тянулась обратно к голове. — Я хочу, чтобы ты страдал. Рядом со мной. Чтобы ты видел, что ты сделал, каждую секунду. Каждую чёртову секунду. И тогда метка сработала. Свет, слепящий, белый, вспыхнул между ними. Азур почувствовал, как осколок в его груди дёрнулся — тянул из Ту Тайм боль, вину. Отчаяние. Всё, что копилось в них годами, хлынуло в него через прикосновение. Азур зарычал. Ту Тайм упали на колени, хватая ртом воздух. Когда свет погас, Азур стоял на дрожащих ногах, чувствуя внутри чужую боль. Она была не его, но от этого не становилось легче. Ту Тайм смотрели на него расширенными глазами. — Что… что это было? — прошептали они. Азур не ответил. Он развернулся и ушёл, оставив Ту Тайм в живых. За нарушение правил игры его наказали. Но боль в груди — теперь уже не его, не только его — того стоила.

***

Неделя прошла как в тумане. Ту Тайм перестали есть. Не намеренно — просто забывали. Метка теперь вела себя иначе: то жгла, то пульсировала холодом, то затихала, оставляя ощущение липкой пустоты. Азур в следующих раундах избегал их, но Ту Тайм знали — он рядом. Осколок в его груди пел ту же песню, что и осколок в их ладони. Однажды ночью, после особо жестокого раунда (Икс и Джейсон подряд), Ту Тайм нашли себя у кухни. Не потому, что им нужна была помощь. Они просто хотели посмотреть. Эллиот открыл дверь в старой, застиранной футболке, растрёпанный и заспанный. Увидев Ту Тайм, он не удивился и не спросил, что случилось. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь. — Садись, — сказал они. — Я согрею чай. Шанс сидел на кухне, уперевшись лбом в сложенные на столе руки. Он даже не поднял головы, когда Ту Тайм вошли — только буркнул что-то неразборчивое. — Он ворчит, потому что я не дал ему умереть в прошлом раунде, — пояснил Эллиот, заваривая чай. — Спрятал за ящиком, а сам отвлёк убийцу. — Я мог справиться сам! — возмутился Шанс, поднимая голову. На щеке отпечатался край столешницы. — Ты рисковал собой ради меня! Дурак не иначе. — Дурак, который тебя любит, — спокойно ответил Эллиот. — Твоя удача подводила тебя трижды. Ту Тайм смотрели на них с тем же чувством, с которым люди смотрят на Северное сияние — красиво, но недостижимо. Шанс поймал их взгляд и нахмурился. — Чего случилось, дружок? — спросил он, но уже мягче. А потом добавил, будто невзначай: — Это из-за убийцы? Азало… Азар. Азур, во! Ту Тайм молчали. Шанс вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал: — Слушай. Я не умею в эти душевные разговоры. Но давай так. Я тоже… делал больно. Эллиоту. Не ножом, нет. Словами. Поступками. Был придурком, который думал, что любовь — это когда терпишь и борешься. — Он посмотрел на Эллиота, который как раз ставил перед Ту Тайм кружку с дымящимся чаем. — А потом этот идиот сказал мне: «Я здесь не потому, что ты идеальный. Я здесь потому, что ты пытаешься делать лучше». Эллиот улыбнулся и положил руку на плечо Шанса. — Ты не Шанс, — обратился он к Ту Тайм, и в его голосе не было осуждения, только тихая грусть. — И Азур — не я. Вы другие. У вас была трагедия, которую никто из нас не переживал. Но… Пусть мы и не знаем что с вами было… — Он замолчал, подбирая слова. — Твоя любовь — это слишком уникальный случай. Вы пошли темным путем. Жестоким, неправильным, но это не вы выбирали. А любовь — это то, ради чего ты пытаешься выйти на свет. Как нож в спине, который можно достать и обработать рану. Ту Тайм сжали кружку так сильно, что пальцы побелели. — А если нож застрял? — прошептали они. — Если я пытаюсь вытащить, а рука скользит по лезвию и режется? — Тогда проси помощи, — просто сказал Шанс. — Не будь одиночкой-мученником. Они проговорили до «рассвета». Не о важном — о ерунде. Шанс рассказал историю о том, как однажды поспорил с Эллиотом, кто больше съест дешманских конфет, и они оба отравились. Эллиот слушал и улыбался, а потом погладил Шанса по голове, как котёнка. Ту Тайм впервые за много циклов улыбнулись. Слабо, едва заметно, но искренне. Когда они уходили, Шанс окликнул их в спину: — Эй. Передай своему «с козырьком», что если он ещё раз сделает тебе больно — я лично вправлю ему мозги через нос. Ту Тайм кивнули и вышли в серый, предрассветный сумрак лагеря. Они услышали хруст веток. Мимолётная радость сменилась тревогой. Они потянулись к кинжалу. Затем — фиолетовые глаза. — Ты подслушивал? — спросили Ту Тайм без злости. Азур вышел из тьмы. — Достаточно, чтобы понять, что эти двое — адекватные люди в этой петле. Они помолчали. — Я больше не хочу делать тебе больно, — сказал Азур первым. Голос сорвался, скрипнул, как несмазанная петля. — Не получается. Каждый раз, когда я вижу твою кровь, метка кричит. Не от радости. От боли. Твоей боли. Я чувствую её, Ту Тайм. Каждую твою царапину, каждую слезу, которую ты не пролил. И это… это невыносимо. Ту Тайм шагнули к нему. Потом ещё. И ещё. — Я тоже чувствую, — ответили они. — Когда ты злишься, у меня внутри всё горит. Когда ты один, мне холодно, даже если рядом костёр. Мы сломаны, Азур. Но, может быть… мы сломаны на две половинки, которые всё ещё подходят друг другу? Азур долго смотрел на них. А потом, впервые за всё время в петле, убрал шляпу — не чтобы напугать, а чтобы быть видимым. Настоящим. — Попробуем, — сказал он. Метка на их предплечьях пульсировала тёплым, живым светом. Финальный раунд случился неожиданно. Система решила, что Азур и Ту Тайм нарушили правила слишком долго — убийца, который не убивает свою жертву, это баг, который нужно исправить. Их обоих отправили в одно место. Поле цветов. Тех самых, ядовитых. — Это шахматная партия, — прошептал Азур, оглядываясь. — Либо один из нас умирает окончательно, либо мы оба остаёмся здесь навсегда. Ту Тайм взяли его за руку. Пальцы переплелись — дрожащие пальцы Ту Тайм, шершавые пальцы Азура. — Я знаю, как выйти, — сказали Ту Тайм. — Нужно, чтобы метка раскололась правильно. В прошлый раз она треснула от ненависти. От боли. От страха. А теперь… пусть расколется от любви. — Это убивает? — спросил Азур хрипло. — Не знаю. Но если и так… я хочу умереть с тобой. Один раз — по-настоящему. Без воскрешений. Азур закрыл глаза. Потом открыл. И, не говоря ни слова, поцеловал Ту Тайм. Метка на груди вспыхнула ослепительным светом. Они соединились. Не как убийца и жертва. Как две части одного целого. Система закричала ошибкой. Поле цветов исчезло. А когда Ту Тайм открыли глаза, они лежали на траве. Настоящей. Зелёной. Без яда. Рядом с ними — без шляпы, без шрамов, с чистым лицом — лежал Азур. Он дышал. — Мы… — начал он. — Выбрались, — закончили Ту Тайм. Где-то далеко, на другой стороне реальности, Эллиот и Шанс выскочили на улицу от странного вопля. Небо лагало. Всё выдавало ошибку и из списка выживших на двери исчезло одно имя. Шанс выругался. Эллиот улыбнулся. — Они справились, — тихо сказал он. — Идиоты, а нам продолжать мучаться? — буркнул Шанс, но тоже улыбнулся. А на зелёной траве, под настоящим небом, Азур и Ту Тайм лежали рядом и держались за руки. Метки на их коже — теперь одинаковые, рисунок из двух фигур, стоящих лицом друг к другу без оружия — светились золотом. Осколки собрались в одно целое.