Четвертый лишний

Бензоколонка на въезде в мотель давно мертва. Ржавые пистолеты шлангов свисают с колонок, как высохшие конечности, а потрескавшийся асфальт густо порос полынью и каким-то колючим сорняком, который цепляется за подолы одежды при каждом шаге. Само здание мотеля американского типа, двухэтажная постройка из выцветшего красного кирпича с облупившейся белой окантовкой на углах, тянется вдоль дороги буквой «П», образуя внутренний двор, заваленный обломками мебели, битым стеклом и чёрными мешками для мусора, которые кто-то когда-то сложил в аккуратную стопку, но время растащило их по всей территории. Над входом в административное крыло ещё сохранилась вывеска с неоновыми трубками, поэтому надпись представлялось возможным разобрать. В воздухе висит тяжёлый запах прелой древесины, мазута и придорожной пыли, которая зависает в воздухе, если по дороге проносятся редкие автомобили. Чосо ждёт у въезда, прислонившись поясницей к металлическому ограждению, которое когда-то было шлагбаумом, и пинает носком ботинка мелкие камушки, рассыпанные по асфальту, провожая взглядом каждый из них на коротком пути, пока тот не замирает в пыли. Он в своём обычном наряде: светлое хаори, надетое поверх тёмной водолазки с высоким воротом, и широкие кремовые штаны, заправленные в высокие ботинки на толстой подошве. Длинные чёрные волосы собраны в хвосты и оглаживают шею и скулы, когда ветер дует с поля. Шрамов от битвы почти не осталось, его хорошо подлечила какая-то хмурая девушка. Напряжённый взгляд то и дело устремляется к дороге. Он не любит ждать и не любит неопределённости, а здесь сейчас и то и другое. Первым приезжает Наоя. Дорогая иномарка чёрного цвета с тонированными стёклами замедляется и сходит с трассы на разбитый асфальт с бесшумным изяществом, мелкие камни негромко шуршат под резиной, и Чосо поднимает взгляд. Наоя выходит из-за руля, громко хлопает дверью, и его лицо, когда он окидывает взглядом мотель и Чосо, уже сложено в привычную маску надменного превосходства. Ткань его кимоно, тёмная, почти сливающаяся с сумерками, переливается синим, когда он выпрямляется во весь рост и поправляет ворот одной рукой. Рубашка под кимоно облегает шею и запястья, выступая из широких рукавов, когда Наоя поднимает свободную руку и проводит ею по волосам, откидывая светлую, почти пепельную прядь с тёмными, будто обугленными кончиками. Чосо моментально считывает в нём напряжение. Левый янтарный глаз внимательнее скользит по стенам, по крыше, по Чосо, правый же скрыт под чёрной повязкой, её край чуть оттопыривается у переносицы. — Ты один? — Наоя останавливается, встав так, чтобы между ними было три метра, не меньше, и скрещивает руки на груди, ткань на плечах натягивается, обрисовывая мышцы, и Чосо наконец переводит взгляд с его рук на глаза. — Нас должно было быть трое. — Второй подъедет, — говорит он, и его взгляд скользит по дороге, где в вечерней дымке пока ничего не видно, только серая лента асфальта, уходящая к горизонту. — Дорога дальняя. У неё мотоцикл, не все трассы позволяют гнать так, как тебе. Наоя, услышав это, делает шаг назад, и его лицо, которое и так не отличалось приветливостью, складывается в гримасу брезгливого недовольства. Он проводит рукой по волосам, нервно растрёпывая их. — Проклятие и баба, — цедит он сквозь зубы. — Отличная компания. Кого ещё мне не хватало для полного счастья? Может, пригласим сюда мою сестричку, чтобы у нас ахуенная команда получилась? Чосо не реагирует на эту провокацию и продолжает смотреть на дорогу, но лишь потому, что смотреть на Наою, который сейчас похож на разъярённого павлина, нет никакого желания. Наоя же, сделав паузу, переваривая информацию, вдруг цепляется за деталь, которая до этого ускользнула от его внимания, и его голос становится озадаченным. — Мотоцикл, говоришь, — он смотрит на Чосо, и его единственный глаз сужается ещё сильнее, будто он пытается прочитать ответ на лице собеседника, не дожидаясь слов. — Это не Цукумо? — Она, — сухо отзывается Чосо. — Ты против? — Мне плевать, — Наоя отворачивается, делает несколько шагов к мотелю, задирает голову, разглядывая облупившиеся стены и выбитые окна, но если бы ему действительно было плевать, он бы не спрашивал, не уточнял, не напрягал спину так, будто ожидает удара сзади. — Просто если она опоздает, а она уже опаздывает, и проклятие сожрёт нас за это время, ответственность ляжет на неё. Я свою работу делаю вовремя. — Делать пока нечего, — Чосо возвращается к камням, но теперь его взгляд чаще скользит к коллеге, который переминается на месте, видимо, разминая стопы, как он касается повязки и снова убирает руку, словно поймал себя на этом жесте. — Я тут час стою. Проклятие активничает после заката, до этого оно в спячке. Можешь посидеть в машине, если не хочешь дышать одним воздухом со мной. — Я не боюсь задохнуться, если что, — усмехается Наоя, но не оборачивается. — Слушай, меня сегодня утром дёрнули, из информации дали только координаты. В чём проблема вообще? Пропавшие есть? — Наоя всё же поворачивается лицом и делает пару шагов к собеседнику. — Шестеро дальнобойщиков, трое магов, — Чосо перечисляет сухо, вновь уткнувшись взглядом в землю. — Первые двое магов были третьего класса, приехали проверить жалобы, пропали бесследно. Третья — второго класса, женщина, нашла что-то, но не успела сообщить, с тех пор тишина. Техника Юки засекла в этом районе что-то, что она сравнивает с уровнем «особого», но там отчёт такой, будто она сама не уверена в своих выводах. В жесткой картине мира Наои, выстроенной на абсолютном подчинении женщин и непререкаемой мужской иерархии клана, само существование этой сильной, независимой бабы, посмевшей плевать на правила его семьи, вызывало глухое физическое отторжение; теперь же, когда в безупречной силе мага особого класса обнаружилась уязвимость, его рот скривился в ухмылке. — Юки не уверена? — он ядовито усмехнулся. — Интересно. Может, просто старость подкралась? Чосо вновь устремил взгляд туда, где в сгущающихся сумерках окончательно растворялись размытые очертания уходящей к горизонту асфальтовой ленты, и его угрюмое молчание длилось безраздельно, подчиняя себе всё заброшенное пространство, пока из этой вязкой вечерней дымки не донеслось первое, еще слабое вибрирование. Этот звук, поначалу казавшийся совершенно глухим, стремительно приближался, тяжелея и обретая плотность, так что в его нарастающем ритмичном рокоте уже невозможно было бы расслышать заурядный шум легкового автомобиля. Тяжелый серый турер Юки, украшенный по бензобаку резкими белыми молниями, мягко скатился с разбитого края трассы на заброшенную парковку, плавно огибая глубокие асфальтовые выбоины. Когда плотный рокот мощного двигателя наконец оборвался, Юки привычным движением стянула с головы матово-чёрный шлем, и ее светлые волосы, собранные на затылке в высокий хвост, тяжёлой волной рассыпались по плечам от короткого, размашистого встряхивания головы, призванного прогнать напряжение мышц после долгого пути. Жёсткая кожа ее короткой куртки тускло отсвечивала рядами медных заклёпок на плечах, открывая в глубоком вырезе простой футболки чистые линии обнажённых ключиц; обтягивающие джинсы плотно облегали бёдра и исчезали в голенищах высоких шнурованных ботинок, а на поясе, у самого бока, висела небольшая кобура, из которой торчала тусклая рукоять артефакта, формой своей напоминавшего канцелярское стило с непривычно острым наконечником. Юки уверенно опустила тяжелую металлическую подножку мотоцикла, заставив её глухо звякнуть о выбитый край асфальта, и небрежно повесила шлем на руль; её голос, раздавшийся посреди глухой тишины, прозвучал излишне громко и резко, поскольку она явно не успела перестроить восприятие под изменившуюся акустику открытого пространства после нескольких часов непрерывного свиста ветра: — Долго ждали, мальчики? Её губы тронула простая, открытая улыбка, лишённая малейшего намека на натянутую вежливость, которую неизменно демонстрировали столичные маги при официальных встречах. Общее боевое прошлое связывало их с Чосо куда прочнее любых формальных приличий, полностью избавляя от необходимости тратить драгоценные минуты на бессмысленное притворство. — Быстрее никак не получалось, пришлось делать крюк из-за дорожных работ на шоссе. Там такая пробка, что лучше пешком идти, чем на колёсах. Чосо молча кивнул, оставив лицо совершенно неподвижным и суровым, однако в его тёмных глазах, устремленных на Цукумо, проступила естественная лёгкость, которую он позволял себе выказывать лишь рядом с по-настоящему близкими людьми. Память о жестоком сражении, где им довелось стоять плечом к плечу против Кендзяку, до сих пор связывала их прочной невидимой нитью, исключавшей всякую потребность в лишних словах. Почти сразу Юки перевела внимательный взгляд на застывшего в стороне Зенина, и выражение её лица стремительно изменилось, сделавшись подчёркнуто холодным и отстраненным. Она прекрасно знала высокомерный нрав этого человека и его закоснелое пренебрежение к женщинам, и хотя её собственная гордость позволяла полностью игнорировать подобные клановые предрассудки, тратить силы на притворное радушие в этих забытых богом сумерках она не находила нужным. — Грохоту на три мили, а толку ноль, — он демонстративно окинул взглядом её дорожный костюм, покрытый тонким слоем придорожной пыли. — Особый класс, который умудряется безнадёжно опоздать на встречу из-за рядового затора на шоссе. Женская хвалёная исполнительность, Цукумо. Остаётся надеяться, что с проклятиями ты справляешься расторопнее. Это замечание заставило Юки резко прервать начатое движение. Её пальцы, уже потянувшиеся к рулю, чтобы закрепить на нём ремешок матового шлема, на мгновение застыли в воздухе. Оскорбление, замешанное на столь прямолинейном и дешёвом шовинизме, явно уязвило ее профессиональное самолюбие, однако вместо ожидаемой вспышки Цукумо лишь медленно развернулась к нему всем телом, и коротко рассмеялась, целясь ответным ударом в самую болезненную точку его гордости. — Знаешь, когда я просматривала предварительные списки, то никак не могла взять в толк, кого именно из твоего почтенного семейства сюда пришлют, — она лениво оперлась бедром о высокое сиденье турера, смерив собеседника насмешливым взглядом с головы до ног. — В моём представлении в вашем доме всегда толклась огромная, бессмысленная свора народу. Но потом до меня наконец дошло. Совсем из головы вылетело, что вас теперь всего двое осталось, так что выбирать начальству особо не приходилось. Напоминание о практически стёртом с лица земли клане ударило по Наое с сокрушительной физической силой, и его скрещённые на груди руки судорожно напряглись, а бледная кожа на скулах мгновенно пошла белыми пятнами из-за до предела сжавшихся челюстей. Но ему удалось справиться с секундным оцепенением, силой заставив свои побелевшие пальцы разжаться и соскользнуть с предплечья, после чего он сделал ещё один короткий, подчеркнуто небрежный шаг вперёд, сокращая разделявшее их пространство до пары метров. — Много на себя берёшь, Цукумо, — он сощурил свой левый глаз, в котором зажглось злое упрямство. — Бродяжничаешь годами по заграницам, собираешь крохи со стола министерства, а стоит появиться в поле видимости, как сразу начинаешь раздавать оценки тем, кто действительно работает. — Всё те же старые песни, Зенин, — она насмешливо качнула головой, отчего блондинистый хвост мазнул по кожаному плечу куртки. — Вы там в своём поместье, похоже, совсем разучились придумывать новые оскорбления, раз ты послушно повторяешь занудные методички своих покойных старейшин. Скажи честно, тебе самому не скучно жевать эту жвачку про долг и министерство? — Скучно смотреть на бабу, которая мнит себя особенной только потому, что ей когда-то выдали статус, — Наоя резко перебил её, дернув плечом, и его дыхание на секунду сбилось, выдавая тщательно подавляемое раздражение. — В Киото любая служанка знает своё место лучше, чем ты. Тебе бы поучиться манерам, пока окончательно не превратилась в посмешище. — О, ну конечно, служанки, — Юки фыркнула, сделав ответный шаг вплотную, так что между ними осталось едва ли полметра. — Кто бы сомневался, что твои мысли крутятся исключительно вокруг прислуги. Не вывозишь разговор на равных, сразу вспоминаешь про иерархию и бабские места. Их препирательство, стремительно набиравшее обороты и грозившее перерасти в полноценную потасовку прямо посреди заброшенного двора, прервал Чосо, который до этого момента оставался безучастным наблюдателем, а теперь сделал шаг вперёд, разделяя спорящих своей фигурой. — Хватит, — строго произнёс он. — Мы приехали сюда работать… — Да она берега попутала! — Наоя резко оборвал его на полуслове, даже не повернув головы в сторону Чосо, поскольку его единственный открытый янтарный глаз продолжал исступленно буравить лицо Цукумо. Юки лишь шумно выдохнула сквозь плотно сжатые зубы, всем своим видом демонстрируя полное нежелание продолжать этот глупый, затянувшийся спор, и решительно повернулась на каблуках высоких ботинок. Она направилась прямиком к припаркованному у обочины чёрному седану Зенина. Увидев это пренебрежительное движение, Наоя резко дёрнулся следом за ней, намереваясь, видимо, преградить ей дорогу, однако Чосо мгновенно среагировал на этот выпад. Его тяжёлая ладонь легла прямо на грудь Зенина, упираясь в жёсткую ткань кимоно и заставляя того принудительно остановиться на полпути. — Хватит, — повторил он ещё глуше и отчётливее. Наоя замер, ощущая, как сквозь плотную ткань одежды в его тело проникает тепло чужой ладони. Бешенство начало медленно, неохотно отступать, оставляя после себя мелкую дрожь в пальцах, которые он поспешил спрятать в глубине широкого рукава. Лакированный капот автомобиля, успевший покрыться плотным налётом серой придорожной пыли, послужил им импровизированным столом, на который Юки широким, размашистым движением выложила помятый, испещрённый карандашными пометками лист топографической карты района. — Итак, слушайте, — она обводит пальцем область вокруг мотеля, и её голос резко становится деловым и сосредоточенным, пока коллеги подходят ближе. — Я приехала сюда два дня назад, как только мне передали информацию о пропажах. Просканировала территорию в радиусе пяти километров своей техникой и не нашла ничего внятного. Ничего. Понимаете? То есть проклятая энергия здесь есть, но она будто рассеяна по всему периметру равномерно. Такое ощущение, что проклятие не находится в одной точке, а расползается по всей зоне, и поэтому его невозможно засечь обычными методами. Я проверяла трижды, использовала разные частоты настройки, и каждый раз один и тот же результат: фоновая проклятая энергия выше нормы, но без источника. Наоя, который до этого стоял с каменным лицом, постепенно меняет позу, руки, скрещённые на груди, опускаются, он подаётся чуть вперёд, разглядывая карту. — Так не бывает, — он покачал головой. Профессиональное любопытство смешивается с недоверием, потому что то, что описывает Юки, противоречит всему, что он знает о проклятой энергии. — Проклятие не может быть везде одновременно. Даже у самого сильного есть ядро. Если ты ничего не нашла, значит, либо ты плохо искала, либо это не одно проклятие, а стая. — Я тоже сначала на выводок думала, — Цукумо восприняла его сомнения совершенно спокойно. — Только у стаи спектр всегда рваный. Там куча хаотичных импульсов, постоянные скачки энергии, а здесь фон идёт абсолютно ровный. Моя теория: проклятие маскируется. Оно либо меняет плотность своей энергии так, чтобы казаться частью фона, либо использует здание мотеля как резонатор, рассеивая свои вибрации по всей структуре. Проклятая энергия отлично бежит по кирпичам, бетону, арматурам, если поймать нужную волну, — она кивнула в сторону здания. — Этому мотелю лет сорок, не меньше. Представь, сколько человеческого дерьма тут осело за эти годы. Люди трахались, рыдали, дохли от передоза тут. Вся хрень, конечно, впиталась в стены. Если проклятие смогло встроиться в этот накопленный фон, его почти невозможно отличить от естественных эманаций места. Чосо молча слушал, отступив на полшага в сторону от капота, и его голова была повёрнута не к разложенным чертежам, а к темнеющему фасаду мотеля, к пустым оконным проёмам, где уже догорали последние багровые отсветы заката. Его ноздри едва заметно подрагивали, ловя невидимые потоки воздуха, словно он пытался различить в вечерней прохладе тяжёлый аромат чужой проклятой энергии. — Ты говорила, что разбираться придётся на месте, — он наконец перевёл взгляд на Цукумо, принудительно возвращая её от теоретических рассуждений к практике. — Это значит, мы входим в здание и ищем вслепую? Или у тебя есть план, чтобы мы не разбежались по углам при первой же атаке? — План простой, — Юки уверенным движением сложила плотную бумагу в несколько раз, убрала её в глубокий карман куртки и поочередно посмотрела на мужчин, задержав взор сначала на Чосо, в чьей надёжности не сомневалась, а затем на затихшем Зенине. — Заходим вместе, держимся строго в пределах видимости и не расходимся дальше пяти метров. Я не знаю точной природы этой твари, уровня её агрессии или того, как она среагирует на одновременный всплеск нашей энергии, но девять человек здесь уже подохли, и становиться следующими в списке я не собираюсь. Поэтому никто не геройствует, никто не пытается доказать, что он сильнее и быстрее остальных. Работаем группой. Вопросы? Ветер, тянувший со стороны поросших высокой сухой травой пустошей, принёс густой, душный запах пыли. Наоя хранил молчание на протяжении нескольких долгих секунд. Стоявший чуть поодаль Чосо отчётливо видел, как Зенин медленно сжимает и разжимает пальцы правой руки, словно пытаясь вернуть им прежнюю чувствительность, и как он едва заметно поворачивает голову в сторону бокового стекла, чтобы поймать там тусклое отражение своей черной повязки. — Вопросов нет, — Наоя сухо отчеканил. — Но если ты ошиблась, Цукумо, и мы из-за этих сказок подставимся под удар, вытаскивать вас из дерьма я не нанимался. Сами будете выкарабкиваться. Наоя коротко мотнул подбородком в сторону Чосо, даже не удостоив его полноценным взглядом, и подчёркнуто брезгливое движение должно было послужить очередным напоминанием о сословной пропасти, разделяющей чистокровного наследника клана и непонятное существо без рода и племени. Однако Чосо продолжал смотреть на Зенина в упор, не меняясь в лице. — И не придётся, — он негромко произнёс. — Просто делай свою работу. Наоя осёкся на полуслове, так и не завершив судорожного вдоха, и поспешно отвёл свой янтарный глаз в сторону, утыкаясь взглядом в потрескавшийся асфальт. Юки, внимательно наблюдавшая за этой короткой сценой, едва заметно приподняла брови. Её острый, намётанный взгляд сразу зафиксировал неожиданную покорность спесивого кланового мага, который только что исходил ядом в разговоре с ней, но теперь мгновенно замолчал, стоило лишь Чосо подать голос. Эта едва заметная особенность их взаимодействия заставила Цукумо внутренне подобраться, однако ни времени, ни желания на разгадывание чужих психологических тайн у неё не было. Ночная сырость уже вовсю выползала из низин, заставляя высокую жёсткую траву на заброшенных участках зловеще шуршать под участившимися порывами ветра. Она решительно повернулась к мужчинам спиной и направилась прямиком к зияющему темнотой входу в главный корпус, где над облупившейся белой окантовкой крыльца тяжело нависала мёртвая вывеска. Её высокие ботинки мерно и жёстко зашуршали по мелкому придорожному гравию, увлекая за собой остальных. Чосо двинулся следом за ней, сохраняя выверенную дистанцию и держа ладони свободными, пока Наоя, намеренно помедлив долю секунды, чтобы обозначить свое внутреннее сопротивление, пристроился в самый хвост их короткой цепи, стараясь шагать бесшумно. Юки остановилась у самого крыльца, заставляя спутников затормозить следом, и коротко мотнула головой на темнеющий дверной проём, распределяя позиции прямо на ходу. — Идём так: я первая, Зенин посередине, Чосо прикрывает хвост. Никто спорить не стал. Чосо качнул головой, принимая задачу, а Наоя в одну секунду оказался у двери и рванул на себя тяжелую латунную ручку. Створка распахнулась со ржавым скрежетом, выдохнув им в лица застоявшуюся болотную сырость, и Зенин, чуть отступив в сторону, изобразил на лице холодную, ядовитую учтивость. — После вас, Цукумо. Юки лишь коротко цыкнула сквозь зубы и бесстрашно перешагнула порог, растворяясь в плотном полумраке холла. Наоя скользнул следом за ней, стараясь держаться поближе, а Чосо аккуратно притворил за собой массивную дверь, окончательно отрезая их от угасающих сумерек пустошей. Маленькая приёмная администратора являла собой причудливое, заброшенное смешение американской дешёвой эстетики прошлых десятилетий и аляповатого местного декора: длинная стойка из потемневшего, колотого пластика соседствовала с запыленной фарфоровой фигурой кота, чья лапка застыла в приветствии пустоты, на покрытых плесенью стенах висели выцветшие автомобильные плакаты вперемешку с пожелтевшими свитками, сулившими бизнесу процветание. Воздух здесь был липким, тяжёлым, насквозь пропитанным запахом гниющего поролона от продавленного дивана в углу и влаги, проступившей тёмными разводами по всему потолку. — М-да… Ну и дыра, — Юки медленно повела рукой, включая тусклый луч карманного фонаря, который сразу выхватил из темноты ровные ряды пустых деревянных ячеек для ключей за спиной стойки, и тихо хмыкнула. — Какой-нибудь американский дезертир в семидесятых окопался, сто процентов. Женился на местной ради визы и открыл этот притон. — Судя по вони, она его тут же под стойкой и прикопала, — Наоя брезгливо обошёл облезлый угол дивана, бережно подбирая полы штанов, пока его единственный открытый глаз лихорадочно выхватывал из темноты углы коридора. — Сюда только конченые неудачники проституток возили, на лав-отель денег не нашлось. Юки тихонько усмехнулась его шутке, скользя фонарём по стенам. Чосо, шедший последним, держал ладони полуоткрытыми. Вокруг его пальцев уже едва заметно вибрировали мелкие, багровые капли готовой к бою крови. — Тут страхом пахнет, — глухо произнёс он. — До сих пор. — Романтика, что сказать, — Юки чуть повернула голову, усмехаясь. — Ладно, погнали. Под ноги смотрите. Юки медленно двинулась в обход пластиковой стойки, вытягивая из кожаной кобуры на поясе тусклое металлическое стило. Тонкий инструмент, испещрённый едва заметной гравировкой для улавливания малейших колебаний фона, оставался совершенно холодным в её ладони, а его острый наконечник ни разу не дрогнул, указывая на абсолютное, почти стерильное отсутствие проклятой активности в радиусе нескольких метров. Она поднесла артефакт ближе к лицу, всматриваясь в гладкую поверхность металла, по которой в темноте не пробежало ни единой искры остаточной энергии, и недовольно качнула головой. — Глухо, — она убрала стило обратно в кобуру, резко хлопнув кожаным клапаном. — Прибор даже естественный фон едва ловит. Наоя тем временем прошёл вглубь администраторской каморки, брезгливо раздвигая носком валяющиеся на полу пожелтевшие бланки квитанций, и остановился возле серого металлического щитка, наполовину утопленного в крошащуюся штукатурку стены. Из чистого любопытства, а скорее от растущего раздражения затянувшейся безрезультатной проверкой, он ухватился за тяжёлый, покрытый слоем сухой ржавчины рычаг рубильника и с коротким металлическим хрустом с силой дёрнул его вниз. Внутри стены что-то тяжело щёлкнуло, и в следующее мгновение под потолком с пронзительным треском вспыхнули две длинные лампы, залив маленькое помещение тусклым, жёлтым светом, принялись мерно и шумно гудеть, заставляя тени от мебели уродливо дёргаться по плесневелым углам. Зенин инстинктивно отшатнулся от щитка, занося правую руку вперёд, и его единственный открытый янтарный глаз округлился от неподдельного, дикого изумления, пока он переводил взгляд со светящихся трубок на застывшую у стойки Цукумо. Юки замерла на месте, даже не успев убрать ладонь от пояса, и на её лице проступило такое же искреннее недоумение. — Ты шутишь, — Наоя глухо произнёс, медленно опуская руку, но не сводя взгляда с гудящего потолка. — С какого перепугу тут есть фаза? Линии электропередач на въезде обрушены, я сам видел. — Это не муниципальный ток, — Юки подошла ближе к щитку, прищурившись на ржавый металл, вокруг которого по-прежнему не было видно ни капли проклятой энергии, что делало ситуацию ещё более абсурдной. — Проводка мёртвая, автоматы сгнили. Свет гореть не должен. Чосо подошёл к порогу каморки, и жёлтый колеблющийся свет выхватил глубокие тени на его бледном лице. Он коснулся пальцами косяка, прислушиваясь к вибрации внутри стены. — Ток-то настоящий, — негромко добавил он. Они потратили еще пару минут на быстрый, но осмотр стола, однако среди старого бумажного хлама, мышиного помёта и пустых пластиковых стаканчиков не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на эту аномалию. Цукумо решительно развернулась к выходу из холла, понимая, что топтаться в приемной больше нет никакого смысла. — Ладно, сидением тут мы загадку не решим, — бросила она через плечо. —Раз оно решило включить нам иллюминацию, пойдём посмотрим. Наоя, за мной, не отставай. — Сама не отстань, — огрызнулся Зенин, поспешно выходя в коридор первым, чтобы не оставаться в замкнутом пространстве каморки, где этот жёлтый гул уже начинал ощутимо давить на барабанные перепонки. Выйдя в узкое пространство жилого крыла, Цукумо намеренно притормозила, упираясь ладонью в шершавую стену с отслаивающимися обоями, и коротким кивком пропустила вперёд себя Чосо. Их небольшая колонна послушно перестроилась, превращаясь в плотную цепочку, в которой Наоя оказался ведущим, Чосо занял место прямо за его плечом, а сама Юки замкнула шествие, вновь удерживая в левой руке свой прибор. Ладонь Наои раз за разом ложилась на холодные металлические ручки, причём одни двери поддавались сразу, с резким щелчком распахивая внутреннюю темноту номеров, а другие приходилось толкать плечом, преодолевая упрямое сопротивление разбухшего от сырости дерева. Внутри комнат не обнаруживалось ровным счётом ничего подозрительного: где-то ещё сохранялся убогий, брошенный в спешке интерьер из продавленных пружинных матрасов и сиротливых тумбочек, покрытых плотными хлопьями серой пыли, а некоторые помещения встречали магов пустотой голых стен. Юки то и дело поднимала своё металлическое стило, заставляя его острый наконечник описывать медленные круги в сыром воздухе над порогами, однако инструмент по-прежнему хранил мёртвое спокойствие. Жёлтые люминесцентные лампы под потолком продолжали надрывно и шумно гудеть, заполняя длинный коридор колеблющимся светом, от которого у Наои уже начинало глухо ломить в висках. Очередная осмотренная комната оказалась точно такой же безжизненной, как и предыдущие, что окончательно лишило его терпения. — Как здесь умудрились сдохнуть девять человек? — он раздражённо повернул голову, чувствуя, как липкий пот выступает на шее от удушливой коридорной тесноты. — Обычная заброшка, тут даже прятаться негде. Чосо шагнул ближе, почти вплотную, сокращая дистанцию до минимума и сознательно прикрывая собой левую сторону, слепую для Зенина. Наоя отчётливо, кожей спины почувствовал это внезапное перемещение, уловив едва заметный металлический запах, исходивший от одежды спутника, и ощутил ровное чужое дыхание у самого своего затылка. В любой иной ситуации подобная близость со стороны полупроклятого существа вызвала бы у него вспышку ярости, однако сейчас, посреди этого гнетущего электрического гула, он лишь плотнее сжал пальцы на рукояти следующей двери, не сделав ни единой попытки отстраниться. — Пропасть можно где угодно, —тихо ответил Чосо. — Можно просто на секунду поверить, что ты полностью контролируешь ситуацию. На первом этаже ловить было нечего. Потоптавшись у заколоченного чёрного выхода, Юки коротко махнула рукой в сторону темноты. — Наверх. Тут пусто. Лестница в левом крыле встретила их треснувшим кафелем и отваливающимися кусками бетона. Наоя, шедший первым, явно задолбался от методичности их поисков и прибавил шагу, наступая через ступеньку. На середине пролёта раздался сухой хруст, и старый цемент под его весом просто сдался, а нога Зенина по щиколотку ухнула в пустоту. Перила жалобно взвизгнули, когда Наоя судорожно рванулся вперёд, едва не вписавшись носом в бетон. — Сука… — процедил он сквозь зубы, намертво вцепившись в шатающееся железо. — Куда летишь, тридцать кадров в секунду? — коротко фыркнула в кулак Юки. — Стены не убегут, сбавь обороты. — Там же дыра была, — Чосо, который едва не врезался в его спину, замер на ступеньку ниже. — Смотреть надо. — Видно ему, — Наоя со злостью выдернул ногу из провала, брезгливо стряхивая серую крошку с дорогой ткани хакама. Он обернулся, зло зыркнув на них единственным глазом. — За собой следите. Развелось критиков. Наоя со злостью поднялся на площадку второго этажа, по-прежнему брезгливо подёргивая плечом. Здесь планировка была точно такой же, но стены оказались выкрашены в блекло-персиковый цвет. Из-за постоянных протечек с крыши этот некогда тёплый оттенок пошёл уродливыми бурыми разводами, а местами штукатурка разбухла и свисала грязными хлопьями. На полу уцелел старый ковролин, который неприятно хлюпал под подошвами. В заброшенных номерах, которые они проверяли один за другим, сохранность была повыше, чем внизу, но радоваться было нечему: всё та же развороченная, рассохшаяся мебель, чёрные пятна плесени на стыках плит и серые, ободранные до ниток шторы, застывшие в полумраке. Юки то и дело вскидывала своё металлическое стило, но прибор по-прежнему не давал ни единой искры. Возле двери с жестяным номером «207» Наоя затормозил. Он привычно перехватил ручку и дёрнул её вниз. Раз, другой, но металл даже не шелохнулся. — Заело, что ли, — буркнул он. Зенин переступил с ноги на ногу, поплотнее прижался к косяку и пару раз с силой приложился плечом к крашеному дереву. Раздался глухой, вязкий стук, но полотно сидело в пазах намертво, будто его приколотили изнутри. — Отойди,— Юки лениво положила ладонь на пояс. — Сейчас я её вынесу. — Стой, где стоишь. Он раздраженно отступил на полшага назад и резко, с короткой оттяжкой вколотил подошву ботинка точно в стык между замком и косяком. Дверной короб отозвался сухим, звонким треском разлетающейся древесины. Створка с грохотом распахнулась внутрь, сильно ударившись об ограничитель, и Наоя инстинктивно замер на пороге, так и не сделав шаг вперёд. Юки из-за его плеча вытянула шею, а Чосо позади них бесшумно повёл пальцами, концентрируя проклятую энергию. Кровать была застелена с почти болезненной аккуратностью, которую можно встретить разве что в закрытых интернатах или больничных палатах: плотное покрывало в сине-серую клетку натянуто поверх кипенно-белой простыни без единой складки и намертво заправлено под матрас. На лакированной тумбочке у изголовья замер перевернутый вверх дном стеклянный стакан. Рядом с ним лежала круглая пепельница: чистая, если не считать едва заметного серого налета на самом дне, оставшегося от когда-то выкуренной сигареты. Тяжёлые бордовые шторы были задернуты настолько плотно, что наглухо отрезали комнату от того, что творилось снаружи. На стене висело прямоугольное зеркало в деревянной раме. На его гладкой поверхности не было и следа от мутной, склизкой плёнки, которая покрывает стёкла в сырых заброшенных зданиях. Оно было идеально чистым, блестящим, и в нём отчётливо отразилась вся их троица, застывшая на пороге с одинаково растерянными лицами. — Хрень какая-то, — Наоя заговорил первым. Он сделал медленный, недоверчивый шаг через порог, осторожно наступая на сухой ковролин. Подойдя к кровати, Зенин потянул руку из рукава кимоно и опустил пальцы на натянутую клетчатую ткань, слегка сжав её, словно проверяя, не окажется ли этот идеальный порядок миражом или галлюцинацией. Ткань оказалась абсолютно настоящей, плотной, чуть шершавой дешёвой синтетикой. — Мы только что прошли шесть номеров, — Наоя обернулся к коллегам, не разжимая пальцев. — Выглядит так, будто местная горничная страдает жёстким обсессивно-компульсивным расстройством. Видимо, закончила возиться тут за пять минут до нашего прихода. — Или убирал тут не человек, — Чосо зашёл в номер вслед за ним, на ходу переводя взгляд с перевёрнутого стакана на тяжёлые бордовые портьеры. — Юки, глянь прибором. Цукумо перешагнула через обломки развороченного дверного косяка последней и уже держала в руке металлическое стило. Маленький круглый индикатор на его торце, до этого вяло мерцавший тускло-голубым, вдруг стабилизировался и намертво застыл на ровном зелёном делении. Юки нахмурилась, сделала шаг вглубь комнаты и плавно провела наконечником сначала вдоль стены, а затем почти коснулась шершавого клетчатого покрывала. Прибор даже не вздрогнул. Она поднесла его к самому зеркалу, поймав свое отражение, но зелёный огонёк продолжал гореть все так же плоско и неподвижно. — Голяк, — Юки опустила руку и повернулась к парням, и лицо её в этом чистом интерьере выглядело непривычно жёстким. — В том-то и дело. Чисто. — В смысле чисто? — Наоя, всё ещё стоявший у кровати, резко обернулся к ней. — Ты издеваешься? — В прямом, Зенин. Ни остаточного следа, ни малейшего перепада давления, ни капли чужой проклятой энергии. Вообще ничего, — она зло защёлкнула клапан кобуры на поясе. — Для моей техники этой аномалии просто не существует. Это обычная, идеально убранная комната, каких тысячи по всей стране, но мы-то с вами не слепые и видим, что это бред, — она сделала паузу, прислушиваясь к надрывному гудению люминесцентных ламп, долетавшему из коридора сквозь выбитую дверь, и добавила чуть тише. — Варианта два. Либо у меня окончательно сдохли радары, во что я верю с трудом, либо эта тварь умеет подменять реальность так чисто, что её не берет ни один протокол. И если мы не можем её даже нащупать — у нас очень большие проблемы. Наоя медленно двинулся вдоль стены, едва касаясь кончиками пальцев дешёвых панелей под дерево. В его движениях проступила дёрганая, нервная осторожность. Он прошёл мимо подоконника, мазнул ладонью по идеальной глади зеркала и остановился у шкафа в углу. Он был тяжёлым, из тёмного лакированного шпона в духе американского ретро, с массивными литыми ручками в виде львиных морд. Зенин перехватил холодный металл и одним резким движением рванул створку на себя, инстинктивно отпрянув назад и занося руку для удара. Внутри не было ничего. Из темноты пахнуло сухой лавандой. На перекладине висели пять пустых деревянных вешалок, распределённых на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга. На дне шкафа лежало одинокое белоснежное полотенце, сложенное в ровный квадрат, с четкими продольными полосами от утюга. — Это заготовка, — негромко произнес Чосо, не двигаясь с места. — Всё выглядит так, будто комнату собирали по инструкции. Готовили к приезду жильцов. Пока он говорил, его взгляд оставался устремлён на настенное зеркало. Чосо чуть качнул головой, переводя взгляд на Наою, и вдруг замер. Мышцы на его шее натянулись. В отражении его голова повернулась на долю секунды позже. Это было едва заметное, смазанное опоздание. Двойник в стекле на мгновение замешкался, прежде чем послушно скопировать движение оригинала. Чосо медленно повернулся обратно к зеркалу, в упор разглядывая собственное неподвижное лицо. Лампы в коридоре за стеной продолжали надрывно, монотонно зудеть. — Цукумо, надо сваливать отсюда, — Наоя резко обернулся от шкафа, и его дыхание на секунду сбилось. Он не видел заминки со стеклом, но сама атмосфера запертой, стерильной коробки уже давила ему на нервы. — Это бред какой-то. — Исключено, — Юки жёстко оборвала его, хотя её пальцы, лежащие на поясе, побелели от напряжения. — Если это ловушка или скрытое убежище, где-то здесь есть физический якорь. Обшариваем каждый сантиметр. Ищите любые несоответствия. Наоя выругался сквозь зубы, но спорить не стал. Он принялся наглухо перерывать шкаф, сбрасывая вешалки, которые с сухим деревянным стуком летели на пол, а затем опустился на корточки и рванул на себя ящик прикроватной тумбочки. Юки шагнула к постели, безжалостно сдёрнула клетчатое покрывало и принялась прощупывать тяжёлый жёсткий матрас, проверяя швы. Чосо молча прошёл мимо них к окну. Тяжёлая бордовая портьера на ощупь казалась неестественно плотной и пыльной. Он ухватился за край ткани и медленно, без единого звука отодвинул ту в сторону, вглядываясь в стекло. То, что открылось снаружи, окончательно отрезало их от реальности. За окном больше не было сумерек, заросших пустошей, ржавых бензоколонок или разбитого цемента. Прямо под стенами мотеля расстилался идеально ровный, свежезалитый чёрный асфальт, уходящий в глухую, непроглядную темноту. На нём не было ни единой трещины, ни следов от шин. Чосо всмотрелся в идеально чистое стекло. Внизу действительно стоял их транспорт, но от одного взгляда на него по коже пробежал мороз. Багровые капли крови вокруг его пальцев на секунду замерли, перестав вибрировать. — Эй, — глухо позвал Чосо, не оборачиваясь к комнате. — Идите сюда. Посмотрите на улицу. Наоя бросил возиться с ящиком тумбочки, а Юки резко выпрямилась, оставив матрас в покое. Они одновременно шагнули к окну и встали по разные стороны от Чосо, практически уткнувшись лицами в стекло и выглядывая из-за его плеч на пустую площадку перед мотелем. Внизу, в абсолютной темноте, ровным глянцевым блеском отливали лакированные бока чёрного седана и тяжёлого турера. — Это не моя машина, — Наоя заговорил первым, и его голос сорвался на свистящий шёпот. Он сильнее подался вперёд, едва не коснувшись лбом стекла. — На левой пассажирской двери должна быть глубокая царапина до металла. Я на прошлой неделе задел бетонный ограничитель в Киото. На ней даже пыли нет. Юки прищурилась, разглядывая свой мотоцикл, и её лицо окончательно осунулось, растеряв всю недавнюю иронию. — Мой байк был в грязи из-за тех работ на шоссе, — тихо подтвердила она, и её пальцы на подоконнике заметно напряглись. — Весь двигатель в серых потёках, крыло заляпано. А там хром блестит так, будто его только что из автосалона выкатили. Это место переписывает вещи под какой-то свой дурацкий стандарт, — она медленно перевела взгляд на гудящую под потолком лампу. — Мы внутри проклятия. За их спинами раздался короткий, плавный шорох. Тяжёлая дверь, которую Наоя всего пару минут назад с треском выбил в районе замка, сама собой мягко встала в паз. Раздался отчётливый, металлический щелчок вставшего на место засова. Наоя среагировал мгновенно, рванулся назад, преодолев расстояние до выхода в один смазанный рывок, и с силой дёрнул ручку. Дверь поддалась легко, без единого скрипа. Зенин замер на пороге, так и не переступив его. Его плечи судорожно дёрнулись, а пальцы мертвой хваткой впились в край крашеного дерева. — Твою мать… —прошипел он сквозь зубы. За порогом больше не было гнилого персикового коридора с хлопьями штукатурки и хлюпающим ковролином. Пространство снаружи полностью переписалось под стать комнате. Стены блестели свежей, идеально ровной краской, под ногами лежал чистый ворсистый настил, а новые потолочные светильники горели ровным, матовым дневным светом. Запаха прели как не бывало, и теперь везде пахло дешёвым цветочным кондиционером. Наоя начал заметно заводиться. Он сделал шаг наружу, крутя головой, и его дыхание стало частым, неровным. Шаблон, в котором он привык полностью контролировать реальность за счёт своей скорости, трещал по швам. Наоя шумно выдохнул сквозь зубы и со злостью запустил пятерню в волосы, окончательно ломая укладку. — Знаешь что, Цукумо? — он резко, с полуоборота развернулся к ней. — Твоя хреновина на поясе вообще хоть на что-то способна? — Опять началось? — Юки даже не повернулась, продолжая изучать ровный стык панелей на стене. — Мы час кругами ходим! — Наоя был уже очевидно раздражён, его единственный глаз злобно сузился. — Я бы сейчас дома на порнуху надрачивал в своё удовольствие, и то полезнее было бы, чем от твоего артефакта! От него толку ноль! — Раз такой умный — найди выход сам! — Юки резко развернулась и шагнула к нему вплотную, вынуждая Зенина чуть задрать подбородок. — Твоя скорость ведь может переписать законы физики, так? Ну так давай, вытаскивай нас, чё ты на меня орёшь? — Я ору, потому что ты Особый класс, а по факту мы… — Тогда пасть закрой! — жёстко перебила Юки. — Стой смирно и не отсвечивай, пока я тебе вторую повязку на лицо не оформила. Мне твоё нытье вот где уже сидит. — Ты кому это… — Прекратите спорить. Вы оба сейчас ведёте себя как дети, — Чосо выпрямился. — Мы заперты в незнакомом месте и вместо поисков выхода вы пытаетесь выяснить, кто способен кричать громче. Мы не знаем подлинной природы этого пространства. Возможно, барьер укрепляется за счёт ваших эмоций. Возможно, это существо ждёт, пока гнев полностью разрушит нашу координацию, чтобы напасть на каждого по отдельности. В любом случае ни ваши оскорбления, ни мои рассуждения не изменят положение дел, — он сделал короткую паузу, переводя взгляд с Юки на притихшего, тяжело дышащего Наою. — Целесообразно пройти по этажам ещё раз. Методично. Проверить каждый обновлённый угол, исследовать плотность стен на предмет скрытых проходов. Если результат окажется прежним, мы сменим тактику. Но оставаться неподвижными и тратить силы на пустые препирательства — худшее решение из возможных. Зенин молча скрестил руки на груди и отвернулся к стене, но его пальцы начали быстро, нервно барабанить по предплечьям. Юки шумно выдохнула, привычным жестом перехватила и потуже затянула хвост на затылке. Её лицо снова стало почти безразличным. — Ладно, — коротко бросила она. — Идём по этажам. Мой левый ряд, твой правый. Чосо страхует по центру. Двери просто открываем и осматриваем с порога, внутрь без нужды не соваться. Если увидите хоть что-то странное — сразу орите. Они вышли из седьмого номера и двинулись дальше по коридору. Теперь, когда всё вокруг сияло стерильной новизной, ориентироваться стало в разы сложнее: пропали все прежние ориентиры. Ни трещин на штукатурке, ни пятен плесени, ни ободранных краёв обоев, за которые раньше цеплялся глаз. Каждая дверь была абсолютной, пугающей копией предыдущей. Только матовые жестяные цифры на панелях помогали удерживать рассудок и понимать, что они всё еще движутся вперёд, а не ходят по кругу, хотя ощущение дежавю с каждой секундой крепчало. Наоя работал по правой стороне. Каждый раз, когда его ладонь ложилась на очередную латунную ручку, он инстинктивно поджимал пальцы. Металл был тёплым. Неестественно, живо тёплым, словно за секунду до его прихода эту ручку с той стороны сжимала чужая ладонь. Он открывает номер. Идеально заправленная клетчатая постель, перевёрнутый стакан, чистая пепельница, шкаф. В следующем то же самое, как и в остальных. Когда Наоя в четвёртый раз наткнулся на этот вылизанный порядок, его начало физически подташнивать. — Блядь, — процедил он сквозь зубы, шагая обратно в коридор из дверей двести одиннадцатого, и едва не столкнулся лицом к лицу с Юки, которая как раз выходила из соседнего номера. Они замерли друг напротив друга. В их взглядах встретились тяжёлое взаимное раздражение и дикая усталость, которую никто из них уже не пытался прятать. — У тебя там тоже пусто? — глухо спросил Наоя. — Один в один, — Юки дернула плечом, и этот жест вышел таким же рваным и злым, как его ругательство. —Будто кто-то просто скопировал одну комнату и вставил её во все номера подряд. — Чосо, — Наоя повернулся к центру коридора. Тот замер посреди прохода и смотрел не на двери, а вверх, на новые матовые плафоны, будто пытался выловить в их монотонном свечении какую-то невидимую деталь. — У тебя есть что-нибудь? — раздражённо добавил Зенин. Чосо медленно перевёл на него тяжёлый взгляд. В его глубоких тёмных зрачках плоско отражался ровный белый свет, а густые тени, залегшие на бледном лице, делали его облик окончательно нечеловеческим. У Зенина аж уголок губ дёрнулся. Стоило не переживать о другом проклятии, когда такое стоит прямо перед ними. — Потолок и светильники, — произнёс он задумчиво, ровно отчеканивая каждое слово. — Они расположены на визуально равном удалении друг от друга. Однако геометрия этого пространства нарушена. Я считал шаги от самой лестничной площадки. Расстояние между плафонами составляет ровно три моих шага. Всего ламп десять. Следовательно, длина коридора не должна превышать двадцати пяти метров, — он сделал короткую паузу, бросив взгляд в глубь стерильного прохода. — Но до последней двери я сделал тридцать пять шагов. Количество светильников не изменилось, промежутки между ними прежние. Пространство внутри этого барьера незаметно удлиняется по мере нашего продвижения, но наши глаза не фиксируют подвоха, поскольку здесь нет естественных теней. — То есть нас плавно растягивает? — Юки подошла ближе, тоже задирая подбородок к потолку. Её ладонь машинально легла на кобуру с прибором, который так и остался мёртвым. — Или коридор достраивается прямо перед носом, пока мы идем? А сзади сжимается? — Мне это неизвестно, — сухо ответил Чосо. — Но оставаться на этом ярусе бессмысленно. Предлагаю вернуться на первый этаж. Нам необходимо увидеть, изменилась ли обстановка внизу по тому же принципу. Спуск по лестнице больше не сопровождался хрустом бетонной крошки: ступени под подошвами сделались гладкими, облицованными безупречным белым мрамором. Когда они вышли в холл первого этажа, приёмный покой администратора было не узнать. Пропал гниющий поролоновый диван, исчезли бурые пятна плесени и разбитые чайные пиалы. Пластиковая стойка сияла заводским глянцем, фарфоровый кот на углу манил чистейшим белым боком, а в воздухе стоял всё тот же приторный, удушливый запах лавандового кондиционера. — Делимся, — Юки коротко зыркнула на прибор, который по-прежнему издевательски светился зелёным. — Мы с Зенином проверяем первый ярус, стены и выходы. Ищи любые стыки в барьере. — Я останусь здесь, — Чосо кивнул на стойку. — Проверю бумаги. Наоя лишь глухо выдохнул сквозь зубы, даже не став огрызаться. Ситуация начинала давить на мозги. Они были внутри барьера чуть больше часа, но по телу уже разливалась неестественная, свинцовая усталость. Мышцы ног ныли, будто после многокилометрового марша, в горле пересохло, а к затылку подбирался липкий, беспричинный страх. Наоя то и дело дёргал краем повязки, его левый глаз лихорадочно косился на чистые углы, а Юки дышала слишком часто и шумно, изо всех сил стараясь маскировать нарастающую тревогу привычным твёрдым выражением лица. Чосо зашёл за пластиковую стойку. Хаос из грязных чеков и старых журналов исчез и теперь на полированной поверхности лежали три идеально ровные, симметричные стопки плотных бумажных бланков. Наоя и Юки уже скрылись в жилом коридоре первого этажа, откуда то и дело доносился резкий стук открываемых дверей. Чосо протянул руку, кончиками пальцев ощущая плотную, сухую текстуру новой бумаги. Он принялся методично перебирать регистрационные карточки. Все они были заполнены аккуратным печатным шрифтом на английском и японском языках. Сначала шли стандартные даты из семидесятых годов, имена каких-то коммивояжеров, отметки о выезде. Примерно на середине второй стопки его пальцы замерли. Он вытянул бланк, на котором в графе «Номер комнаты» стояло четкое: «207». Имя постояльца — японское, дата въезда — сорок лет назад. В графе «Особые отметки» наискось было выведено: «Не беспокоить». Чосо отложил карточку и перелистнул еще несколько страниц. Снова бланк на 207-й номер, но имя уже другое, американское, дата совершенно иная, и внизу та же приписка. В этих бланках не было ничего странного для обычного мотеля, если бы не одна деталь, от которой у Чосо едва заметно сузились зрачки. Он положил обе карточки рядом, поднес их ближе к матовому свету лампы и начал пристально вглядываться в мелкий технический шрифт в самом верхнем углу. Там штамповался серийный регистрационный код самого бланка. Идентификационные номера совпадали до последней цифры. Это было физически невозможно. Два разных документа, оформленных на разных людей в разное время, имели один и тот же системный код. Это не было совпадением или ошибкой человека. Проклятие, переписывая реальность под свой «идеальный» стандарт, просто скопировало одну и ту же карточку-шаблон, изменив в ней только имена, но оставив нетронутым единый цифровой каркас. Коридор в этот момент затих. Наоя и Юки, судя по звукам, дошли до конца крыла. — ...да мне плевать, что ты там думала! — донёсся из коридора злой, сорванный голос Наои. — Мы проверили весь угол, там сплошной гипс! — Зенин, завали хлебало, а? — Юки шла чуть впереди, даже не оборачиваясь к нему. — Если бы твой хвалёный клан учил тебя не только гонору, но и базовой внимательности... — Пошла ты нахуй, Цукумо. — Взаимно. О, Чосо. — Юки резко затормозила у стойки, тяжело упираясь в неё ладонями. — Скажи, что у тебя хоть что-то есть. Пожалуйста. Потому что этот придурок сейчас у меня на куски разлетится. Чосо даже не поднял головы, продолжая удерживать плотные листы длинными бледными пальцами. — Взгляните на эти документы, — ровно произнёс он. — Комната двести семь. Две карточки. Два разных постояльца и совершенно разные даты. Однако серийный идентификатор в верхнем углу совпадает полностью. Наоя бесцеремонно вклинился между ними, выдёргивая бумагу прямо из-под ладони Чосо. — Дай сюда... — Зенин впился единственным глазом в мелкие цифры, шумно дыша через нос. — Твою мать, реально один в один. Чосо, ещё есть? Третья есть? — Пока я обнаружил только две, — Чосо спокойно перевернул следующий лист в стопке. — Погодите. Они начали перебирать плотную бумагу уже втроём, лихорадочно вытаскивая листы на лакированный пластик. Всего пять карточек. Все на номер 207. Даты въезда и выезда шли строго встык, день в день, без единого зазора. Один «человек» выезжал, и в ту же минуту заселялся следующий, и на всех пяти бланках стоял один и тот же длинный числовой код. — Проверь другие номера, — Наоя ткнул пальцем в соседнюю аккуратную пачку. — Живее. Может, эта херня просто штампует одинаковый код на всё подряд, потому что у неё фантазии не хватает? — Не штампует, — Юки уже перелистывала соседнюю стопку, её пальцы двигались быстро и точно. — Комнаты двести пять, двести шесть, двести восемь... Тут всё нормально. Цифры везде разные, как и должно быть. Эта аномалия привязана только к двести седьмому. Наоя замер, удерживая в руке веер из пяти карточек. Его левый глаз сощурился, а на бледном виске натянулась тонкая вена. Он бросил бланки обратно на стойку. — Это не баг барьера, — Наоя заговорил быстро, но явно поймал след. — Это было одно существо. Ну, проклятие. Торчало здесь годами, меняло рожи, косило под американцев, под местных, меняло имена, но документы... Документы оно переписать не догадалось. Оно просто клонировало один и тот же шаблон, потому что у этой твари не хватает соображалки понять, как устроена человеческая бюрократия. Для неё эти цифры — просто узор. Юки медленно выпрямилась, убирая руки в карманы, а раздражение на её лице окончательно сменилось хищным, сосредоточенным интересом. — Значит, наш «гость» никуда не уходил, — тихо подытожила она. — Нам необходимо вернуться в двести седьмой, — Чосо аккуратно собрал разбросанные карточки обратно в ровную стопку. — И проверить сам номер ещё раз. На этот раз тщательнее. То, что мы ищем, находится внутри этой комнаты. Они возвращались по длинному, стерильному коридору второго этажа в тягучем молчании. Всё новое великолепие сильно давило на нервы, а аромат душил настолько, что вдыхать лишний раз не хотелось. Дверь двести седьмого номера по-прежнему сияла свежей краской, а сломанный Наоей замок исчез, сменившись безупречной хромированной фурнитурой. Внутри комнаты ничего не изменилось. Те же задёрнутые бордовые портьеры, то же клетчатое покрывало, выверенное по линейке, и чистый стакан на тумбочке. Вторая зачистка номера не принесла вообще ничего. Юки залезла под кровать, проверила каждый шов на матрасе, едва не сорвала плинтуса, но стило в её руке оставалось холодным, а индикатор ровно горел зелёным. С каждым движением дышать становилось всё труднее. По телу разливалась странная тяжесть, словно одежда внезапно намокла и потяжелела в несколько раз. В висках стучала тупая, нудная боль. Никто из них не пробежал и километра, они не провели ни одного серьезного боя, но усталость ломала кости так, будто они разгружали вагоны. Вместе с этой слабостью в воздухе росло злое напряжение. Нервы были натянуты до предела, любой шорох заставлял зубы сжиматься до скрежета. Наоя окончательно сдался первым. Он бросил осматривать пустой шкаф, дошёл до кровати и тяжело, мешком рухнул на самый край матраса. Откинувшись назад, он упёрся ладонями в натянутое клетчатое покрывало и уставился в безупречно чистый белый потолок. Его лицо осунулось, под единственным открытым глазом залегли серые тени. — Всё, хорош, — выплюнул он, и его голос прозвучал на редкость вредно и сипло. — Это бесполезно. Мы занимаемся хернёй. Тут ничего нет. Мы просто сидим в банке, пока у нас мозги не закипят. Юки, стоявшая у окна, резко обернулась. Из-за дикой усталости её лицо казалось неестественно застывшим, а в глазах полыхнула такая неприкрытая, агрессивная злость. — Тогда встань и помоги мне, Зенин, — сухо ответила она, скрестив руки на груди. — А то мне кажется, что твоя «божественная скорость» работает только тогда, когда нужно красиво свалить от проблемы. — Моя техника работает нормально, — Наоя даже не поднял головы, продолжая смотреть в потолок, но его тон стал опасно тихим. — А вот твой Особый класс, похоже, просто дутый бренд. Стоишь и тупишь в стену. Впрочем, ничего нового. Стоило доверить тёлке серьёзную зачистку... Юки резко шагнула от портьеры. Её кулаки судорожно сжались, а пальцы побелели от едва сдерживаемого желания ударить союзника прямо по лицу. — У меня руки трясутся от злости на тебя, — процедила она, и голос теперь буквально сочился чистым ядом. — Ты пришёл сюда с готовым мнением, что все женщины — дуры, а ты — пуп земли, и теперь, когда реальность не соответствует твоим ожиданиям, ты просто сидишь и ноешь, вместо того чтобы думать. Твой клан вообще учил тебя хоть чему-то? Ты бы лучше свой член в руку взял и подрочил, может, тогда мозги прочистились бы, и ты вспомнил бы, что такое логическое мышление. Наоя опустил подбородок, и его левый глаз сузился. Он попытался привычно усмехнуться, но из-за навалившейся слабости эта маска вышла кривой, почти болезненной. — О, а ты, значит, эксперт по моему члену? — Наоя подался чуть вперёд, переходя на змеиный шёпот. — Хочешь познакомиться поближе? Могу устроить, только не здесь, а то Чосо будет неудобно смотреть, как ты на коленях передо мной ползаешь. Юки сделала ещё один шаг, тяжёлое, прерывистое дыхание, и обстановка в номере накалилась до предела. Ей стоило огромных усилий не активировать проклятую технику прямо внутри этой тесной коробки. Чосо, до этого молча стоявший у порога, тяжело вздохнул. Он медленно подошёл к кровати и, не спрашивая разрешения, опустился на матрас рядом с Наоей. Его плечи устало опустились, лицо казалось бледнее обычного. Чосо молчал, явно не имея ни сил, ни желания ввязываться в их бесконечный злой лай. Усаживаясь на податливую синтетику покрывала, он двигался чисто механически, и опущенная ладонь скользнула по ткани случайно, вскользь, коснувшись пальцев правой руки Наои. Наоя осёкся на полуслове. По телу, начиная от кончиков пальцев и до самого затылка, прокатилась ледяная волна. Это было похоже на то, как в удушливую летнюю жару тебе на шею вдруг выливают ковш колодезной воды. Тупая боль в висках мгновенно отступила. Тяжесть в груди, мешавшая дышать, растворилась, оставив после себя чистую, звенящую прохладу. Мысли, до этого путавшиеся от злости, в одну секунду встали на свои места. Это было слишком очевидное облегчение, чтобы списать его на случайность. Юки уже набрала в лёгкие воздуха, чтобы выдать Наое новую порцию оскорблений, но Зенин резко перебил её. — Стой. Заткнись на секунду, — его тон изменился настолько резко, что Юки действительно замерла с открытым ртом, Наоя повернул голову к Чосо. — Когда именно вы почувствовали слабость? В какой конкретно момент? Чосо медленно повернул к нему голову, нахмурившись от такой резкой смены чужого настроения. — Это произошло тогда, когда мы приняли решение разделиться на первом этаже, — он нахмурился, будто пытаясь уловить собственные ощущения. — Как только мы с Цукумо разошлись по разным крыльям здания, ощущение утомления начало нарастать. — Да, — Юки потёрла ноющий висок. — А что? Наоя не ответил ей. Он продолжал в упор смотреть на Чосо, и его пальцы, всё ещё соприкасавшиеся с чужой ладонью, едва заметно дрожали. — Ты… — Наоя сглотнул сухую слюну. — Ты сейчас что-то почувствовал? Когда коснулся меня. Тёмные зрачки Чосо расширились, когда он запоздало осознал собственное состояние, и он медленно опустил взгляд на их соприкасающиеся руки. — Да, — тихо, с глубоким удивлением произнёс он. — Тяжесть в теле уменьшилась. Это… необычно. Наоя резко развернулся всем корпусом, садясь на кровати и переводя лихорадочный взгляд на Юки. Вся его прежняя вредность испарилась, сменившись почти безумным азартом. — Сюда иди, — рыкнул он, протягивая к ней руку. — Что? — Юки недоверчиво прищурилась, не двигаясь с места. — Зенин, ты перегрелся? — Руку дай, шалава, — выплюнул Наоя, теряя последнее терпение. Не дожидаясь, пока она среагирует на оскорбление, он резко подался всем телом вперёд, практически слетая с кровати, и мёртвой хваткой вцепился пальцами в её запястье, пониже кожаного напульсника. Юки дёрнулась, готовая ударить его со всей силы, но так и застыла с занесённым кулаком. Эффект повторился. Тяжёлая, липкая гниль, которая последние полчаса душила её изнутри, мгновенно отхлынула через точку контакта. Воздух в комнате вдруг показался удивительно лёгким, а зрение вернуло прежнюю идеальную чёткость. Они стояли посреди стерильного персикового номера, намертво сцепившись руками, и оба отчётливо слышали, как в наступившей мёртвой тишине испуганно и часто стучат их собственные сердца. Ловушка проклятия наконец-то дала очевидную, осязаемую трещину. Наоя бесцеремонно, почти по-хозяйски, перехватил Юки за плечи. Его ладони жёстко скользнули вниз по её рукам до самых запястий, с силой сжимая пальцы. Он лихорадочно проверял, как чужое тело отзывается на этот жест. Облегчение пришло, но уже через секунду упёрлось в невидимый потолок. Сколько он ни давил на чужую кожу, сколько ни перебирал её пальцы, дальше дело не шло. Это была фиксация, глухая заморозка — ментальное плато, на котором тебя уже не затягивало в омут, но и на поверхность не выпускало. Раздражённо отпустив Цукумо, Наоя тут же переключился на Чосо. Он запустил пальцы в его просторный рукав, мёртвой хваткой вцепился в предплечье, а затем спустился к кисти, методично ощупывая каждый сустав, каждый миллиметр бледной ладони. Тот же чёртов тупик. Взбешённый этим половинчатым результатом, Зенин оттолкнулся от края матраса и принялся нервно мерить комнату шагами. Коробка номера по-прежнему держала их на коротком поводке. Наоя замер посреди комнаты, затаив дыхание и чутко прислушиваясь. За порогом двести седьмого стояла вакуумная, абсолютно мёртвая тишина. Он сделал несколько быстрых шагов наружу, покрутил головой в пустом персиковом коридоре и зашёл обратно. — Цц… — Наоя раздражённо цокнул языком, снова принимаясь расхаживать от лакированного шкафа до тумбочки. — Не работает. Стоит только разорвать контакт, как эта дрянь опять начинает давить. Юки замерла у зеркала. Её пальцы медленно тёрли подбородок, интенсивно массируя кожу, а устремлённый в пол взгляд не видел ничего, кроме собственных мыслей. Она долго молчала. Так долго, что Наоя успел раз пять пересечь комнату туда и обратно. Чосо на кровати тихо переменил позу: плавно подтянул колено к груди и обхватил его руками, стремясь казаться как можно незаметнее. Он подсознательно делал всё, чтобы не привлекать к себе внимания и не мешать Юки думать. Полукровка кожей чувствовал, что она находится на грани, она почти ухватила что-то критически важное, и сейчас нельзя было глупым шорохом спугнуть это озарение. Озарение, которое могло стоить им жизни, приди оно хоть на минуту позже. — Чосо, — негромко позвала Юки, отстраняя руку от лица, и Чосо поднял на неё взгляд. — У тебя есть соображения на этот счёт? — Телесный контакт, безусловно, разрушает изоляцию, которую навязывает нам этот барьер, — неуверенно произносит он, но говорит то, во что сам не верит, однако не может придумать ничего лучше. — Касание возвращает ясность восприятия. Однако вектор дальнейших действий мне неясен. Требуется ли от нас… большее осязание? Более интенсивный контакт? Юки замерла, пристально рассматривая бледное лицо, а затем перевела взгляд на его плотно сжатые губы. В её голове, привыкшей к самым безумным экспериментам с проклятой энергией, куски мозаики внезапно начали со свистом вставать на свои места. — Больший контакт, говоришь… — пробормотала она. Прежде чем кто-то успел хотя бы выдохнуть, Юки резко шагнула вперёд, одним слитным движением наклонилась к сидящему Чосо, перехватила ладонями его лицо за челюсть и плотно, безжалостно прижалась своими губами к его губам. Наоя от такой картины застыл прямо посреди шага. Его единственный открытый глаз вытаращился так, словно у него на глазах Цукумо только что сделала что-то абсолютно безумное. Он открыл рот, но не смог вытолкнуть ни единого звука, растеряв весь свой спесивый словарный запас. Чосо окаменел, его плечи судорожно дёрнулись, а под бледной кожей мгновенно, лавиной разлилась густая, тёмная краска. Скулы, шея и кончики ушей вспыхнули яростным багровым румянцем. Существо, созданное из чистой проклятой энергии и крови, никогда в жизни не сталкивалось ни с чем подобным. Юки отстранилась так же резко, как и поцеловала. Она даже не взглянула на пунцового Чосо, а сразу резко обернулась, сканируя взглядом пространство номера, а затем и открытый коридор за порогом. Там произошли изменения. Микроскопические, едва заметные глазу, но они были. В самом углу, у плинтуса, безупречная персиковая краска на долю секунды пошла грязной жидкой рябью. Сквозь неё мазнуло чернотой старой гнилой плесени и пахнуло сыростью, после чего стена снова затянулась стерильным глянцем. Идеальный ремонт мотеля на мгновение не выдержал давления. — Ну конечно, — Юки победно усмехнулась, и её глаза хищно блеснули. — Боже, какая банальщина. Парни, включайте мозги. Вспомните бланки. Эта тварь — не просто барьерный паразит. Она выводит людей на чёрную затяжную агрессию, выматывает их досуха внутри этой фальшивой коробки, чтобы потом… — она сделала паузу, выразительно взглянув на Наою. — Чтобы потом дать им суррогат разрядки. Сильный, полярный эмоциональный всплеск после долгой злости. Проклятие питается не гневом. Оно жрёт похоть и страсть. Самые грязные и сильные человеческие желания, которые обостряются до предела, когда люди заперты в тупике. Контакт ломает изоляцию, но обычного рукопожатия мало. Чтобы выжечь этот барьер к чертям, нам нужен мощный, концентрированный выброс интимной энергии. Причём не с этой тварью, а между собой. Наоя медленно перевёл взгляд с Юки на всё ещё багрового, дезориентированного Чосо, который сидел на кровати и пытался справиться с собственной кровеносной системой. До Зенина наконец дошёл смысл её слов. — Ну… — Наоя хрипло, фальшиво усмехнулся, пятясь к шкафу. — Не трахаться же нам тут втроём, в самом деле. — Вообще-то, — Юки повернулась к нему, скрестив руки на груди и абсолютно серьёзно приподняв бровь. — Это стратегически самая здравая идея для разрушения ядра барьера изнутри. Нам нужна полярная смена эмоций. — Да ни в жизнь! — Наою аж передёрнуло, он со злостью фыркнул и отвернулся, пряча дрожащие от возмущения пальцы в широкие рукава хакама. — Даже не думай, Цукумо. Хрен тебе. Никогда в жизни я на такое не подпишусь, тем более с тобой! Чосо, который к этому моменту наконец смог заставить своё сердце биться в нормальном ритме, перевёл растерянный, совершенно чистый взгляд с одного шамана на другого. В его голове, далёкой от современных двусмысленных терминов и постельного сленга, пазл упорно не желал складываться. — Простите, — глухо и непривычно тихо произнёс он, глядя на них снизу вверх. — О чём конкретно вы сейчас говорите? Я не вполне улавливаю суть вашей дальнейшей стратегии. — Ты сейчас прикалываешься? — Наоя приковал взгляд к бледному лицу, выискивая хотя бы намёк на издёвку. — Решил дурака включить, пока мы тут заживо дохнем? Не верю. Не может быть такого. — Я не прибегаю к притворству, — спокойно ответил Чосо. — Мне действительно совершенно не ясен смысл ваших высказываний. — Ладно, — Наоя нервно дёрнул краем повязки, чувствуя, как абсурдность происходящего начинает окончательно плавить ему мозг. — Давай с простого. Сколько тебе вообще лет, чучело? — Сто пятьдесят, — Чосо ровно сложил ладони на коленях. — Но, как я уже упоминал, большую часть этого срока я провёл внутри запечатанной пробирки. Моё воплощение в физическом, человеческом теле произошло всего несколько месяцев назад. У меня не было времени на изучение... — То есть ты вообще не отдупляешь, что мы сейчас обсуждали? — Наоя повысил голос, переходя на злой, свистящий шёпот. — Ты хоть понимаешь, о чём Цукумо тут толкует? — Нет, — Чосо качнул головой. — Если это знание является ключевым для реализации вашей стратегии, вам следует объяснить мне суть терминов. Я готов содействовать. Наоя со свистом выдохнул сквозь зубы. Он резко развернулся, подлетел к Юки, грубо ухватил её за плечо и дёрнул на себя, заставляя отойти к шкафу, подальше от кровати. — Ты совсем ебанулась, Цукумо? — зашипел он ей прямо в лицо. — Ты понимаешь, что творится? С нами в коробке сидит стопятидесятилетний девственник! Он святой, блять! Он вообще без понятия, что от него требуется, у него проводка сгорит, пока мы до дела дойдём! — Зенин судорожно сжал пальцы на ткани её куртки, подаваясь ещё ближе. — Весь твой гениальный план — полная херня, потому что это просто технически невозможно. И ладно Чосо... В какой-нибудь другой реальности, при других раскладах, я бы его ещё трахнул, чисто ради интереса. Но тебя? Тебя я точно трахать не буду, я к тебе под дулом пистолета не прикоснусь, меня от одного твоего вида воротит! Юки даже не попыталась убрать его руку со своего плеча, пристально и холодно разглядывала перекошенное лицо Наои, пока тот изливал желчь. Когда он наконец выдохся и замолчал, шумно дыша через нос, Цукумо упрямо прищурилась. — Зенин, полегче на поворотах, твоё нежное эго сейчас никого не волнует, — она сильным движением сбросила его ладонь со своего плеча и сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — А теперь включи свои тактические мозги. Тот факт, что он чист и ничего не знает нам только на руку, — она выразительно кивнула в сторону Чосо, который продолжал терпеливо ждать объяснений на краю матраса. — Нам нужен полярный эмоциональный взрыв, колоссальный выброс проклятой энергии, который перевернёт этот стерильный ремонт к чертям и выжжет ядро барьера. И то, что для него это будет первый, абсолютно дикий физический опыт в человеческом теле... Да от одного его шока этот мотель по швам треснет. Энергия будет втрое сильнее, понимаешь ты, гений? Так что отнесись к этому проще. Как к миссии. Переступи через свою гордость и работай с тем, что есть. Наоя раздражённо фыркнул, резко отвернувшись к двери и дёрнув плечом, словно сбрасывая с себя саму мысль о том, что ему приходится подчиняться логике Цукумо. Его челюсть сжалась так, что на скулах перекатились желваки. — Я сверху, — выплюнул он, даже не глядя на неё, и его голос прозвучал жёстко. — И это, блять, даже не обсуждается. — Да я на твоё место как-то и не претендовала, Зенин, — Юки снисходительно хмыкнула, вяло поведя плечом. — Успокойся. Наоя остался стоять у стены, скрестив руки на груди и уставившись мёртвым взглядом в одну точку на лакированной панели шкафа. Внутри него сейчас шла яростная борьба с самим собой, но прагматизм мага и инстинкт самосохранения медленно, но верно брали верх. Он молча пытался переварить и принять эту дикую, абсурдную реальность, в которой выживание зависело от группового перепихона в заброшенном мотеле. Юки вздохнула и повернулась обратно к кровати. Опустившись на корточки прямо перед сидящим Чосо, она положила локти на матрас, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Смотри, Чосо, — начала она, подбирая слова поконкретнее. — Человеческое тело устроено так, что в нём заложен сильный механизм размножения и получения удовольствия. Это называется сексом. Это очень близкий, интенсивный физический контакт между людьми, когда они… ну, соединяются телами. Физически. Чосо внимательно слушал, слегка наклонив голову. На его бледном лбу обозначилась глубокая складка. — В процессе происходит мощный выброс гормонов, — продолжала Юки, жестикулируя пальцами. — Все органы чувств перегружаются. Это может быть очень приятно, до умопомрачения, но одновременно довольно непривычно, шумно, а в первый раз, возможно, даже немного болезненно или дискомфортно. Но главное для нас — это полярный эмоциональный шок. Всплеск, который заставит твою проклятую энергию взлететь до небес. Чосо молчал около минуты, переваривая услышанное и раскладывая новые термины по полочкам своего логического восприятия. — Значит, это форма преднамеренной сенсорной перегрузки через физическое слияние? — уточнил он своим глуховатым, непривычно правильным языком. — Акт, призванный вызвать критический гормональный сдвиг в организме? — Ну… если формулировать так, то да, — Юки криво усмехнулась, оценив его специфическую терминологию. — Довольно точное описание. Чосо перевёл взгляд на Наою, который при этих словах лишь глубже зарылся подбородком в воротник, а затем снова посмотрел на Цукумо. — Вы уверены, что данный метод сработает? — спросил он ровно. — Проклятие действительно не выдержит этого… сдвига? — Другого выхода я просто не вижу, Чосо, — Юки вздохнула, и её лицо на секунду стало усталым. — Мой прибор мёртв, коридор растягивается, нас выматывают досуха. Если мы не ударим по ядру этой дряни её же оружием, мы отсюда просто не выйдем. Физически не сможем. — Я понял, — спокойно произнёс Чосо. — Я не имею принципиальных возражений, раз это необходимо для уничтожения врага. Однако я совершенно не осведомлён о технической стороне данного процесса. Поскольку у меня отсутствует подобный опыт, мне потребуется руководство. Вам придётся показать мне, как это делается на практике. — Я не уверен, что смогу, — глухо выдавил Наоя, сильнее прижимаясь спиной к лакированной створке шкафа. Вся эта ситуация выбивала почву у него из-под ног. Одно дело — привычные издёвки, грязные намёки или случайный перепихон в Киото ради сброса напряжения, но это... Это было дико, противоестественно и в корне неправильно. Сама мысль о том, что его загоняет в угол какая-то невидимая херня, заставляя подчиняться безумному плану Цукумо, вызывала у него глухой протест. — Это бред собачий, — Наоя дёрнул подбородком. — И вообще, с чего ты взяла, что этот твой «вариант» выигрышный? Мы просто опозоримся и потратим последние силы. Я не собираюсь участвовать в твоих больных экспериментах. Юки раздражённо цокнула языком и медленно выпрямилась, смерив его ледяным, презрительным взглядом сверху вниз. — Слушай сюда, Зенин, — жёстко отрезала она, и в её голосе не осталось ни капли прежнего дружелюбия. — Либо ты прямо сейчас перестаёшь ломаться как школьница перед выпускным, и мы отсюда выходим на своих двоих, либо мы все втроём сдохнем просто потому, что у мальчика включилось его капризное «не хочу». Мне плевать на твои душевные терзания. Слова Юки хлестнули по его гордости, но была в них правда. Лучше попробовать, чем не попробовать совсем. В добавок она, вроде, согласилась на его условия. — Наоя, — спокойно позвал Чосо, выдернув из размышлений. Зенин инстинктивно перевёл взгляд на кровать, с которой Чосо смотрел на него снизу вверх. Он явно воспринял слова Юки как прямое, чисто техническое руководство к действию. — Давай просто займемся сексом, — произнёс Чосо своим глубоким, глуховатым голосом. — Если это единственный способ уничтожить барьер, нет смысла откладывать. Эта фраза окончательно сломила внутреннее сопротивление Наои. В его голове что-то коротко замкнуло. Защитные барьеры его высокомерия рухнули, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Наоя молча смотрел на него, и его дыхание незаметно стало глубоким. Если быть честным перед самим собой... Чосо действительно был ему интересен. С тех самых пор, как у этого полупроклятого существа получилось вкатать его в бетон в их прошлом сражении, разрушив иллюзию абсолютного превосходства Наои, Зенин не мог выкинуть его из головы. Чосо интриговал его. Пугал, бесил, но притягивал с непреодолимой силой, и сейчас, разглядывая его в тусклом матовом свете номера, Наоя ловил себя на мысли, что внешность полукровки цепляла его эстетический радар. Эта неестественно белая, почти фарфоровая кожа, мягкие черты лица, тёмная полоса на переносице и длинные, небрежно собранные в два хвоста волосы... В этом существе было что-то дикое, опасное и одновременно притягательное. Гораздо более притягательное, чем всё, что Наоя видел до этого в душных залах поместья. Зенин медленно, шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Ладно, — процедил он, его голос вернул прежнюю, привычную для Юки колючую жёсткость. — Ладно, чёрт с вами. Но начнём с малого. Если я почувствую, что ничего не меняется, я выйду в коридор и буду ждать там, и пусть проклятие жрёт меня одного, но участвовать в вашем цирке не буду. — Я всё равно не очень представляю, что будет происходить, — Чосо пожимает плечами. — Поэтому делайте что хотите. Я просто буду... как это называется... подстраиваться. — Ну и отлично, — Юки шумно выдохнула, и её плечи наконец опустились, словно она сбросила тяжёлый, давивший на неё несколько часов груз. Теперь, когда решение было принято, когда все карты легли на стол и больше не нужно было тратить драгоценную проклятую энергию на пустые споры, внутри номера воцарилась совсем другая тишина. Тягучая, плотная, лишённая прежней ядовитой злости, но наполненная предчувствием неизбежного. Юки плавно скользнула в пространство между разведёнными коленями Чосо. Её руки поднялись, и ладони мягко, но уверенно легли на его скулы. Это прикосновение заставило Чосо инстинктивно замереть. Пальцы Юки были тёплыми, сухими и чуть шершавыми; от них едва заметно пахло дорожной пылью и металлом её стило. Этот живой, человеческий запах въелся в его обострившееся восприятие отчётливее любых теоретических объяснений. — Я не знаю, что нужно делать, — негромко, почти неразличимо выдохнул он. В этом тихом шёпоте проскользнуло то, чего Чосо никогда себе не позволял — мимолётная, почти детская беспомощность. Это было непривычно, пугающе, но вместе с тем приносило странное, несвойственное ему успокоение: больше не нужно было думать, просчитывать тактику и отвечать за чужие жизни. — А тебе и не нужно знать, — Юки плавно наклонилась к нему. Её губы коснулись его губ медленно, бережно, почти невесомо, совсем не так, как в прошлый раз. Она словно пробовала его на вкус, приучая к себе, считывая малейшие ответные реакции его тела. Чосо был другим, он не походил ни на кого, с кем Цукумо имела дело раньше, и эта первобытная, скрытая в нём природа пугала её почти так же сильно, как и невидимое проклятие за стенами номера. — Твоё дело — сидеть и чувствовать, — тихо добавила она, отстраняясь лишь на миллиметр. — Всё остальное мы сделаем сами. Наоя стоял чуть позади, и от этой картины внутри него закипала сложная, удушливая смесь эмоций. Это нельзя было назвать чистой яростью, ревностью или обычным клановым презрением, ведь походило это скорее на дикий, неконтролируемый коктейль, желанием, которое он отрицал так упорно, что теперь оно выламывало внутренние перегородки с удвоенной силой. Его кулаки, добела сжатые в рукавах, медленно разжались. Наоя сделал шаг вперёд, преодолевая разделявшее их расстояние, и оказался прямо за спиной полукровки. Отсюда он отчётливо видел, как Юки ласкает чужую шею, как её пальцы зарываются в тёмные волосы, и как Чосо, повинуясь инстинкту, слегка откидывает голову назад, полностью открывая горло и подставляясь под эти прикосновения. При созерцании этого абсолютно открытого, доверчивого жеста в голове рухнула последняя преграда. Наоя опустился на матрас позади Чосо. Его колени плотно упёрлись в податливую ткань покрывала по обе стороны от бёдер полукровки, сокращая дистанцию до минимума. Наоя протянул руки вперёд и уверенно положил ладони на его талию, обхватывая пальцами плотную ткань тёмной водолазки. Под его ладонями перекатывались жёсткие, натянутые как струны мышцы Чосо, которые с каждым глубоким вдохом начинали медленно, неохотно отпускать напряжение. Он целует Чосо в шею неловко и слишком резко, почти больно, потому что он совершенно не умеет быть нежным, он привык только брать, давить и доминировать во всём. Сейчас, когда он пытается проявить непривычную мягкость, его движения выходят корявыми и угловатыми, но Чосо не отстраняется, а наоборот, слегка поворачивает голову и послушно открывает доступ к коже. Это движение, такое простое и инстинктивное, заставляет сердце Наои пропустить удар, потому что он вдруг отчётливо понимает, что Чосо действительно хочет этих прикосновений, и хочет их не просто как технический способ выбраться из ловушки, а как проявление скрытой близости, о которой сам Наоя раньше боялся даже думать. В первые минуты всё идёт не так, потому что губы Юки кажутся слишком сухими, а дыхание Чосо мгновенно сбивается, стоит ей углубить поцелуй. Он совершенно не знает, куда девать руки, поэтому они просто висят вдоль тела безжизненными плетями, пока Юки сама не берёт его за запястья и не кладёт их себе на талию, без слов показывая, что прикасаться в ответ можно и нужно. Чосо, как послушный и прилежный ученик, осторожно сжимает её бёдра сквозь плотную ткань джинсов, и это неопытное, полное неуверенности движение вызывает у Юки мягкую улыбку, которую она прячет в его губах. Наоя со своей стороны чувствует, как тело Чосо постепенно расслабляется под его ладонями, как опускаются некогда напряжённые плечи, и позвонки, которые он медленно ощупывает пальцами сквозь ткань водолазки, перестают казаться каменными. Это расслабление постепенно передаётся ему самому, поэтому его поцелуи становятся мягче и глубже, он больше не кусает чужую шею, а бережно проводит по ней губами, оставляя влажные дорожки, и ловит себя на мысли, что этот процесс приносит ему подлинное удовольствие. Дело здесь не только в том, что их действия работают против проклятия, а просто в том, что Чосо действительно красив. Чосо всегда казался ему красивым, и сейчас, когда Наоя наконец может прикасаться к нему без повода, он осознаёт, что втайне желал этого момента гораздо дольше, чем готов был признаться самому себе. Юки не чувствует ни малейшего стеснения, потому что её тело вообще не привыкло стыдиться, а разум слишком занят холодным анализом ситуации, чтобы отвлекаться на ложную скромность. Она неохотно отстраняется от губ Чосо и смотрит на него сверху вниз, замечая внимательными глазами все физические изменения: его зрачки расширены до предела, дыхание участилось, а на бледных скулах проступил явственный розовый румянец. Эти признаки она умеет читать не хуже, чем показатели проклятой энергии, ведь полукровка постепенно втягивается и начинает понимать суть происходящего. Его тело отвечает на ласку быстрее сознания, и это именно то, что им нужно для спасения, поскольку дефицит контроля и нарастающая спонтанность делают проклятие, питающееся их отчуждённостью, уязвимым и слабым. — Видишь? — тихо шепчет она ему в самые губы, и её горячее дыхание касается кожи, вызывая крупную волну мурашек, которые мгновенно разбегаются от затылка до копчика. Чосо сильно вздрагивает, потому что это ощущение для него абсолютно ново, оно пугает и одновременно манит за собой. — Ничего сложного. Новое ощущение совершенно не имеет для Чосо названия, поскольку он никогда в жизни не испытывал ничего подобного, а его скудный в этой области словарный запас не позволяет подобрать точное определение происходящему с его телом. Когда тёплые руки крепко обхватывают его талию, а чужие губы мягко блуждают по шее, пока другие губы, настойчивые и мягкие, целуют, он окончательно перестаёт понимать, кому именно принадлежит каждое отдельное прикосновение. Он и не хочет этого знать, потому что сейчас это совершенно не важно, а важно лишь то, что его сердце бьётся намного чаще обычного, дышать становится всё труднее, а внизу живота медленно разливается странное тепло, которого он никогда прежде не замечал. Возможно, оно всегда скрывалось там, просто покорно дожидаясь своего часа, и теперь, когда он сидит на кровати, надёжно зажатый между двумя чужими телами, это тепло начинает стремительно расти и отчётливо пульсировать. Наоя отчётливо чувствует, как Чосо плавно подаётся назад и доверчиво прижимается спиной к его груди, и не может сдержать довольного, тяжёлого вздоха. Он прижимается к полукровке ещё плотнее, находит губами мочку его уха, обжигая бледную кожу своим горячим дыханием. — Твою мать, Чосо... — хрипло шепчет он прямо в раковину уха. — Сиди тихо, слышишь? Только попробуй сейчас отстраниться. Его ладони медленно скользят выше по чужим рёбрам к груди, откидывая полы светлого хаори и сминая плотную ткань водолазки. Он замирает там, где сердце Чосо бьётся пугающе часто и громко, улавливает этот безумный ритм. Юки неохотно отстраняется от губ Чосо ровно настолько, чтобы иметь возможность видеть его лицо, но её внимательный взгляд почти сразу скользит мимо, в сторону, туда, где за плотной бордовой шторой угадывается контур окна. Там, за стеклом, по-прежнему простирается фальшивый двор с фальшивыми уличными фонарями и такими же ненастоящими автомобилями, однако в её глазах присутствует острая сосредоточенность, которая всегда отличает хорошего исследователя от простого наблюдателя. Она чутко фиксирует любые изменения, произошедшие в пространстве, пока они целовались. Тёмное пятно на потолке, размером с ладонь, возникшее сразу после их первого поцелуя, теперь заметно уменьшилось до размеров мелкой монеты, а его края потеряли былую четкость, размываясь и тая, словно их кто-то аккуратно стёр влажной тряпкой. Насыщенный персиковый цвет стен, который ещё минуту назад казался идеально свежим, внезапно поблёк и потускнел, напоминая старую выцветшую фотографию, слишком долго пролежавшую под прямыми лучами солнца, а в самых углах, на стыках панелей, проступила едва заметная, тонкая паутина трещин. Навязчивый цветочный запах постепенно сменился совсем другим ароматом, нейтральным, стерильным и почти неощутимым. — Работает, — тихо шепчет она, и в её голосе звучит сдержанное торжество. Однако её радость остаётся приглушённой и почти усталой, поскольку праздновать победу ещё слишком рано. — Не сильно, но работает. Наш контакт действительно разрушает структуру иллюзии. Нужно продолжать. Стоило ей закончить фразу, как Наоя решает перехватить инициативу. Он уверенно кладёт ладонь на подбородок Чосо, заставляя его повернуть голову назад и к себе. Одновременно с этим Наоя бросает на Юки короткий, выразительный взгляд исподлобья, который без всяких слов заявляет о том, что теперь наступила его очередь. Юки принимает этот вызов абсолютно спокойно, она без лишних споров уступает Наое лицо полукровки и просто смещает фокус своего внимания чуть ниже. В следующий миг Наоя вовлекает Чосо в глубокий, требовательный поцелуй, почти грубо вминая свои губы в чужие и настойчиво толкаясь языком внутрь. Чосо не думает сопротивляться, он послушно открывается навстречу этой новой вспышке ощущений, окончательно принимая тот факт, что доверие сейчас является их единственным спасением. В это же время Юки переключается на шею Чосо, принимаясь исследовать бледную кожу с методичной тщательностью. Она медленно лижет, покусывает и слегка втягивает чувствительную кожу в рот, оставляя влажные следы, которые на прохладном воздухе номера мгновенно остывают. Чосо судорожно вздрагивает всем телом каждый раз, когда её горячее дыхание касается намокших участков, а из его горла вырывается сдавленный, глухой выдох, который он просто не успевает сдержать. Когда её язык размашисто и плавно скользит от самого основания шеи к мочке уха, Чосо не выдерживает и сильно выгибается в спине. Наоя мгновенно пользуется моментом: его ладони, до этого плотно лежавшие на чужих рёбрах, скользят выше, и пальцы без труда нащупывают соски сквозь тонкую ткань водолазки. Он сдавливает их, сначала аккуратно, а затем заметно сильнее, отчётливо чувствуя, как они мгновенно твердеют под его подушечками. Чосо на секунду полностью задерживает дыхание, после чего шумно выдыхает со стоном, глубокий звук вырывается на волю сам по себе. — Тебе нравится? — тихо спрашивает Наоя, и его низкий, заметно хриплый голос звучит прямо в губы Чосо. Зенин замер буквально в сантиметре от его лица, так что их горячее дыхание мгновенно смешивается, вынуждая их дышать одним общим воздухом, и это ощущение близости кажется почти таким же интимным, как и само слияние губ. — Скажи мне, Чосо. Нравится, когда тебя так трогают? Чосо ничего не отвечает словами, потому что его пересохшее горло сейчас занято исключительно тяжёлым пропусканием воздуха, и любой звук, который он попытался бы вытолкнуть наружу, неминуемо превратился бы в рваное мычание или откровенный стон. Он изо всех сил отчаянно пытается сохранить хотя бы видимость прежнего ментального контроля, вопреки тому, что его тело уже полностью контролируют двое опытных магов, прекрасно знающих своё дело, а сам он постепенно превращается в послушный и податливый инструмент в их руках. Юки в это время медленно скользит ладонями по его животу, отчетливо чувствуя пальцами, насколько тверды и напряжены рельефные мышцы пресса, которые судорожно сокращаются от каждого её прикосновения. Она замечает, как Чосо полностью задерживает дыхание, стоит ей надавить на кожу чуть сильнее, и это осознание абсолютной власти над чужим телом, понимание того, что его пульс, дыхание и внутреннее напряжение теперь беспрекословно подчиняются ей, вызывает в её груди мощную волну тепла, стремительно разливающуюся к низу живота. Цукумо внезапно ловит себя на мысли, что происходящее между ними перестало быть просто рабочей миссией или техническим способом выбраться из барьера, превратившись в нечто глубокое и притягательное, отчего отказываться сейчас было бы верхом глупости. Её пальцы постепенно добираются до нижнего края плотной водолазки, аккуратно поддевая трикотажную ткань, и в этот момент она бросает короткий вопросительный взгляд на Наою, беззвучно запрашивая его разрешения. Зенин согласно кивает, поскольку сам до безумия хочет наконец увидеть скрывающееся под одеждой тело, мечтает прикоснуться к живой коже голыми руками, а не к барьеру из ткани, чтобы лично почувствовать, как сильно вздрагивает Чосо от прямых прикосновений. Это томительное ожидание становится для Наои почти болезненным и совершенно невыносимым, поэтому он нетерпеливым жестом поторапливает Юки, и самостоятельно тянет светлое хаори с плеч вниз. Цумоко, едва заметно усмехнувшись краем губ, плавным движением тянет водолазку вверх, полностью оголяя чужой живот, грудь и плечи. Чосо нисколько не противится их действиям, а лишь доверчиво поднимает руки вверх, покорно помогая полностью снять с себя мешающую одежду. Комната внезапно перестает меняться, словно проклятие, отчетливо почувствовав, что его безупречная иллюзия дала серьёзную трещину, испуганно замерло в ожидании, не решаясь ни наступать, ни отступать дальше. Серый, унылый полусвет делает номер поразительно похожим на старую фотографию, которую слишком долго передержали в химическом растворе, отчего все цвета поблекли, но окончательно так и не исчезли, застряв где-то на самой границе между реальностью и полным забвением. Юки мимоходом замечает эту вынужденную остановку барьера краем глаза, но никак не комментирует её, потому что сейчас ей совершенно не до пустых разговоров, и её пальцы уже заняты молнией собственной куртки. Она плавно стягивает куртку с плеч, безразлично бросая вещь на пол, прямо туда, где в невидимой пыли уже валяется чья-то былая гордость. Следом за курткой летит и облегающий чёрный топ, который она снимает через голову одним привычным движением, отчего светлые волосы, наконец высвобожденные из плена, тяжёлыми прядями рассыпаются по обнажённым плечам. Она остаётся в одной лишь грубой джинсовой ткани снизу, а сверху не остаётся ничего, кроме гладкой тёплой кожи и открытой груди. Чосо, который до этого момента отчаянно пытался сохранять хотя бы видимость прежнего хладнокровия, мгновенно каменеет, и его расширенные тёмные глаза намертво упираются в её обнажённую грудь. Он физически не может заставить себя отвести взгляд, поскольку никогда прежде не видел женского тела так близко, настолько открыто и доступно, и его разум, на протяжении ста пятидесяти лет собиравший информацию о человеческом мире лишь по редким скудным крупицам, сейчас тщетно пытается обработать совершенно новое визуальное изображение. Его восприятие безнадёжно буксует, застревая на мельчайших физических деталях: на том, как блеклый полусвет ламп мягко ложится на округлости, как густые тени прячутся под грудью, и как соски, окрашенные чуть темнее остальной кожи, начинают медленно твердеть от легкой прохлады номера или от колоссального внутреннего напряжения. Это зрелище буквально гипнотизирует полукровку, полностью лишая его дара речи и всякой способности думать о чём-либо, кроме этих плавных живых форм, выглядящих одновременно хрупкими и невероятно сильными, созданными самой природой для того, чтобы навсегда приковывать к себе чужие взгляды. Наоя ясно чувствует, как его собственное внимание невольно переключается с обнажённой шеи Чосо на то, что только что открылось его взору прямо перед кроватью. Он не может сдержать короткого, почти беззвучного выдоха, поскольку Юки, вопреки всей его глубокой неприязни, вопреки всем их недавним ссорам и взаимным грязным оскорблениям, выглядит в этот серый миг так, словно она сошла с полотен старых европейских мастеров, где каждая плавная линия женского тела являлась подлинным гимном торжествующей жизни. Зенин ловит себя на предосудительной мысли, что его единственный открытый глаз завороженно скользит по её чётко очерченным ключицам, по глубокой ложбинке и по тому, как её ровный живот мерно поднимается и опускается с каждым глубоким вдохом. — Засмотрелись, мальчики? — негромко спрашивает Юки, и её голос звучит откровенно насмешливо. — Я всё понимаю, Чосо, тебе это простительно, ты такое впервые в жизни видишь. Но вот ты, Зенин, явно видал грудь и побольше, пока околачивался по своим киотским борделям. Наоя, мгновенно выведенный из завороженного ступора этим метким замечанием, резко вскидывает голову, и его лицо тут же возвращает себе привычное маскировочное холодное выражение. — Во-первых, я по борделям не шлялся, — его голос от возмущения становится на полтона выше, и он сам не замечает, как его ладонь, все еще лежащая на обнаженном плече сидящего впереди Чосо, невольно сжимается сильнее, словно он инстинктивно ищет осязаемую опору в этом споре. — Для подобных нужд у меня есть собственная квартира и достаточно тех, кто готов прийти туда по первому моему зову. А во-вторых, удивляться здесь совершенно нечему. Обычные женские прелести, ничего выдающегося я тут не вижу. — Обычные? — Юки насмешливо приподнимает одну бровь, и улыбка на губах становится ещё шире, потому что она прекрасно видит, как нагло и неумело Зенин сейчас врёт. Отчётливое понимание того, что она способна напрочь выбить его из привычного равновесия даже при условии, что он сидит перед ней полностью одетый, в то время как она сама и Чосо остаются только в штанах, доставляет ей почти физическое удовольствие, потому она показательно проводит ладонями по своей груди, сжимая мягкую кожу. — Ну-ну, утешай себя, наследничек. Тогда почему ты смотришь на эти самые прелести как заворожённый, Зенин? И хватку свою на плече Чосо ослабь, ты ему сейчас кожу сорвёшь от усердия. — Я не... — Наоя резко обрывает сам себя на полуслове, поскольку понимает, что не сможет закончить фразу, не скатившись в ещё более явную и глупую ложь. Это внезапное бессилие бесит его сильнее всего на свете, вынуждая судорожно сглотнуть. Он дёргано отводит взгляд в сторону, пытаясь изучать стыки панелей на лакированном шкафу, но уже через долю секунды упрямо возвращает его обратно к Юки, потому что физически не может заставить себя не смотреть на открывшееся зрелище. Это глубокое внутреннее противоречие буквально разрывает его изнутри, лишая логики и заставляя совершать импульсивные, почти детские поступки. Наоя подаётся вперёд, упираясь грудью в обнажённую спину Камо, и протягивает руку мимо его плеча к Юки. Его пальцы замирают всего в нескольких сантиметрах от её ключицы, и в этом внезапном колебании проступает вся его упрямая гордость, перемешанная с глубокой неуверенностью. Времени на привычные игры больше нет, и притворяться, будто он не хочет прикоснуться к открывшемуся зрелищу, сейчас стал бы только мертвец или законченный дурак, а Наоя не был ни тем, ни другим. — Можно? — тихо спрашивает он. Юки, уловив это изменение в его тоне, чувствует, как внутри неё что-то переворачивается. Наоя Зенин, который никогда в жизни ни о чём не просил, а только хладнокровно брал своё и распоряжался людьми, сейчас искренне ждёт её разрешения на простое прикосновение. — Можно, — тихо кивает она. Наоя наконец преодолевает оставшееся расстояние и касается её груди сначала осторожно, одними кончиками пальцев, словно панически боится обжечься о чужое тепло, а затем накрывает её всей своей большой горячей ладонью. Он хорошо чувствует пальцами, как под его рукой ровно, сильно и спокойно бьётся её сердце, и этот размеренный, уверенный ритм магом передаётся ему самому, мгновенно утихомиривая его собственный пульс, который только что готов был выскочить из груди. Он аккуратно, почти невесомо сжимает податливую кожу, и его большой палец находит сосок, начиная плавно и неторопливо поглаживать его. Чувствительная точка реагирует незамедлительно, стремительно твердея под его подушечкой, становясь упругой и горячей. Когда Наоя сжимает её чуть сильнее, Юки издаёт короткий, тихий выдох. Она на секунду прикрывает глаза, пытаясь совладать с мощным ощущением, которое лавиной разливается по её телу, заставляя мышцы сладко расслабляться, а дыхание становиться всё более частым. Чосо, зажатый между ними, неотрывно наблюдает за происходящим. Его взгляд лихорадочно перебегает с лица Наои на лицо Юки, с её обнажённой груди на чужую горячую ладонь, и он отчётливо чувствует, как его собственное тело начинает сокрушительно отвечать на эту картину. Тепло, скопившееся внизу живота, становится обжигающе горячим. Чтобы унять подступившую крупную дрожь, полукровка сильнее сжимает бёдра, но это не помогает, так как дрожь лишь усиливается, постепенно заполняя всё его существо. До Чосо медленно доходит, что это и есть то самое плотское желание, о котором он когда-то мимолётом читал, но никогда не испытывал лично. Оно пугает его своей дикостью и одновременно непреодолимо манит. Ему отчаянно хочется, чтобы его тоже трогали, гладили и сжимали точно так же. Из его приоткрытых губ вырывается неразборчивый, сдавленный звук. Услышав его, Юки открывает глаза и переводит на него тёплый, глубокий взгляд. Усмехнувшись каким-то своим мыслям, Юки плавно смещается. Ладонь Наои соскальзывает с её груди, когда Цукумо подаётся вперёд, сокращая и без того мизерное расстояние между ними. Её движения, текучие и по-кошачьи мягкие, заставляют Чосо ещё плотнее прижаться спиной к груди Зенина, пока сама Юки оказывается лицом к лицу с Наоей. В этом манёвре читается явная провокация, очередная злая проверка его границ, которые он так отчаянно пытается охранять, но которые под её напором рушатся одна за другой. Ладони Юки уверенно ложатся на щёки Наои. Короткие ногти слегка царапают его скулы, когда она мягко, но надёжно фиксирует его голову, не позволяя отвернуться. Её лицо оказывается в опасной, удушающей близости от его собственного. Их дыхание окончательно мешается, и Наоя в этом сером полусвете различает каждую её ресницу, крошечные морщинки в уголках глаз и золотистые блики в радужке. Она целует его резко, без малейшего предупреждения, с силой вминаясь своими губами в его губы с той же бесцеремонностью, с какой сам Наоя привык брать всё, что ему приглянётся. Этот поцелуй полностью лишён всякой нежности, поскольку выходит агрессивным, требовательным. Это прямое заявление о том, что она ни капли не боится его, не собирается церемониться с его статусом и вольна делать с ним всё, что посчитает нужным. Сейчас они союзники, но союзники, на ходу проверяющие чужую власть на прочность, и Юки искренне хочет увидеть, как далеко этот избалованный мальчик позволит зайти, прежде чем окончательно сломается. Но Наоя не ломается. Напротив, стоит её языку коснуться его губ, как он резко сжимает челюсти, намертво ловя её нижнюю губу в зубы. Он кусает её не до крови и не с целью покалечить, но достаточно ощутимо и резко. Юки коротко охает от неожиданности и слегка отстраняется, а в этом рваном звуке, вырвавшемся из её горла, мешается секундная боль, удивление и удовольствие, которое она никак не рассчитывала получить. — Руки, — глухо произносит он, и его сбитое, хриплое дыхание касается её лица. Наоя медленно облизывает губы, явственно ощущая на них чужой вкус, в котором смешиваются едва уловимые нотки её помады и чистой нагретой кожи. Он не пытается до конца разобраться в этих тонкостях, но этот вкус ему определённо нравится, пусть даже он никогда в жизни не признался бы в подобном вслух. — Не забывай, с кем имеешь дело, Цукумо. Я тебе не игрушка. — А кто сказал, что быть игрушкой обязательно плохо? — Юки аккуратно трогает кончиком языка место его недавнего укуса. Её нижняя губа слегка припухает и заманчиво краснеет, а на лице расцветает новая улыбка. — Я просто проверяю границы твоих возможностей, Зенин, и, судя по первому результату, готов ты действительно на многое. Чосо, который всё это время сидел между ними и молча наблюдал за их перепалкой с любопытством, наконец решает, что пассивное созерцание его больше не устраивает. Он хотел понять принцип работы этого сложного человеческого механизма, и теперь ему требуется личное участие. Полукровка медленно разворачивается на податливом матрасе, упираясь коленями в покрывало по обе стороны от бёдер Наои, и оказывается с ним лицом к лицу. Зенин всё ещё сидит перед ним полностью одетый, плотно застёгнутый на все пуговицы своей традиционной рубашки. Руки Чосо, действующие непривычно медленно и даже лениво, плавно поднимаются к чужому вороту. Он начинает аккуратно расстёгивать пуговицы одну за другой, совершенно не спеша и интуитивно понимая, что в этот момент любая торопливость может только навредить. Для него сейчас имеет колоссальное значение каждое мимолётное движение, каждый новый жест и каждый открывающийся миллиметр тёплой человеческой кожи. Плотная ткань рубашки медленно расходится в стороны, обнажая поджарую грудь Наои, его чётко очерченные ключицы, плечи и ровный живот. Чосо заворожённо разглядывает это сильное тело, которое прежде ему доводилось чувствовать исключительно в яростном бою, когда оно было наполнено стремительным движением, бешеной скоростью и чистой агрессией. Теперь, когда Наоя сидит абсолютно неподвижно и покорно открывается перед ними, его торс кажется совершенно иным. В нём больше нет качеств опасного оружия, ведь под взглядом находится нечто живое. Это неожиданное открытие заставляет сердце Чосо биться в разы быстрее, а его бледные пальцы начинают заметно подрагивать, когда он наконец касается ключиц Наои. Он медленно проводит подушечками пальцев по гладкой коже, отчётливо осязая твёрдую кость и частый, сильный пульс, который лихорадочно бьётся у самого основания шеи, там, где она плавно переходит в плечо. — Я хочу попробовать, — шёпотом произносит Чосо. Он пристально смотрит на Наою, спрашивая разрешения исключительно своим глубоким взглядом. Зенин сейчас парадоксально не находит в себе внутренних сил для отказа. Чосо смотрит на него с такой чистой надеждой, словно Наоя является единственным человеком во всей вселенной, способным подарить ему неизведанное ранее тепло. Руки Наои уверенно ложатся на бёдра Чосо, когда тот плавно переносит вес и садится прямо к нему на колени. Юки устраивается на матрасе рядом с ними, пододвигаясь вплотную, чтобы не упускать ни одной детали этого процесса. Горячие ладони Наои начинают медленно исследовать гладкую спину, бережно очерчивая пальцами рельефные мышцы и заставляя Чосо шумно выдохнуть от этого тесного контакта. Чосо склоняется над Наоей, стараясь в точности повторить все движения, которые он успел запомнить за последние минуты. Его губы нежно касаются шеи Зенина в том же самом месте, где Юки недавно целовала его самого. Чосо плавно проводит по горячей коже языком, отчётливо улавливая солоноватый привкус. Он целует острую ключицу и слегка втягивает кожу в рот, оставляя там розоватое багровое пятно. Его ладони, действующие пока неуверенно, но очень настойчиво, гладят грудь Наои. Вспоминая недавние ласки, Чосо аккуратно зажимает пальцами его сосок. Наоя издаёт сдавленный, прерывистый звук, который мгновенно даёт понять, что он находится на правильном пути. Наоя сильнее сжимает пальцы на его пояснице, активно вовлекая Чосо в ответное осязание, пока тот продолжает покрывать его плечи влажными дорожками поцелуев. Юки внимательно наблюдает за ними со своего места, и её глаза заметно темнеют, а дыхание становится всё более частым и рваным. Вид того, как неопытный и прежде невинный Чосо увлечённо учится ласкать партнёра, и как высокомерный, несгибаемый Зенин буквально тает под его губами, вызывает в её теле мощную пульсацию. Она плотно сжимает собственные бёдра, пытаясь унять нарастающее томление, которое с каждой секундой становится всё более требовательным. — Смотри, Зенин, — хрипло шепчет она. — У Чосо обнаружился самый настоящий природный талант. Может быть, мне стоит оставить вас вдвоём на пару часов, пока я схожу на заправку за кофе? — Иди ты... — судорожно выдыхает Наоя, и его голос окончательно срывается. В этот самый момент Чосо медленно проводит влажным языком по его чувствительному соску. Юки не дожидается, пока Наоя закончит фразу, которая и без того рассыпается на полуслове. Она решительно перехватывает его правую ладонь, которой он только что сжимал её грудь, и разворачивает её пальцами вверх. Затем без всякого разрешения или пауз для возможных возражений она уверенно кладёт его ладонь прямо на свой пах, где сквозь плотную джинсовую ткань отчётливо угадывается тепло. Наоя замирает на секунду, поскольку прикосновение к чужому телу через одежду ощущается совсем иначе, нежели простые поцелуи. Здесь нет места для привычной игры или двусмысленных намёков, как нет и малейшей возможности трусливо отступить или притвориться, будто это произошло случайно. Юки предъявляет ему прямое и безоговорочное требование, от которого он при всём желании не способен отказаться, ведь его пальцы уже инстинктивно сжались, а рука теперь подчиняется исключительно её воле. Он сильнее сжимает пальцы, чувствуя через джинсовую ткань ощутимую выпуклость лобка, исходящий от женского тела жар и внутреннюю пульсацию. Сначала он начинает тереть ткань совершенно неосознанно, подчиняясь первому импульсу её движения, но затем действует гораздо более целенаправленно. Его большой палец безошибочно находит место наибольшего натяжения, где угадывается чувствительная впадина, и настойчиво давит туда. Юки прерывисто выдыхает, её бёдра сами собой подаются вперёд навстречу его ладони, и этот живой, абсолютно неподдельный жест действует на Наою возбуждающе. Безмолвное проявление её страсти говорит о том, что она искренне хочет его прикосновений, и внезапное чувство безграничной власти над её телом опьяняет Зенина. — Пространство не изменилось, — глухо произносит он, пытаясь отвлечься от накатывающего удовольствия. В этот момент Чосо, воспользовавшись тем, что внимание Наои частично переключилось на Юки, окончательно стягивает с его рук и плеч мешающую рубашку. Ткань с тихим шорохом опускается на постель, оставляя Зенина полностью обнажённым по пояс. Его тело с чёткими рельефными линиями мышц и тонкими шрамами от прошлых жестоких ранений тускло подсвечивается мерцающими лампами, которые так и не вернули себе прежней яркости, застряв в своей половинной сумеречной фазе. Освободив его от остатков одежды, Чосо снова преданно приникает к его шее. Теперь, когда нежная кожа открыта полностью, он может без всяких помех целовать и покусывать её, действуя с тем же неторопливым упорством. Его влажный язык спускается ниже к ярёмной впадине, где сердце Наои бьётся настолько мощно, что лихорадочный пульс становится виден невооружённым глазом. Чувствуя, как его собственное существо отзывается на каждое движение, Зенин осознаёт, что находится на самой грани полной утери контроля. — Дальше что? — спрашивает он у Юки, и его голос окончательно срывается на полуслове. В этот самый момент Чосо медленно проводит зубами по его острой ключице, из-за чего по всему телу Наои пробегает мощная волна судорожной дрожи, которую он оказывается совершенно не в силах контролировать. Его пальцы, всё ещё покоящиеся на её паху, сжимаются заметно сильнее и почти до боли, так что он начинает тереть Юки через плотную ткань джинсов с той же лихорадочной интенсивностью, с какой Чосо вылизывает его шею. — Продолжать, — Юки смотрит на него строго сверху вниз. — Пространство вокруг нас перестало меняться только потому, что мы замерли на одном месте. Все эти поцелуи и взаимные прикосновения были лишь необходимым разогревом, Зенин, — она сама совершает движение бёдрами. — Проклятие успело адаптироваться к нашим прежним действиям и теперь застыло в ожидании, внимательно наблюдая за нами и выжидая момент, когда мы сдадимся или совершим нечто окончательно разрушительное для его структуры. Наоя даже не пытается спорить. Это обстоятельство становится, пожалуй, самым удивительным из всего, что случается в эту ночь, ведь Наоя Зенин привык спорить всегда, абсолютно со всеми и по любому возможному поводу. Он делает это даже в те моменты, когда внутренне полностью согласен с оппонентом или отчётливо понимает чужую правоту, поскольку яростный спор является его естественным способом существования и главным методом доказывать окружающим, что он сильнее, умнее и лучше всех остальных. Однако прямо сейчас он покорно молчит, и его единственный глаз неотрывно смотрит на Юки, изучая её лицо, обнажённую грудь и сильную руку, которая надёжно лежит поверх его собственной ладони, по-прежнему не позволяя ему убрать пальцы со своего паха. В этом глубоком молчании, в полном отсутствии его привычных высокомерных возражений и колких фраз чувствуется нечто особое, что Юки сразу же замечает. Чосо, возможно, тоже улавливает эту перемену, вопреки тому, что его лицо сейчас скрыто за плечом Зенина, а сам он продолжает методично вылизывать его шею, ни на секунду не поднимая головы. — Ладно, — произносит Наоя, и это короткое слово звучит так, словно он подписывает себе смертный приговор или, наоборот, долгожданное помилование. Он чувствует происходящее каждой клеткой своего тела, которое больше не сопротивляется, окончательно сдавшись и покорно пожелав того, чего ещё час назад отчаянно боялось и отрицало. — Ладно. Но ты будешь делать исключительно то, что я скажу. И никак иначе. — Договорились, — послушно кивает Юки, и её пальцы медленно разжимаются, полностью отпуская его руку. Она плавно откидывается назад, опираясь на свободную ладонь. Цукумо прекрасно понимает, что сейчас начинается самая сложная часть их замысла, и она искренне готова к этому, пусть даже подспудно испытывает легкий страх. Чосо, почувствовав завершение этого разговора, медленно отрывается от кожи Наои и пристально смотрит на него тёмными глазами с расширенными до предела зрачками, беззвучно задавая один единственный вопрос о том, что им делать теперь. Наоя встречается с этим чистым взглядом и чувствует, как его сердце мгновенно пропускает удар, а всё внутри переворачивается от отчетливого осознания того, что отступать им больше некуда. Впрочем, в эту секунду он понимает, что на самом деле и не хотел бежать. Наоя замирает на несколько секунд, и его единственный открытый глаз быстро бегает по лицам Юки и Чосо, по их обнажённым телам и по застывшей в половинчатом состоянии комнате, балансирующей между фальшивой иллюзией и пугающей реальностью. В этой короткой паузе он принимает окончательное решение, которое подспудно созревало в нём все последние полчаса или даже с того самого момента, как он впервые увидел Чосо у шлагбаума и невольно подумал, что этот сильный враг и опасный соперник определённо стоит того, чтобы ради него нарушить абсолютно все запреты, вековые правила и свою дурацкую гордость. Одним ловким и привычным движением пальцев он расстёгивает джинсы Юки, легко справляясь с металлической пуговицей и молнией. Зенин смотрит на узкую полоску живота, открывшуюся между расходящимися краями грубого денима, и едва заметный край белья. — Снимай, — негромко приказывает он. — И перебирайся к изголовью. Туда, где лежат подушки Юки, услышав это, изящно вскидывает одну бровь, а её губы мгновенно складываются в предвкушающую усмешку. Она совершенно не привыкла к тому, чтобы ей кто-то приказывал, особенно в столь интимной ситуации и особенно после того, как она сама только что диктовала все условия. Эта смена ролей происходит настолько стремительно, что её сознание едва успевает перестроиться. Ей безумно хочется узнать, что именно произойдёт дальше, а также вживую увидеть, на что по-настоящему способен этот высокомерный засранец, когда ему наконец предоставляют полную свободу действий. — Как скажешь, командир, — легко соглашается она. Юки стягивает с себя тяжёлые джинсы, плавно изгибаясь всем корпусом на матрасе. Это естественное и дразнящее движение заставляет Наою на долю секунды смущённо отвести свой взгляд в сторону. Её длинные сильные ноги с тугими мышцами полностью обнажаются вместе с округлыми бёдрами. Тёмная, почти чёрная ткань белья теперь плотно обтягивает лобок. Сейчас, когда между ними больше нет преграды, он видит все соблазнительные очертания гораздо чётче, и это внезапное зрелище окончательно сбивает Зенина с мысли, вынуждая его сделать затяжной глубокий вдох ради возвращения остатков самообладания. Юки аккуратно отползает назад к изголовью кровати, отчего мягкие подушки сминаются под её спиной, и садится, удобно прислонившись к стене. — Чосо, — Наоя медленно поворачивается к сидящему на его коленях парню. — Вставай на колени и локти, лицом прямо к Юки. Подвинься к ней как можно ближе, чтобы она могла без труда до тебя дотянуться в любой момент. И ты будешь беспрекословно делать всё, что она тебе скажет. Тебе ясно? Чосо, внимательно наблюдавший за тем, как Юки избавляется от одежды, а Наоя берёт на себя командование, покорно кивает. Каждое новое движение отзывается во всём его существе крупной дрожью, которую он никак не может проконтролировать. Он медленно переползает вперёд на коленях, совершая довольно неуклюжие движения, поскольку его тренированное тело привыкло исключительно к яростному бою, стремительной атаке или глухой защите. Сейчас оно оказывается в положении, которое он никогда не выбрал бы добровольно, и эта покорность вызывает внутри него странное, лихорадочное чувство, в котором стыд причудливо мешается с нарастающим возбуждением, разливающимся по венам горячей тягучей волной. Он послушно упирается локтями в матрас, отчего его лицо оказывается в опасной близости от обнажённых бёдер Юки и тёмной ткани её белья. Незнакомый интимный запах мгновенно ударяет ему в ноздри, заставляя сердце биться ещё чаще, из-за чего его дыхание становится рваным и почти паническим. — Он твой, — негромко произносит Наоя, кивая Юки. Его единственный открытый глаз заметно сужается, когда он пристально смотрит на неё, и в этом тяжёлом взгляде остро читается то, что он никогда не решился бы высказать обычными словами. Он беззвучно признаётся ей в вынужденном доверии, одновременно презирая себя за эту мимолётную слабость. Юки безошибочно считывает его сложную эмоцию и отвечает едва заметным, серьёзным кивком головы, поскольку прекрасно понимает, что сейчас абсолютно не время для привычных капризных игр или борьбы за власть. Перед ними стоит лишь одна чёткая задача, ради выполнения которой трое некогда чужих людей обязаны стать единым целым для общего выживания. — Чосо, — негромко зовёт она, протягивая ладонь к его лицу и мягко приподнимая пальцами за подбородок. — Открой ротик. Полукровка послушно подчиняется её приказу, приоткрывая губы и замирая в ожидании. Юки уверенно запускает два пальца в его влажный рот, сразу же ощущая подушечками сильный жар, исходящий изнутри. Она плавно продвигает пальцы чуть глубже и настойчиво придавливает его язык к нижнему нёбу, заставляя Чосо судорожно сглотнуть скопившуюся слюну и уставиться на неё круглыми от удивления глазами. — Слушай меня внимательно и запоминай, — приглушённо объясняет она, пока её пальцы продолжают мягко контролировать его рот, фиксируя язык в расслабленном состоянии. — Язык должен быть максимально мягким, тебе не нужно напрягать его или пытаться укусить меня. Сначала ты будешь просто плавно водить им по коже, слизывая влагу, а затем начнешь аккуратно задействовать губы. Ни в коем случае не торопись и не совершай резких движений, делай всё медленно и чутко лови мои реакции. Я сама буду направлять тебя, если что-то пойдёт не так. Она медленно извлекает свои влажные пальцы из его рта, оставляя на губах Чосо блестящий след, и многозначительно кивает ему, давая понять, что теоретическая часть окончена и теперь пришло время переходить к активным действиям. Чосо медленно поднимает голову, и его тёмные, широко раскрытые глаза упираются в лицо Юки. В них ярко отражается всё то сумасшедшее месиво чувств, которое он сейчас переживает, начиная от глубокой растерянности и страха до первобытного желания и полного непонимания происходящего. Чосо медленно наклоняется вперёд, и его влажный язык касается тёмной ткани её белья. Сначала он действует крайне неловко, задевая хлопковый край самым кончиком, но затем прижимается уже всей поверхностью. Под языком мгновенно ощущается концентрированное тепло и влага, а также тот самый вкус, который он совершенно не способен описать словами. Весь его богатый словарный запас, веками собиравшийся вокруг понятий проклятий, крови и смерти, оказывается абсолютно пустым, когда дело касается естественного запаха живого женского тела и солоновато-сладкого привкуса, который моментально въедается в рецепторы, оставляя после себя ощущение лёгкого хмельного опьянения. — Ниже, — хрипло командует Юки, и её голос заметно срывается на первом же слоге. Даже такое неумелое и робкое прикосновение мгновенно вызывает в её организме мощную ответную реакцию, которую она оказывается совершенно не в силах проконтролировать. Её бёдра инстинктивно сжимаются в тот самый миг, когда язык Чосо плавно скользит по натянутой ткани, безошибочно нащупывая место, где плоть становится наиболее чувствительной. Она слегка выгибается навстречу его лицу, еще глубже вжимаясь спиной в смятые подушки у изголовья. — Языком сильнее, — добавляет она, тяжело дыша и запуская пальцы в его тёмные, собранные в хвосты волосы. — Не бойся, ты меня не сломаешь. Наоя внимательно наблюдает за интимной сценой. Его взгляд медленно скользит по чужой спине, узким бёдрам и ягодицам, которые заметно напрягаются при каждом наклоне парня вперёд. Маг уверенно поднимает свои горячие ладони, до этого покоившиеся без дела, и плотно обхватывает Чосо за узкую талию. Он медленно проводит пальцами по его бокам, чутко фиксируя каждый позвонок, изгиб ребра и движение мышц, сокращающихся в такт ласкам. Наоя настойчиво надавливает ладонью на поясницу полукровки, заставляя его сильнее прогнуться в спине, и одновременно с этим слегка приподнимает его бёдра выше. — Приподнимись ещё немного, — негромко командует Зенин, направляя его движения. — Вот так. Молодец. Наоя одним плавным, но уверенным движением стягивает с Чосо штаны вместе с бельём. Плотная ткань послушно скользит по ногам и собирается тяжёлыми складками у самых колен, полностью обнажая нижнюю часть его тела. Оказавшись на открытом воздухе номера, Чосо вздрагивает, однако Зенин внезапно замирает на месте, поражённый увиденным. Кожа полукровки оказывается абсолютно гладкой, лишённой даже малейшего намёка на волосяной покров. В японской культуре подобная безупречная гладкость считается огромной редкостью даже среди молодых женщин, а встретить такое у взрослого мужчины кажется чем-то совершенно немыслимым. — Надо же, — удивлённо присвистывает Наоя, невольно проводя пальцами по нежной коже чужого бедра. — Цукумо, ты только посмотри на это. Он гладкий как шёлк. Девки кучу денег тратят ради такого эффекта. Юки, приподнявшись на подушках, с искренним любопытством переводит взгляд на обнажённые бёдра Чосо и удивлённо приподнимает брови. — Ахренеть, — усмехается она, мягко поглаживая парня по плечу. — Ни единого волоска. Чосо поднимает голову и, совершенно не понимая причины их столь бурного удивления, растерянно переводит взгляд с одного мага на другого. — У меня никогда в жизни не было волос на теле, — хрипло объясняет он, и его голос звучит искренне озадаченно. — Что именно вас так сильно удивляет в этом? Зенин лишь коротко усмехается в ответ на его наивность и опускается на колени прямо позади него. Его лицо оказывается на уровне копчика полукровки, открывая идеальный обзор на живое, тёплое и совершенно непривычное к ласкам тело. Наоя наклоняется вперёд, и его влажный язык аккуратно касается бледной кожи в том месте, где заканчивается позвоночник. Он медленно ведёт им вниз по ягодицам к сфинктеру. Почувствовав влажное прикосновение, Чосо издаёт глухой звук, поразительно похожий на сдавленный всхлип. Всё его существо мгновенно пронзает паника, мышцы судорожно сжимаются, и он инстинктивно пытается дёрнуться вперёд ради спасения. Однако Юки крепко удерживает его за затылок, ладони Наои надёжно фиксируют его бёдра, а сам он глубоко внутри понимает, что уже ни за что не хочет их остановки. Каждое новое движение шамана вызывает в нём дикий страх, который теперь неразрывно мешается с обжигающим плотским удовольствием. — Расслабься, — тихо шепчет Наоя прямо в чувствительную кожу, обжигая её своим горячим дыханием. Наоя снова и снова проходится влажным языком по податливому сфинктеру, действуя со вкусом, увлечённо и нарочито неторопливо. — Не дёргайся ты так, Чосо, — приглушённо произносит Юки, чья ладонь продолжает мягко, но уверенно фиксировать его затылок. — Наое нужно тебя как следует подготовить, иначе этот эгоистичный засранец тебя просто порвёт. Доверься его грязному опыту, расслабься и смотри только на меня. Чосо замирает, ловя её прямой взгляд, пока его дыхание становится всё более рваным и судорожным. Откровенные, полные привычной для этой парочки пошлости слова Юки парадоксальным образом помогают ему отвлечься от подступившей паники. Он заставляет своё тело расслабиться, насколько это вообще возможно, и сковавшие поясницу зажимы постепенно отступают под напором горячего и поразительно умелого языка Зенина. Прикосновения сзади приносят неожиданное острое облегчение, и парень, окончательно поддавшись накатившему удовольствию, снова увлечённо утыкается лицом в пах Юки. Теперь его движения становятся куда более смелыми, жадными и глубокими. Он со вкусом вылизывает потяжелевшую ткань её белья, полностью растворяясь в процессе и заставляя Цукумо шумно, прерывисто дышать от доставляемого ей наслаждения. Наоя, чутко уловив момент максимального расслабления партнёра, обильно смачивает собственные пальцы скопившейся слюной. Когда его первый длинный палец аккуратно касается самого входа и начинает медленно продвигаться внутрь, Чосо судорожно вздрагивает от нового незнакомого чувства, но послушно остаётся на месте. Он лишь сильнее сжимает пальцы на простыне, глубоко вдыхая носом прохладный воздух номера и инстинктивно подаваясь бёдрами назад, навстречу ласке. Юки зовёт Наою не голосом, а коротким, почти беззвучным движением губ. Её взгляд, скользнувший к дверному проёму, становится настолько острым и напряжённым, что Зенин чувствует этот немой призыв каждой клеткой своей спины. Все его мышцы мгновенно замирают в предчувствии скорой опасности. Он медленно поднимает голову от податливого тела полукровки, его язык нехотя отрывается от влажной кожи, а смоченные слюной пальцы застывают внутри прохода. Маг плавно отстраняется и смотрит туда же, куда направлен взор Цукумо. На самом пороге, посреди некогда идеального персикового коридора с ковровой дорожкой, стоит незнакомый человек. На первый взгляд это кажется самым обычным прохожим. Перед ними высится высокий европеец с густыми тёмными волосами, однако от одного его присутствия в воздухе разливается удушающая, первобытная жуть. Стоит Наое встретиться с ним прямым взглядом, как под бледной кожей незнакомца начинается жуткое, противоестественное шевеление. Его мышцы и хрящи приходят в хаотичное подкожное движение, плавно перестраиваясь и трансформируя овал лица, которое за считанные мгновения принимает чёткие азиатские черты. В ту же секунду Чосо тоже прерывает своё занятие, отрывается от паха Юки и бросает быстрый взор на дверной проём. Незнакомец переводит свои пустые глаза на Камо, из-за чего его лицо вновь судорожно меняет форму, а тёмные волосы от самых корней до кончиков стремительно блёкнут, на глазах окрашиваясь в светлый цвет. В этот момент к каждому из них приходит леденящее осознание того, что перед ними находится само проклятие, материализовавшееся в пространстве. Наоя аккуратно и без лишней спешки вытаскивает влажные пальцы из Чосо. В следующее мгновение шаман резко активирует свою проклятую технику. Пространство вокруг Зенина послушно разбивается на привычные кадры, и за ничтожную долю секунды он преодолевает разделяющее их расстояние, оказываясь вплотную к жуткому визитёру. Наоя уже замахивается для сокрушительного удара, вкладывая в кулак всю скопившуюся ярость, однако мужчина резко совершает шаг в сторону, буквально вжимаясь в деревянный косяк двери, и бесследно растворяется в нём за мгновение до столкновения. Наоя пролетает сквозь пустоту, влетает в коридор, его ноги скользят по ковровой дорожке, и он едва удерживает равновесие, чтобы не упасть, не растянуться на этом идеальном полу. — Твою мать! Его сорванный, хриплый голос в одно мгновение разрывает гнетущую тишину. Коридор оказывается совершенно пуст, проклятие бесследно исчезло. Вся его ярость, сила и безумная скорость оказываются бесполезными, будучи бездумно выплеснутыми в пустоту. Он лихорадочно оглядывается по сторонам. Его глаз, расширенный от смеси бешеного гнева и подступающего страха, фиксирует новые изменения в пространстве. Номер снова стал безупречным. Персиковые стены мгновенно вернули себе прежнюю сочную насыщенность, ковровая дорожка вновь кажется абсолютно новой и пушистой, а тёмное пятно на потолке исчезло без следа. Лампы больше не мигают, ровно горя на полную мощность. Этот внезапный возврат к исходному состоянию, ставшая очевидной демонстрация абсолютной власти проклятия, способного стереть весь их с трудом достигнутый прогресс одним лишь своим коротким появлением, заставляет Наою со всей силы ударить кулаком в стену. В идеальной штукатурке остается глубокая вмятина, которая, как он прекрасно понимает, затянется уже через минуту, стоит только проклятию этого захотеть. Он резко поворачивается к Юки и Чосо, тяжело дыша. — Что нам, блядь, делать? Его лицо сейчас перекошено той самой откровенной гримасой отчаяния, которую он никогда и ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе продемонстрировать при посторонних людях. Однако сейчас чужаков рядом нет, а остались лишь двое свидетелей, видевших его в самом уязвимом и интимном состоянии. Теперь нет никакого практического смысла притворяться, будто он полностью контролирует ситуацию, ведь он только что позорно промахнулся, позволив проклятию ускользнуть прямо у него из-под носа. Зенин делает короткую паузу, и его голос падает до опасного шёпота. — Оно смотрело на нас. Стояло и просто смотрело. Сколько по времени? Как долго? Что этой твари вообще от нас нужно? Чосо медленно меняет положение тела и садится на колени прямо на матрасе. Его бёдра по-прежнему остаются полностью обнажёнными, а спина сильно напряжена от остаточного шока после внезапного визита. Лицо полукровки, повёрнутое к тяжело дышащему Зенину, сохраняет относительное спокойствие. — Пусть смотрит, если хочет, — ровно и почти безразлично произносит он, но в этой пугающей невозмутимости кроется нечто жуткое, заставляющее Наою на секунду осечься. — Оно ведь не пытается нас коснуться или атаковать. Мы просто делаем то, что должны ради спасения. Тварь наблюдает, ну и что с того? — Ты совсем охренел? — Наоя делает яростный шаг обратно к кровати, и его пальцы судорожно сжимаются в кулаки. — Это существо способно в любой момент сожрать нас живьём. Пока мы тут увлечённо возимся и заняты друг другом, оно нападёт со спины, и мы даже не успеем активировать техники для защиты. Ты мечтаешь подохнуть с членом во рту или с членом в заднице? Юки, всё это время спокойно сидевшая у самого изголовья кровати и прислонившаяся спиной к подушкам, внимательно слушает их перепалку. Её лицо, ещё минуту назад выглядевшее полностью расслабленным и возбуждённым от близости, мгновенно становится предельно серьёзным и собранным. — Я не думаю, что в его планы входит прямая физическая атака, — спокойно произносит она. — Если бы эта тварь действительно планировала нас уничтожить, она бы ни за что не стала стоять на пороге и пассивно наблюдать. Проклятие нанесло бы удар в момент, когда мы находились в максимально уязвимых позах. Когда Чосо стоял на коленях, ты увлечённо занимался его подготовкой, а я фиксировала его голову. Это был идеальный тайминг для гарантированного убийства, но оно им не воспользовалось. Оно просто изучало нас. Возможно, ему интересен сам процесс, или же оно подпитывается не только нашей изоляцией, но и подступившим смущением, страхом быть увиденными. Или оно умышленно заставляет нас нервничать, чтобы мы сбились с ритма и начали совершать глупые ошибки. Она на секунду замолкает и медленно облизывает пересохшие губы. Её тяжёлый взгляд вновь устремляется к приоткрытому дверному проёму, где ещё мгновение назад материализовалась сама смерть, а теперь осталась лишь звенящая пустота и пугающая тишина. — Нам нужно понаблюдать за ним, — продолжает она, и её голос становится заметно твёрже и увереннее, поскольку осознание собственной правоты возвращает ей прежние силы. — Когда оно появится в следующий раз, мы обязаны быть наготове. Но сейчас мы должны оставаться вместе, продолжать и внимательно следить за тем, как именно он реагирует на наши действия. Если при нашем сближении иллюзия вновь начнёт разрушаться или существо станет отступать, значит, мы движемся в верном направлении. Если же нет, тогда станем искать другие выходы. Наоя внимательно слушает её, и его сбитое, рваное дыхание постепенно выравнивается. Юки озвучивает те самые здравые мысли, которые он и сам прекрасно понимает, но из-за вспышки ярости и подступившего страха просто не мог чётко сформулировать в своей голове. — Ладно, — выдыхает он устало, однако в этой короткой реплике отчётливо слышится согласие и принятие того факта, что его план с треском провалился, в то время как её расчёт имеет все шансы на успех. Высказав это, Наоя возвращается на кровать, проползая по матрасу ближе к замершим союзникам. Он мягко похлопывает Чосо по обнажённому бедру, привлекая к себе внимание застывшего в нерешительности парня. — Давай обратно, детка, — негромко произносит Зенин, отчего Юки тихонько по-доброму усмехается. — Продолжаем. Наоя аккуратно берётся за края его штанов, которые до этого путались тяжёлыми складками у колен, и окончательно стягивает их со щиколоток Чосо, небрежно отбрасывая в сторону к остальной одежде. После этого он бережно, но уверенно подталкивает полукровку за бёдра, помогая ему вновь принять прежнюю позу. Чосо послушно прогибается в пояснице, упираясь локтями в матрас и оказываясь лицом прямо перед Юки, которая выжидательно наблюдает за каждым их совместным действием. Чосо уверенно тянет плотную ткань её трусов вниз. Это движение, которое в самый первый раз казалось робким и неловким, сейчас становится намного твёрже. Он отчётливо понимает, что медлить в их положении нельзя, ведь любое промедление играет исключительно на руку проклятию. Его пальцы скользят по гладким бёдрам Юки, увлечённо стягивая тёмное бельё до колен, а затем и вовсе избавляя её от него. Цукумо слегка приподнимает таз, охотно помогая ему в этом процессе, и вот она уже сидит перед ним полностью обнажённая ниже пояса. Чосо видит то, чего никогда в жизни не наблюдал прежде, отчего его дыхание мгновенно перехватывает. Интимное место, которое он только что прилежно лизал через ткань, теперь полностью открыто перед ним. Оно выглядит совершенно иначе, чем он рисовал в своём воображении. Лоно кажется удивительно живым, влажным и мерно пульсирующим в такт её учащённому сердцебиению. Полукровка низко наклоняется, и его влажный язык касается уже не денима или хлопка, а нежной горячей кожи. Он слышит, как Юки шумно выдыхает, и этот тихий, почти беззвучный звук даёт ему чёткое понимание того, что он всё делает правильно. Чосо продолжает ласку, плавно водя языком по чувствительным складкам и крошечному бугорку, который его язык находит практически сразу, поскольку Юки сама слегка направляет его движения ладонью, покоящейся на его затылке. Когда он аккуратно втягивает этот горячий бугорок в рот, Юки издаёт глубокий звук, поразительно похожий на сдавленный всхлип. Её бёдра инстинктивно сжимаются, и она едва не срывается на громкий крик, но вовремя сдерживается. В этой идеальной персиковой комнате, где все звуки странно гаснут, крик прозвучал бы как явный вызов проклятию, а она не хочет рисковать. Ей хочется просто до конца чувствовать, как неумелый, но безумно старательный язык Чосо вылизывает её плоть, как он учится на ходу и запоминает каждую её микрореакцию, становясь лучше с каждой последующей секундой. Наоя, находящийся позади него, внимательно наблюдает за этой сценой, однако всё его основное внимание теперь сосредоточено исключительно на теле Чосо. Он так и не довёл дело до логического конца из-за того, что внезапное появление проклятия прервало его на полуслове. Теперь ему необходимо оперативно возобновить процесс, вернув то самое сладкое напряжение, влажность и податливость, которая только-только начала зарождаться в мышцах Чосо до сбоя иллюзии. Зенин опускается на колени прямо позади него на матрасе. Его пальцы, заново обильно смоченные слюной, осторожно касаются расслабленного сфинктера Чосо. Полукровка предсказуемо натягивается как струна, его ягодицы судорожно сжимаются, а спина выгибается ещё сильнее. Наоя понимает, что это уже не прежний панический страх, а чистый телесный рефлекс, естественная реакция организма на чужие прикосновения. Зная эти особенности, Наоя намеренно не торопится. Он ласково гладит Чосо по округлым ягодицам и внутренней стороне бёдер, бережно успокаивая его и заставляя расслабиться. Только когда излишнее мышечное напряжение окончательно спадает, он вновь аккуратно приставляет влажный палец ко входу и начинает медленно, очень медленно вводить его внутрь. Слюны определённо недостаточно, и Наоя прекрасно это понимает, но никакой искусственной смазки у них под рукой нет. Он вынужден добавлять влагу доступным способом, густо сплёвывая на собственные пальцы и вновь осторожно толкаясь внутрь Чосо. Это влажное, откровенно неприличное чавканье отчётливо раздаётся в замкнутом пространстве номера, причудливо смешиваясь с прерывистыми звуками, которые издаёт Юки. Собственное дыхание Зенина тоже становится всё более частым и тяжёлым, поскольку его первый, а затем и второй палец уже уверенно скользят глубоко внутри чужого тела. Он яро ощущает, насколько там горячо и тесно, чувствуя, как внутренние мышцы жадно сжимаются вокруг его фаланг. Наоя начинает плавно раздвигать пальцы в стороны, аккуратно растягивая нежные стенки и планомерно подготавливая партнёра к тому, что последует дальше. В какой-то момент его подушечки нащупывают внутри уплотнённый чувствительный бугорок, разительно отличающийся от остальной гладкой поверхности. Стоит шаману настойчиво надавить на эту точку, как Чосо, который до этой секунды вылизывал Юки, внезапно издаёт звук, которого Наоя не слышал от него никогда прежде. Это не обычный стон и даже не влажный всхлип, а нечто среднее, глубокое и сугубо горловое, вырвавшееся из самой глубины. Он судорожно дёргается всем телом, его ягодицы инстинктивно приподнимаются, и он пытается отчаянно отползти вперёд, однако Юки крепко фиксирует его за затылок, полностью лишая возможности сбежать. Девушка, внимательно наблюдающая за лицом Чосо, угадывает причину этой резкой реакции и бросает на Зенина короткий понимающий взгляд. — Нащупал простату? — негромко интересуется она, шумно выдыхая через нос. Наоя довольно скалится, испытывая чистый восторг от своей маленькой победы. — О да, — самодовольно отзывается он и намеренно давит на чувствительный бугорок с удвоенной силой. Ноги Чосо, упёршиеся коленями в матрас, заметно трясутся, а его дыхание превращается в панический рваный поток. Он утыкается лицом в бедро Юки и судорожно хрипит, едва различая собственные слова от подступившего к горлу безумного жара. — Хватит... Сделай… Что-нибудь… Наое совершенно всё равно, требует ли тот остановиться или, напротив, просит ускорить процесс, ведь перед его глазами разворачивается идеальная реакция чужого организма. Член Чосо, до этого остававшийся лишь полувозбуждённым, теперь наливается предельной сталью и плотно упирается в его собственный живот, пока из головки медленно сочится прозрачная капля смазки. Зенин искренне хочет довести его до безумной грани, мечтает увидеть полную утерю хвалёного контроля и лично прочувствовать, как это сильное тело безоговорочно сдаётся под его напором. Он заметно ускоряет темп, и вот уже три его пальца двигаются внутри Чосо, бережно растягивая проход, пока его свободная ладонь ласково поглаживает чужую спину ради успокоения. Наоя склоняется ниже к его бледной пояснице, обжигая кожу горячим дыханием. — Терпи, сейчас, — хрипло и тихо шепчет он, стараясь унять его дрожь. — Ты со всем справишься, детка. Слыша этот уверенный шёпот, Чосо постепенно перестаёт испуганно дёргаться. Его внутренние мышцы послушно расслабляются, позволяя шаману делать всё необходимое, поскольку он окончательно вверяет себя в чужие руки, находя в этом вынужденном соитии то хрупкое спасительное доверие, которого ему подсознательно не хватало всю его долгую и глубоко одинокую жизнь. Он чувствует, как его собственное тело яростно требует разрядки. Его член, туго зажатый плотной тканью традиционных штанов, пульсирует в такт сердцебиению. Маг резким движением извлекает влажные пальцы из тела Чосо, отчего тот издаёт глубокий выдох, полный мгновенного облегчения и сожаления. Зенин торопливо принимается развязывать и стягивать свои штаны. Возможно, невидимое проклятие за стеной прямо сейчас вновь пристально наблюдает за ними из сумеречной пустоты, но Наое в эту секунду абсолютно плевать на любые внешние угрозы, ведь он твёрдо намерен довести начатое до конца. Он полностью выпрямляется на коленях, ощущая, как его обнажённый торс мелко дрожит от напряжения, копившегося все последние минуты. Он смотрит на Чосо сверху вниз, разглядывая его плавную спину, ягодицы и побелевшие пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в измятую простыню. — Готов? — мягко произносит он, будто боится случайным резким звуком спугнуть хрупкое доверие. Чосо не отвечает сразу. Его дыхание по-прежнему сильно сбито, а лицо изначально повёрнуто к Юки, из-за чего Наоя не может видеть его мимику. Однако полукровка медленно и с явным усилием оборачивается через плечо, чтобы бросить затуманенный взгляд на замершего позади него мага. Чосо предполагает, что последует дальше, но не уверен в своих мыслях. — Наверное, да, — тихо произносит Чосо, и его голос мгновенно прерывается. В этот самый момент Юки ласково проводит теплыми пальцами по его щеке. Это неожиданное прикосновение, наполненное искренней заботой, заставляет парня ощутимо расслабиться, и он подаётся к её ладони, утыкаясь в неё щекой. — Цукумо, — Наоя поднимает на неё взгляд. — Придержи его. — он вновь переводит свой потемневший взор на Чосо и добавляет уже тише, обращаясь напрямую к нему. — Сначала может быть довольно неприятно или даже больно. Юки молча кивает в знак полного согласия. Её сильные ладони уверенно ложатся на подрагивающие плечи Чосо, плавно спускаются к предплечьям и надежно обхватывают его запястья. Она сжимает их не слишком сильно, но вполне достаточно для того, чтобы полукровка явственно чувствовал её непрерывное осязаемое присутствие. Её глубокое, размеренное дыхание мягко касается его макушки, когда она подаётся к нему ближе. Чосо жадно вдыхает воздух, прочно смешанный с естественным запахом кожи. Наоя наклоняется вперёд, и его ладонь опускается на собственный член. Он неторопливо проводит рукой по стволу, собирая остатки влаги и слюны, скопившейся после недавней подготовки Чосо, чтобы смазать кожу от самого основания до головки. Эти движения сейчас не доставляют ему привычного удовольствия, поскольку они являются лишь необходимостью. Он искренне не хочет причинять партнёру лишней боли, понимая неизбежность дискомфорта. Маг аккуратно приставляет разгорячённую головку к сфинктеру Чосо, который он только что растягивал пальцами. Хотя проход и стал заметно мягче, плоть полукровки инстинктивно сжимается намертво, стоит ей почувствовать новое, куда более массивное давление. Наоя пытается осторожно толкнуться вперёд, но натыкается на глухое сопротивление испуганных мышц. Спина Чосо мгновенно выгибается жёсткой дугой, а сам он до предела натягивается, полностью блокируя любое продвижение. Наоя вовремя останавливается, понимая, что при такой зажатости он просто покалечит партнёра. Ему приходится на секунду отстраниться, чтобы вернуть утерянную податливость. Наоя вновь обильно смачивает пальцы слюной и аккуратно вводит их обратно в тесное кольцо плоти, бережно возобновляя круговой массаж. Он настойчиво надавливает на простату, заставляя Чосо шумно выдохнуть и немного расслабить сведённые бёдра, пока его свободная ладонь плавно поглаживает чужую спину, успокаивая взбудораженное тело. Убедившись, что судорожный спазм окончательно отступил, Наоя предпринимает вторую попытку. В этот раз он действует невероятно медленно, продвигаясь внутрь буквально сантиметр за сантиметром. Как только головка наконец преодолевает упрямое сопротивление и частично проскальзывает во вход, Чосо от инородного вторжения резко подаётся всем корпусом вперёд. Он намертво утыкается лицом в мягкий живот сидящей перед ним Юки, полностью прекращая дышать от шока. Наоя издаёт рваный сухой выдох, в котором мешается сильное возбуждение и опасение быть слишком резким. Он крепко сжимает свободной ладонью подрагивающее бедро полукровки, продолжая бережно продвигаться дальше. — Тихо, тихо, — Наоя глухо и успокаивающе шепчет. — Я уже внутри. Он продолжает настойчиво продвигаться вглубь, и окружающее их пространство номера начинает едва заметно трансформироваться. Юки, непрерывно наблюдавшая за исказившимся лицом Чосо, краем глаза фиксирует долгожданные изменения. Безупречный персиковый цвет стен внезапно тускнеет на долю тона, а некогда пушистая ковровая дорожка в приоткрытом коридоре стремительно теряет свою былую новизну, становясь слегка истёртой и старой. Юки ласково гладит Чосо по голове, стараясь максимально переключить его внимание на себя и облегчить его страдания. Её чуткие пальцы аккуратно нащупывают тонкие резинки, стягивающие его волосы, и плавными движениями развязывают его привычные высокие хвостики. Тёмные пряди густой волной рассыпаются по его плечам и спине. Цукумо начинает осторожно прочёсывать их пальцами, бережно разделяя запутавшиеся узелки и зачёсывая волосы за уши, чтобы полностью открыть его исказившееся лицо, плотно зажмуренные глаза и искусанные до крови губы. Она умышленно начинает говорить много, мягко и практически непрерывно, пытаясь выстроить для его мечущегося сознания надёжную спасительную стену из звуков своего голоса. — Надо же, какие они у тебя шелковистые, Чосо, — негромко воркует она, наклоняясь к самому его уху и продолжая методично массировать его кожу головы. — Расскажешь мне потом, что ты вообще с ними делаешь? Каким таким секретным средством пользуешься, чтобы поддерживать их в таком идеальном состоянии, м? Подобная нежная забота и непрекращающаяся успокаивающая болтовня Юки действительно немного помогают полукровке заземлиться, однако боль всё равно остаётся мучительно высокой. Чосо судорожно стонет от нестерпимого разрывающего чувства, о котором его ранее честно предупреждал Зенин. Этот сдавленный горловой звук эхом разносится по номеру. Плотные внутренние мышцы отчаянно сопротивляются растяжению, а горячая кровь мощным потоком приливает к его шее и лицу, из-за чего дышать становится практически невозможно. Он с трудом размыкает зубы, сильнее утыкаясь лбом в живот девушки. — Мне больно... Наоя, очень больно. Наоя мгновенно замирает на месте, будучи погружённым в него примерно наполовину. Он отчётливо ощущает, как Чосо крупно подрагивает, как его проход неконтролируемо сжимается в паническом ритме, а дыхание превращается в прерывистые судорожные хрипы. Шаман на секунду теряется в нерешительности, не понимая, стоит ли ему полностью остановиться или же упрямо продолжить движение вперёд. Его рука сильнее сжимает поджарое бедро Чосо, пока сам он ищет немой поддержки у Цукумо. Юки ловит его растерянный взгляд и едва заметно кивает, безмолвно приказывая действовать дальше, но предельно аккуратно. Она вновь переводит всё внимание на полукровку, продолжая перебирать его мягкие распущенные волосы и ласково целовать его в лоб и вздрагивающие веки. — Чосо, ты огромный молодец, — продолжает шептать она, пока Наоя возобновляет едва заметное, миллиметровое продвижение внутрь. — Барьер рушится. Ещё совсем немного, и мы гарантированно выберемся из этой западни. Наоя намеренно не торопится, и это становится для него едва ли не самым тяжёлым испытанием во всей жизни. Его распалённое тело отчаянно требует стремительного движения, чёткого ритма и того самого финального толчка, который наконец отправит его за желанную грань, но он упрямо сдерживает собственные порывы. Зенин в очередной раз замирает и терпеливо ждёт, предоставляя Чосо необходимую возможность привыкнуть, приспособиться и перестать сжиматься с отчаянным упорством, словно от этого судорожного спазма напрямую зависит его выживание. Зенин приходится замирать всякий раз, когда Чосо испуганно натягивается, и возобновлять процесс только после полного спада мышечного сопротивления. Происходящее всё сильнее напоминает сложный танец, долгие переговоры или скрытую войну, где финальная победа гарантированно достаётся тому, кто лучше всех умеет выжидать. Он вновь густо сплёвывает на пальцы, аккуратно переносит влагу на основание своего члена, стараясь максимально смягчить и облегчить этот путь. Слюны становится всё больше, она лениво течёт по разгорячённому стволу, смешиваясь с каплями пота. Когда Чосо в очередной раз сильно напрягается, его внутренние мышцы сжимаются вокруг чужого члена с такой болезненной, почти выталкивающей силой, что Наоя вынужден крепко закусить губу ради сдерживания стона. Он послушно замирает на месте, позволяя партнёру благополучно переждать судорожную волну, и вскоре чётко чувствует, как упрямое сопротивление плоти постепенно уходит, уступая место поразительной податливости, влаге и нарастающему жару. Это глубинное тепло, ощущаемое сначала лишь самой головкой, а затем и по всей длине, стремительно становится сильнее и интенсивнее. Оно разительно отличается от обычной человеческой температуры тела, поскольку оказывается намного выше и буквально обжигает кожу. Наоя моментально осознаёт, что в дело невольно вмешивается техника Чосо, ведь его проклятая кровь стремительно нагревается. Организм полукровки воспринимает происходящее как прямую угрозу и пытается защитить себя единственным доступным ему способом. Чосо стремительно раскаляется изнутри, и этот неистовый жар, бегущий по его венам, концентрируется именно в точке их соприкосновения. Ощущение становится почти невыносимым, божественным и удивительно близким к тому самому идеалу, который Зенин, оказывается, безуспешно искал всю свою жизнь и никогда не находил в обычных людях. — Не останавливайся, — шепчет Юки, и её голос, тихий и успокаивающий, касается макушки Чосо. Она ласково гладит его по распущенным волосам, влажным щекам и шее, пока её тёплые сухие пальцы плавно скользят по лицу, аккуратно собирая капли слёз, которых он сам даже не замечал. — Ты прекрасно со всем справляешься. Дыши. Просто глубоко дыши. Чосо начинает дышать максимально размеренно и глубоко. Ровный внутренний ритм из постоянных вдохов и выдохов эффективно помогает ему совладать с паникой, вынуждая напряжённое тело окончательно принять всё происходящее. Он отчётливо чувствует, как безумный подкожный жар, который он до этого момента никак не мог обуздать, постепенно начинает утихать. Кипение крови не исчезает полностью, но становится куда менее обжигающим, вполне терпимым и со временем даже парадоксально приятным. Окружающее пространство резко тускнеет, причем происходит это совсем не так, как в прошлый раз, когда изменения казались едва заметными. Сейчас свет угасает ощутимо и грубо, словно кто-то невидимый резко повернул регулятор яркости до самого минимума. Персиковые стены в одно мгновение становятся серыми, ковровая дорожка в коридоре истончается на глазах, а лампы полностью перестают мерцать и практически гаснут. В номере остается лишь тусклое, болезненное жёлтое свечение, которое едва освещает их лица, обнажённые тела и плотно сплетённые в общем движении руки. Это зловещее затишье наглядно говорит магам о том, что они вплотную приблизились к критическому пределу, за которым следующий решительный шаг либо окончательно разрушит проклятую иллюзию, либо закрепит её в этой фазе. Юки, моментально заметив это затишье, сильнее сжимает ладонями плечи Чосо, крепко прижимая его к своему животу, и её голос звучит как непреклонный приказ. — Ещё, Зенин. Входи до самого конца. Сейчас или никогда. Наоя, услышав её жёсткое напутствие, больше не медлит ни секунды. Он резко подаётся всем тазом вперёд, совершая один мощный толчок на всю доступную длину. Чосо срывается на громкий, пронзительный вскрик, который в одночасье разрывает тишину комнаты. От этой внезапной острой вспышки боли его пальцы впиваются в простыню с такой неистовой силой, что плотная ткань начинает с треском рваться под его ногтями. Наоя замирает внутри него, тяжело и часто дыша, а после обхватывает Чосо свободной рукой со спины, запускает ладонь вперёд и начинает медленно, настойчиво поглаживать его натянутый, подрагивающий живот. Он плотно вжимается своим обнажённым торсом в его спину, бережно фиксируя бёдра полукровки. — Всё, детка, тихо, — хрипло выдыхает Наоя прямо в его шею, стараясь выровнять собственное бешеное дыхание. — Я полностью внутри. Расслабь задницу, пока она меня окончательно не перекусила. Чосо судорожно хватает ртом воздух, утыкается лицом в живот Юки и содрогаясь от двойной стимуляции. Внутри него вовсю бушует обжигающий кипяток его собственной проклятой крови, которая стремительно нагревается в ответ на такое глубокое вторжение. — Слишком... глубоко, — прерывисто хрипит он, едва различая слова от накатившего безумного жара. Наоя, оттолкнувшись под простыни, вновь выпрямляется. Тяжёлое рваное дыхание со свистом вырывается из груди, и он судорожно выдыхает, пока его низкий хриплый голос заметно дрожит от подступивших ощущений. — Какой же ты, сука, горячий... Юки, удерживающая Чосо за запястья, удивлённо приподнимает бровь от такого заявления и хрипло уточняет, шумно дыша ему в макушку: — В смысле горячий? — В прямом, Цукумо... — Зенин мотает головой, пытаясь совладать с накатывающим безумием, поскольку исходящий изнутри жар разогревает его рецепторы до предела. — Там кипяток. Меня плавит к хуям. Чосо, слыша их сбивчивые опьяняющие реплики, отчаянно пытается сосредоточить остатки угасающего разума на технике. Именно его проклятая энергия сейчас разогнала кровь по венам до экстремальной скорости, нагревая ткани изнутри в ответ на боль и шок. Он содрогается всем телом, судорожно сглатывает слюну и едва разборчиво хрипит. — Кровь... Я сейчас отменю. — Не вздумай, — резко отзывается Наоя, толкаясь ещё на пару миллиметров глубже и шумно втягивая носом воздух. — Оставь… Оставь всё как есть. Мне безумно нравится. Юки восхищённо усмехается, продолжая нежно перебирать шелковистые тёмные пряди полукровки и мягко прижимая его дрожащее тело к себе ещё крепче. — Чосо, ты просто удивительное создание, — шепчет она, увлечённо наблюдая за процессом. Наоя начинает медленно двигаться, выходя почти полностью и снова входя до самого основания. Каждое плотное скольжение внутри перегретой, пульсирующей плоти гулким эхом отдаётся в его позвоночнике, черепе и кончиках пальцев. Маг мёртвой хваткой сжимает бёдра Чосо, оставляя на бледной коже яркие красные отпечатки. Его дыхание становится всё более частым и прерывистым. Зенин постепенно теряет привычный хладнокровный контроль, он просто движется по наитию. Тело Чосо наконец перестаёт отчаянно сопротивляться, а исходящий изнутри нечеловеческий жар теперь не пугает шамана, а манит и затягивает, обещая запредельное наслаждение. Юки плавно сдвигается по подушкам чуть ниже, оказываясь лицом к лицу с тяжело дышащим проклятием. Она мягко ловит его подбородок, заставляя Чосо открыть затуманенные глаза и посмотреть прямо на неё. — Эй, посмотри на меня, сладкий, — горячо шепчет Юки прямо ему в губы, умышленно выводя его на разговор. — Чувствуешь, как он в тебе двигается? Распирает, да? — Да... — хрипло выдыхает Чосо, судорожно хватая ртом воздух и вздрагивая от очередного глубокого толчка сзади. — Глубоко... — Знаю, маленький, знаю, — пошло воркует Цукумо, плавно проводя большим пальцем по его искусанной нижней губе. — Тебе ведь нравится член внутри? Нравится, как Зенин тебя трахает? Скажи мне. — Н-нравится... — ломаясь, выдавливает из себя полукровка, и этот постыдный для него ответ тут же тонет в сдавленном, сочном стоне, когда Наоя умышленно задевает чувствительный бугорок простаты. — Юки... я сейчас... Позади них Наоя издаёт тихий, хриплый смешок. Весь этот грязный пиздёж Цукумо и откровенные, рваные признания Чосо заводят его до полного безумия, заставляя кровь бешено стучать в висках. — Цукумо, блядь, хорош болтать, — рвано хмыкает Зенин, ускоряя ритм и ещё сильнее вминая пальцы в горячие бёдра полукровки. — От твоих слов его задница сжимается так, что я сам сейчас кончу. Кончай его дразнить. Юки чувствует, как от этой грубой реплики и вида качающегося над Чосо мага её собственное лоно пронзает сильнейшая вспышка возбуждения. Ситуация заводит её до абсолютного предела, её тело горит от желания, требуя немедленного внимания. Она понимает, что неопытный Чосо физически не сможет ей помочь. Цукумо переводит свой потяжелевший, серый взгляд мимо плеча полукровки и смотрит прямо на Зенина. Её внимательные глаза скользят по его лицу, ловя взор его единственного открытого глаза, затуманенного чистой похотью. — Зенин, — Юки шумно, прерывисто выдыхает, не сводя глаз с того. — Мне-то когда перепадёт? Или ты так и будешь до утра наяривать, пока я тут с ума схожу от вашего вида? Наоя вскидывает голову, и его единственный открытый глаз, абсолютно дикий и затуманенный чистой, животной похотью, фокусируется на её лице. Он порочно скалится, на ходу грубо перехватывая Чосо за бёдра. Маг с силой разводит его ноги ещё шире, до предела раскрывая и без того беззащитное тело, и вонзается по самое основание, заставляя полукровку захлебнуться судорожным стоном. — Сосать будешь, Цукумо, — сорванным, грязным хрипом выплёвывает Наоя, сминая ладонями горячую, гладкую кожу чужих ягодиц. — На бабу у меня сейчас не поднимется. Мой стояк — только его заслуга. Я трахаю его, потому что хочу именно его, поняла? Ты здесь чисто для страховки и контроля. Юки пошло, громко смеётся, ничуть не задетая его откровенным хамством. Она плавно опускает ладони на Чосо, медленно оглаживая его мокрое от пота лицо, спускаясь пальцами к напряжённой шее, а затем к крепкой груди, увлечённо лаская соски и чувствуя, как судорожно сжимаются мышцы под её пальцами. — Слышал, сладкий? Можешь гордиться, — Цукумо наклоняется к самому лицу полукровки, ловя его рваное, паническое дыхание, и шепчет прямо в искусанные губы. — Столько лет строил из себя великого женоненавистника, а на девок у него, оказывается, просто хер никогда не стоял. Ради твоей задницы этот породистый мальчик готов на коленях ползать и скулить от восторга, — она поднимает потяжелевший взгляд обратно на Наою, её глаза блестят извращённым азартом. — Какая ирония, Зенин. Ну, что ты просто пидором оказался. Так какие тебе больше по вкусу? С такими карими глазами, как у нашего красавчика? Наоя замирает на секунду, и тело напрягается, а единственный открытый глаз впивается в лицо Цукумо с такой бешеной злостью, что у женщины на мгновение перехватывает дыхание. Сейчас эта ярость направлена прямо на неё, и выглядит по-настоящему жутко, но в то же время дико заводит, напоминая, что с этим породистым психопатом нужно играть осторожно, если вообще нужно играть. — Если ты, Цукумо, хоть одной живой душе об этом заикнёшься, — его голос падает до шёпота. — Я лично тебя придушу. Приду к тебе домой или найду на задании и размажу так, что даже собаки костей не соберут. Ты меня поняла? Её игривая улыбка становится более серьёзной и понимающей. Она медленно кивает, прекрасно осознавая, что Наоя сейчас ни разу не шутит и шутить не собирается. — Поняла, — примирительно, почти ласково отзывается она. — Расслабься, Зенин. Твоя маленькая тайна умрёт вместе со мной. А теперь, может, наконец займёшься делом? Чосо уже заждался. Наоя перестраивает геометрию их тел на измятом матрасе. Тяжёлая ладонь грубо ложится на бедро полукровки, настойчиво подталкивая его в сторону, и Чосо послушно заваливается на бок, укладываясь на левое бедро вплотную к Юки. Сама Цукумо в этот момент расслабленно раскидывается на спине, подложив руки под голову, и Чосо оказывается по правую руку от неё, практически вплотную прижатый своим горячим животом к её бедру. В момент этого разворота угол проникновения резко меняется. Наоя, остающийся позади Чосо, хрипло втягивает воздух сквозь зубы. Он поглубже вбивается коленями в матрас, плотно притираясь пахом к ягодицам Чосо, и его ствол уходит внутрь до самого упора, заставляя Камо судорожно выдохнуть Юки прямо в шею. — Не спать, — Наоя отвешивает Чосо хлёсткий шлепок по округлому бедру, заставляя того крупно вздрогнуть. — Поработай ртом. Лижи её. Давай. Чосо послушно подаётся чуть вниз, утыкаясь лицом прямо в обнажённую грудь Юки. Горячий, влажный язык принимается жадно и неторопливо оглаживать нежную кожу вокруг соска, сминая её губами и оставляя блестящие дорожки слюны. Юки шумно выдыхает, и её пальцы мгновенно зарываются в темные волосы полукровки. Наоя запускает свою свободную руку поверх поджарого бока Чосо, проскальзывая ладонью вниз, прямо к раскинутым бёдрам Юки. Его пальцы, без малейших прелюдий зарываются в изнывающее от долгого ожидания лоно. Шаман глубоко толкает указательный и средний пальцы внутрь её насквозь мокрой плоти. Одновременно с этим большим пальцем он жёстко, с нажимом придавливает набухший, пульсирующий клитор. В тишине полумёртвого номера разносится откровенное, сочное чавканье. Вопреки своей обычной эгоистичной манере, пальцами Наоя работает поразительно технично и умело. Он двигает кистью в ровном, издевательски быстром темпе, то толкая пальцы до упора, то слегка сгибая их внутри, подцепляя податливые стенки. Юки от такой точной и мощной стимуляции мгновенно теряет всякий контроль. Её глаза блаженно закатываются, а бёдра начинают судорожно подрагивать и ловить встречный ритм. — Блядь... Зенин... — Цукумо выгибается в пояснице, намертво впиваясь ногтями в плечо Чосо, пока тот увлечённо заглатывает её сосок. — Где ты... так наловчился, ублюдок? — Меньше трепись, Цукумо, — рвано хмыкает Наоя позади Чосо, совершая плавный, тягучий толчок бёдрами вперёд и поглубже проворачивая пальцы внутри женщины. Чосо между ними утробно стонет прямо в её горячую кожу. От этих грязных слов и бесстыдных ласк его проклятая кровь в жилах разгоняется до критического предела. Его тело вновь начинает стремительно раскаляться изнутри, передавая этот неистовый, почти обжигающий кипяток и члену Наои, и животу прижатой к нему Юки. Болезненно-сладкий жар плавит их остатки разума, заставляя серые стены мотеля вокруг них покрываться ещё более глубокими, сквозными трещинами. Юки ловит рваный, затуманенный взгляд Наои поверх плеча Чосо. Её ровное дыхание окончательно ломается, превращаясь в частые, постыдные всхлипы. — Зенин, сука... — Юки судорожно сжимает ноги, практически блокируя его ладонь своей промежностью. — Если ты сейчас... чуть сильнее надавишь... я кончу. Давай же. Наоя, ведомый эгоистичным порывом и окончательно снесённый с катушек её животными стонами, с глухим рыком полностью выскальзывает из Чосо. Он грубо перемахивает через него к Цукумо, чтобы без остатка утонуть в её экстазе. Они оба в одно мгновение полностью выпадают из реальности, сосредоточенные исключительно на своём грязном контакте. Чосо чувствует, как горячая плоть Наои резко покидает его тело, оставляя внутри зудящую, пугающую пустоту. В ту же секунду болезненный жёлтый свет в номере гаснет окончательно, в один миг погружая комнату в густую, удушливую тьму. Звуки яростной возни Юки и Наои где-то на другом конце матраса стремительно угасают, превращаясь в неразборчивый, глухой гул. Полукровка остаётся лежать на самом краю кровати, тяжело дыша. Техника, разогнавшая проклятую кровь до безумных температур в ответ на пережитый шок, безжалостно плавит сознание. Перед закрытыми глазами Чосо плывут цветные круги, а по влажным щекам непрерывно текут горячие слёзы, которые он даже не успевает слизывать с губ. Но дезориентированное подсознание сейчас фантомно жаждет вернуть суровое, собственническое тепло, которое только что дарило ему странное чувство безопасности. Наконец, из этой непроглядной тьмы, прямо у самого края матраса, к его бёдрам бесшумно прижимаются чужие ладони. Они кажутся удивительно прохладными, освежающе-холодными, приносящими мгновенное блаженное облегчение его раскалённому телу. Чосо инстинктивно выдыхает, когда эти пальцы уверенно сжимают его влажную кожу, бережно вминаясь точно в те самые красные отпечатки, что остались на его боках несколько минут назад. — Тихо, детка, — над самым ухом раздаётся знакомый, хриплый шёпот Наои. — Хватит с неё. Прохладные руки ласково, но настойчиво утягивают полукровку вниз. Чосо послушно сползает с измятых простыней на ворсистый ковёр, полностью доверяясь сильной хватке. Перегретый мозг соображает слишком туго, и Чосо абсолютно уверен, что взбешённый болтовнёй Цукумо маг решил забрать свой трофей подальше в темноту, чтобы трахнуть его без лишних свидетелей. Наоя плавно садится на колени прямо на ковёр, а затем тянет Чосо за собой, заставляя его перекинуть ноги через свои бёдра и устроиться сверху. Чосо смотрит на него мутным, застланным слезами взглядом. В этой болезненной желтоватой полутьме, едва пробивающейся сквозь опустившийся морок, он отчётливо видит точёные черты лица, светлые пряди и этот высокомерный изгиб губ. Полукровка шумно выдыхает, когда чужие пальцы собственнически зарываются в его распущенные волосы на затылке и с силой притягивают к себе. Наоя целует его глубоко, влажно, агрессивно вылизывая его рот изнутри, словно пытаясь забрать себе всю скопившуюся там влагу. Чосо безвольно обмякает в его руках, отвечая на этот напор и чувствуя, как прохладный чужой язык привносит каплю облегчения в его раскалённое нутро. Маг резко отстраняется, оставляя губы полукровки блестеть от слюны. Не теряя ни секунды, прохладные ладони спускаются к бёдрам Чосо, крепко обхватывают их и приподнимают его таз вверх. Наоя направляет свой сочащийся ствол во вход и одним уверенным движением насаживает Камо на себя до самого основания. Чосо вскрикивает, утыкаясь лбом в чужое плечо. Из-за изменившейся позы член вошёл под другим углом, вызывая новую вспышку боли, которая, впрочем, тут же сменяется странным, усыпляющим онемением. Зенин крепко, почти до хруста в рёбрах прижимает Чосо к своей груди, не давая двинуться, и принимается лихорадочно зацеловывать его шею, кусая нежную кожу. — Какой же ты послушный, когда тебя берут вот так, — горячо шепчет голос прямо ему в ухо, и в интонации сквозит неприкрытая похоть. — Сжимай меня сильнее, детка. Чосо слушает этот шёпот, улавливая знакомые развратные маркеры, но его сознание упрямо фиксирует, что на периферии восприятия что-то идёт не так. Дело даже не в слишком приторных словах. Постепенно полукровку начинают стремительно покидать силы. Внутренний жар его техники, который ещё минуту назад буквально выжигал вены, внезапно начинает тухнуть, сменяясь липким, мертвенным холодом, ползущим от паха вверх по позвоночнику. К горлу подступает тяжёлая, удушливая тошнота, от которой хочется немедленно согнуться пополам. Голова в один миг становится свинцовой, а перед глазами сгущается непроглядный чёрный туман. Чосо слабо содрогается всем корпусом, из последних сил цепляясь за прохладные плечи партнёра, и судорожно сглатывает горькую слюну. Он списывает эту внезапную, парализующую слабость и тошноту на дикое перенапряжение, усталость от непрерывного удержания барьера и этот сумасшедший температурный скачок. — Мне... плохо, — прерывисто выдавливает Чосо, утыкаясь лбом в плечо мага. Голос звучит совсем слабо, а пальцы, судорожно сжатые на чужих плечах, заметно подрагивают от накатывающей дурноты. — Наоя... тошнит. Зенин над его ухом лишь тихо, пошловато хмыкает, ни на секунду не сбавляя мерного, глубокого темпа и продолжая насаживать его таз на свой ствол. — Это от перегрева, детка, — вкрадчиво отшучивается он, ласково похлопывая полукровку по натянутому бедру. — Ты слишком сильно раскочегарил свою кровь. Расслабься, поймай мой ритм, и всё пройдёт. В этот момент тусклый, болезненно-жёлтый свет пару раз коротко мигает, со свистом пробивая густой морок. Вспышки чётко, до мельчайших деталей очерчивают блондинистые пряди, тонкий нос и знакомый, издевательский прищур парня. Пересиливая тошноту и нарастающую свинцовую слабость в мышцах, Чосо заставляет себя терпеть. Он до долей секунды помнит их общую цель: им нужно во что бы то ни стало завершить этот вынужденный ритуал, пробить фальшивые стены барьера. Полукровка делает глубокий, судорожный вдох, покорно поддаваясь чужим ладоням и сильнее зажимая прохладную плоть внутри себя. Но в следующую секунду из глубокой, непроглядной тьмы со стороны кровати раздаётся резкий, полный дикого, искреннего бешенства голос. — Это что ещё за хуйня?! Чосо крупно вздрагивает и замирает на чужих бёдрах. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление густого перегретого воздуха, поворачивает голову на звук. Там, у самого края матраса, в неровных отсветах мигающей лампы стоит Наоя Зенин. Ещё один, но взъерошенный, злой, с тяжело вздымающейся грудной клеткой. Маг смотрит прямо на них, и его пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Чосо переводит совершенно затуманенный взгляд с парня, который прямо сейчас находится внутри него, на парня, который стоит у кровати. Его измученный разум погружается в абсолютное, искреннее замешательство. Мысли путаются, двоятся от слабости, и он физически не может разгадать эту безумную загадку, беспомощно переводя взор с одного Наои на другого. В звенящей, оглушительной паузе, когда в комнате слышится лишь прерывистый, свистящий хрип взбешённого Зенина у кровати, пальцы Чосо рефлекторно сжимаются. Его подрагивающая ладонь, всё ещё лежащая на груди парня, на чьих бёдрах он сейчас сидит, судорожно впивается в гладкую бледную кожу, съезжая чуть ниже, прямо к левой стороне грудной клетки. Туда, где у любого живого человека, находящегося на пике сексуального возбуждения и физического напряжения, адреналин должен выталкивать сердце наружу сквозь рёбра. Но под подушечками пальцев Чосо обнаруживается лишь мертвенная, монолитная, пугающая пустота. Там нет абсолютно ничего. Ни единого, даже самого слабого или глухого удара, никакого встречного пульса, грудь под его рукой не совершает ни малейшего, даже едва заметного движения на вдохе и идеальные рёбра остаются статичными, словно высеченными из холодного камня. В ту же секунду до Чосо доходит весь ужас его положения. Жестокое, отрезвляющее осознание того, что его самым бессовестным образом обманули, наотмашь бьёт по остаткам его сознания, но предпринять что-либо уже поздно. Яд проклятия, который тварь всё это время непрерывно впрыскивала в его растерзанное нутро через интимный контакт, окончательно завершает свою грязную работу. Мышцы полукровки намертво сводит судорожным спазмом, начисто лишая его возможности хотя бы просто соскочить с чужого паха. Ноги почти отнимаются, превращаясь в чужеродный, непослушный груз. Юки, уже успевшая подскочить с измятой постели, мгновенно оценивает обстановку своим цепким взглядом. Она делает резкий шаг вперёд и её твёрдый, хлёсткий голос напрочь разрывает тишину: — Чосо, слезай с него! Это проклятие! Её отчётливый выкрик срабатывает как финальный, сокрушительный удар по иллюзии. Последние сомнения Чосо мгновенно рассыпаются в прах. Теперь он окончательно убеждается, что парень под ним — ненастоящий. Само проклятие, принявшее облик человека, прямо сейчас сидит внутри него и заживо сжирает его проклятую энергию. Реальный Наоя не терпит, когда беспардонно покушаются на то, что ему самому нравится, а уж тем более используют его собственное породистое лицо для каких-то мерзких игр. Зенин использует проекционную технику и за долю секунды, на своей предельной скорости, буквально телепортируется через разделяющее их пространство. Движения мага превращаются в смазанный, ломаный шлейф. Он материализуется в углу ковра практически мгновенно и с диким, яростным замахом вбивает кулак прямо в челюсть своей фальшивой копии. Однако, поскольку проклятая тварь уже успела знатно напитаться густой энергией Чосо, она не собирается принимать этот честный, открытый бой. В момент сокрушительного удара Наои фальшивое тело с глухим хлопком взрывается плотным, удушливым облаком серой штукатурки и известковой пыли. Тварь издаёт противный, булькающий смешок, который глухим эхом разносится по углам, и стремительно растворяется прямо в серых перекрытиях комнаты, окончательно уходя вглубь проклятого барьера. Чосо, лишившись фантомной опоры под собой, безвольно падает на колени на жёсткий ворсистый пол. В ту же секунду едва заметные трещины на персиковых стенах мотеля, которые Юки с таким трудом пробила своим недавним оргазмом, на глазах затягиваются новой, ещё более уродливой, толстой и безжизненной серой коркой. Воздух в номере мгновенно становится спёртым и тяжёлым, словно в склепе. Фальшивый барьер полностью обновился и укрепился за счёт украденных сил Чосо, нагло отбрасывая магов к почти начальной точке их вынужденного ритуала. Наоя тяжело дышит, его кулак, покрытый серой известковой пылью, всё ещё судорожно сжат. Он резко оборачивается к Цукумо. — Ну и что это за херня сейчас была, Цукумо? — Наоя зло выплёвывает слова, тяжело дыша и буравя женщину взглядом. — Твой хвалёный план только что развалился. Мы в глубокой заднице, поздравляю. — Заткнись, Зенин. Барьер обновился, потому что тварь сожрала его проклятую энергию, — жёстко осаживает его Юки, делая пару шагов вперёд по ковру и останавливаясь прямо над скорчившимся Камо. — Но это доказывает, что наша теория верна. Физическая близость, этот выплеск эмоций и гормонов — единственное, что бьёт по перекрытиям. Мой оргазм пустил трещины, а проклятие просто залатало их свежим материалом, который украло у Чосо. — И что ты предлагаешь? — Наоя криво усмехается, хотя в его голосе уже проскальзывает вынужденная готовность слушать. — Опять пальцы в тебя совать? Время поджимает, Цукумо. — В меня и не надо, — Цукумо резко качает головой, скрещивая руки на груди. — Нам нужно выбить из этой аномалии украденные силы, а для этого требуется двойной удар. Кровь из носу, но кончить сегодня должны и ты, и Чосо. Желательно одновременно. Мощный синхронный выброс энергии разнесёт барьер. Наоя переводит хмурый взгляд вниз, на Чосо, который всё ещё сидит на коленях, низко опустив голову. — Ты издеваешься? Посмотри на него, — Зенин кивает на полукровку. — Его тошнит, он едва дышит. Эта тварь накачала его каким-то дерьмом под завязку. Каким образом я должен довести его до оргазма в таком состоянии? Он же как бревно сейчас. — Мне плевать, как ты это сделаешь, Зенин, — отрезает Юки. — Трахни его жёстче, возьми в рот, заставь его кончить руками — делай что, блять, хочешь. Я буду охранять периметр. Если эта тварь сунется снова, я размажу её Гарудой. Твоя задача — довести дело до конца. Работай. Наоя грязно матерится сквозь зубы, но делает шаг вперёд. Он опускается на одно колено рядом с сидящим на полу полукровкой, грубо, но надёжно перехватывает его за подмышки и помогает Чосо приподняться, удерживая его вертикально на коленях. Чосо тяжело дрожит, его распущенные тёмные волосы спутались и закрывают лицо, а по бледной груди катится крупный пот. — Эй, — Наоя несильно встряхивает его за плечи, заставляя поднять голову. —Приходи в себя. Мне не улыбается сдохнуть в этом клоповнике из-за того, что ты расклеился. Чосо судорожно сглатывает, и его карие глаза, подёрнутые мутной пеленой, на секунду обретают былую осмысленность. Он тяжело опирается ладонями о колени Наои, его грудная клетка ходит ходуном, но в осанке внезапно просыпается гордая сила. — Эта тварь... совершила ошибку, — прерывисто, с трудом, но удивительно твёрдо хрипит Чосо, и на его покусанных губах проступает слабая, болезненная усмешка. — Она впрыснула яд в мою кровь. — И чему ты радуешься, идиот? — Наоя недовольно щурится, продолжая крепко фиксировать его бёдра своими руками. — Моя техника... Манипуляция кровью, — Чосо делает глубокий, свистящий вдох, и его тело под пальцами шамана начинает ощутимо напрягаться. — Мой организм... полностью контролирует состав крови. Я могу отделять инородные вещества. Мне нужна всего минута. Юки, уже вставшая спиной к ним у самого входа в номер и внимательно сканирующая серую стену, удовлетворенно хмыкает поверх плеча. — А он хорош. Зенин, дай ему минуту. Пусть очистится, и сразу приступай. Второго шанса у нас не будет. Чосо глубоко, со свистом вздыхает и медленно сводит ладони перед собой, концентрируя остатки проклятой энергии. Между его подрагивающими пальцами начинает стремительно сгущаться тяжёлая, тёмная влага. Жидкость мгновенно разрастается, превращаясь в крупный, тугой шар практически чёрного цвета. Техника Камо безупречно собирает и связывает каждую каплю чужеродного токсина, циркулировавшего по его венам. Наоя заворожённо, с неподдельным, жадным интересом наблюдает за этим процессом. Увиденное действительно поражает шамана до глубины души. Зенин прекрасно понимает, что окажись на месте Чосо он сам или Юки, они бы уже гарантированно сдохли от такого количества трупного проклятого яда внутри. Но прямо на его глазах Чосо творит невозможное, заставляя собственную кровеносную систему работать как идеальный фильтр. Чосо с трудом разводит руки, позволяя ядовитой скверне тяжёлым сгустком рухнуть на ворсистый ковёр, где она с шипением въедается в ткань, и блаженно, на всю грудь выдыхает. Липкий холод изнутри мгновенно исчезает, сменяясь привычным живым теплом. С этой грязной каплей вышел весь яд без остатка. Камо, утерев губы тыльной стороной ладони, наконец уверенно поднимает взгляд. Он готов продолжать. Наоя, всё ещё сидящий перед ним на коленях вплотную, оценивающе оглядывает вернувшегося в норму парня. Его ладонь ложится на поджарое бедро Чосо, медленно и собственнически поглаживая горячую кожу, поднимаясь к талии. — Раз ты снова в строю, давай без лишней возни, — хрипло и прямо говорит Зенин, заставляя Чосо раздвинуть колени чуть шире. — Рассказывай открыто, что тебе нравилось из того, что мы делали? От чего тебя сносит больше всего? Колись, мне нужно довести тебя до пика максимально быстро, чтобы мы разнесли этот клоповник к чертям. Чосо от такой запредельной, грубой прямоты заметно смущается. На его скулах проступает едва заметный румянец, а карие глаза на секунду испуганно мечутся по сторонам, но он вовремя вспоминает слова Юки о том, что от их эротического выплеска зависят их жизни. — Я... я плохо в этом разбираюсь, Наоя. Но когда ты входил резко и до самого конца... И когда давил на то место внутри было хорошо. Давай просто... Говори, что делать. Я подыграю. Наоя довольно скалится, такая покорность и готовность подчиняться его командам заводит шамана сильнее любых прелюдий. — Договорились, умница. Будешь делать ровно то, что я скажу, — рвано выдыхает Наоя, сильнее сжимая его бёдра. — Давай на кровать. Зенин поднимается на ноги сам и уверенным, собственническим жестом помогает Чосо перебраться обратно на измятый матрас. В это время Юки делает резкий выдох, концентрируя проклятую энергию. Из плотного сгустка силы в воздухе материализуется Гаруда. Змееподобный шикигами послушно взмывает вверх и начинает медленно, бесшумно кружить под самым потолком, страхуя Цукумо и сканируя комнату сверху. Сама Юки, не теряя бдительности, быстро подбирает с пола свои трусы и топ. Она неторопливо одевается, приводя себя в относительный порядок, после чего начинает размеренно ходить по номеру. Раненая, обиженная и трусливая тварь сейчас может выпрыгнуть абсолютно из любой щели. Наоя устраивается на матрасе рядом с Чосо. Его привычная властная манера никуда не исчезла, но в движениях, направленных на полукровку, теперь отчётливо читается несвойственная магу бережность. Увиденное на полу глубоко отпечаталось в его сознании. — Ложись на спину, — негромко, но требовательно командует Наоя, подталкивая Чосо за плечи к подушкам. Полукровка послушно откидывается назад, шумно выдыхая и раскидывая потемневшие волосы по простыне. Зенин пристраивается между его бёдер. Прежде чем продолжить, он перехватывает одну из объёмистых подушек, лежащих у изголовья, и аккуратно, но настойчиво подсовывает её под бёдра Чосо. Таз полукровки приподнимается, прогибая его в пояснице и идеально подставляя влажный вход под грядущие толчки. Наоя плавно разводит его длинные ноги в стороны, заставляя согнуть их в коленях и надёжно упереться стопами в измятый матрас. Прижавшись своим пахом к чужому бедру, Зенин обхватывает пальцами свой ствол и принимается издевательски, неторопливо дразнить партнёра. Он медленно водит горячей, сочащейся головкой по складкам у входа, оглаживает чувствительную промежность, слегка подталкивает внутрь, но в самую последнюю секунду намеренно оттягивает бёдра назад. Каждое такое скольжение заставляет Чосо судорожно вздрагивать. Его бёдра инстинктивно подаются за уходящим теплом, пытаясь поймать фантомное заполнение, но Наоя лишь порочно скалится, продолжая эту медленную, изнуряющую пытку. Зенин завороженно фиксирует каждую мелочь, пытаясь разгадать чужое тело. Он замечает, как от этой осознанной медлительности у Чосо прерывается дыхание, как сладостно подрагивают его ресницы и как его член, полностью опавший после леденящего кошмара с проклятием, теперь снова начинает медленно, толчками наливаться кровью, постепенно приобретая былую твёрдость. — Ну и как ты себя чувствуешь после своего маленького фокуса, а? — хмыкает Наоя, продолжая едва ощутимо мазать плотью по его паху, доводя полукровку до глухого рычания. — Твоя кровь вернулась в норму? Ну-ка, ответь мне. Нравится так? Или, может, мне вообще остановиться? Чосо судорожно сжимает пальцами простыню. Живой жар внутри разгорается с новой силой, выжигая остатки слабости, и эта бесконечная ласка без продолжения становится для него невыносимой. — Нет... — Чосо выгибается на подложенной подушке, и его карие глаза умоляюще смотрят на шамана. — Всё хорошо. Наоя... пожалуйста. Войди в меня. Хватит... Зенин довольно щурится, оценив масштаб его нетерпения. Он плавно, без малейшей грубости продвигает ствол внутрь всего на треть длины, давая узким мышцам Чосо время привыкнуть. — Готов он, надо же, — рвано выдыхает Зенин, и его свободная ладонь медленно ложится на низ живота Чосо, с лёгким нажимом поднимаясь выше, к груди. — Говори со мной, Камо. Рассказывай, что чувствуешь прямо сейчас, когда это действительно я внутри тебя, а не та серая сука. Узко-то как, блять... Пальцы Наои лениво поднимаются выше, мягко сминая крепкую грудь полукровки, оглаживая погрубевший сосок. Шаман ловит каждую ответную реакцию, и он чувствует, как под его ладонью сбивается ритм чужого сердца, как Чосо шумно сглатывает, и как его мышцы инстинктивно, судорожно сжимают ствол. Наоя продолжает двигаться на одну треть, издевательски медленно и плавно растягивая податливые стенки. Внутри Чосо всё ещё ощущается фантомное напряжение, и Зенин, чувствуя это, умышленно сдерживает свой привычный агрессивный напор. Чтобы окончательно заземлить партнёра в реальности и полностью исключить любой повторный обман проклятия, маг наклоняется ниже. Его горячее дыхание обжигает влажную кожу. Наоя принимается медленно, жадно вылизывать его шею, продвигаясь от ключиц к впадинке под челюстью, собирая губами солоноватые капли пота и оставляя после себя глубокие, влажные укусы. На бледной, почти прозрачной коже Чосо мгновенно расцветают яркие багровые отметины. Полукровка судорожно выдыхает, пытаясь откинуть голову назад на подушку и спрятать лицо за тёмными прядями, но Наоя не позволяет ему этого сделать. Зенин требовательно берёт Чосо за подбородок и с силой вздёргивает его голову вверх, фиксируя в одном положении, а после упирается свободной рукой в матрас, нависая сверху всем телом. — Смотри на меня, Камо, — низко, сдавленно приказывает Наоя. — Не смей отворачиваться. Чосо послушно распахивает глаза, шумно ловя ртом воздух. От этой близости и обжигающего взгляда внутри снова медленно затягивается узел возбуждения. Наоя умышленно глубоко погружает ствол, вырывая из лёгких партнёра сиплый стон и заставляя инстинктивно приподнять таз. — А теперь слушай сюда, — пальцы мага сильнее впиваются в чужой подбородок. — Мне нужно точно знать, когда тебя начнёт крыть по-настоящему. Ошибиться тут легко, но у тебя слишком приметная физиология, — Наоя делает короткий, резкий толчок бёдрами, заставляя Чосо надрывно, сладостно застонать, и тут же прижимается пальцами к его подрагивающей шее. — Как только ты приблизишься к пику, твоя проклятая кровь выдаст тебя с потрохами. У тебя вот здесь, под моей ладонью, вена начнёт херачить как сумасшедшая, — он опускает потяжелевший взгляд ниже, туда, где их тела плотно соприкасаются в паху, и его дыхание окончательно ломается. — А сам сожмёшься на моем члене. Как только поймаешь это ощущение — сразу говори мне. Понял? Не вздумай скрывать. Мы должны кончить вместе, иначе этот блядский цирк никогда не закончится. — Да… Хорошо… — сбивчиво, едва различимо соглашается Чосо, кивая головой на подложенной подушке настолько, насколько позволяют держащие его подбородок пальцы. Поняв, что Камо полностью принял его правила игры, Наоя медленно отпускает его лицо. Его ладонь соскальзывает ниже, по мокрой от пота шее, оглаживает ключицу и упирается в матрас рядом с плечом полукровки. Зенин делает глубокий, рваный вдох и резко ускоряет темп. Он перестаёт осторожничать и дразнить: его бёдра начинают ходить в ровном, мощном и бесстыдно глубоком ритме, с каждым новым толчком вбивая ствол до самого основания, сминая податливую подушку под тазом Чосо. Комната снова наполняется тяжёлыми, хлёсткими звуками соприкасающейся плоти и влажным чавканьем. Наоя наклоняется к самому уху полукровки, касаясь губами подрагивающей мочки и опаляя её горячим дыханием. — Блять, Камо... Какая же ты узкая тварь, а. Как ты вообще умудряешься так плотно меня обхватывать? Чосо судорожно втягивает воздух сквозь зубы, его пальцы намертво впиваются в простыни, а колени, согнутые в воздухе, начинают крупно дрожать от этой внезапной, сокрушительной глубины. Каждое грязное слово шамана, произнесённое прямо в ухо горячим шёпотом, бьёт по его восприятию не хуже физических толчков. — У меня крышу сносит, какой ты послушный, — продолжает изливать свою похоть Наоя, сильнее притираясь лобком к его промежности при каждом толчке. — Такой правильный, старший брат... а сам готов скулить от члена внутри. Сжимай сильнее, давай. Покажи мне, как тебе ахуенно. В этот момент мимо кровати, размеренно и плавно, в очередной раз проходит Юки. Гаруда продолжает наворачивать круги под потолком, то и дело задевая хвостом углы серого барьера. Сама Цукумо на мгновение замирает у изголовья постели. Опираясь ладонью о деревянную спинку, она внимательно оценивает эту невероятно эстетичную, пропитанную животной эротикой и лоснящуюся от пота картину. — Ух, мальчики... — Цумоко не выдерживает и негромко шутит с пошлой усмешкой. — Смотрю я на вас сейчас, и кажется мне, что вам обоим пора в порно сниматься. Серьёзно, такой шикарный потенциал пропадает в нашем загнивающем мире. Вы бы там миллионы делали. Наоя от этого комментария резко выпрямляется в пояснице, прогибаясь назад, но ни на долю секунды не сбавляет своего бешеного, яростного темпа. Маг на ходу перехватывает ноги Чосо, крепко, до белых костяшек сжимая его колени своими ладонями и разводя их ещё шире. Чосо от звуков её голоса чуть откидывает голову назад и с трудом приоткрывает веки, переводя мутный, застланный слезами взгляд на неё. Цукумо плавно наклоняется над постелью. Её лицо оказывается совсем близко, и она мягко опускает ладонь, медленно, успокаивающе проводя подушечками пальцев по его горячей, влажной от пота щеке. — Ну что, сладкий? — тихо, с вкрадчивой нежностью спрашивает Юки, продолжая ласкать его лицо. — Нравится тебе? — Да... — задавленно, почти бесшумно выдыхает полукровка, инстинктивно ластись щекой к её прохладным пальцам. Близость двух сильных магов, их запахи и осязаемое тепло окончательно вымывают из его головы все мысли. Цукумо едва заметно прищуривается, скользя взглядом по его искусанным губам, и качает головой. — Что-то ты какой-то тихий для парня, которого так увлечённо трахает наследник клана Зенин. Не стесняйся. Наоя, у которого от этой картины внутри взрывается целая бомба из чистой, концентрированной похоти, резко подаётся вперёд и совершает сильный толчок бёдрами до самого упора. Чосо от этого внезапного удара выгибается в пояснице, упираясь стопами в матрас, и из его горла вырывается громкий, надрывный, постыдный стон. — Н-нравится... — тяжело дыша, сквозь зубы повторяет полукровка, теряя остатки контроля. — Очень нравится... Юки умышленно и филигранно играет на самых тёмных фетишах Зенина. Она прекрасно видит, как этого чистоплюя и гордеца ломает от осознания того, что его грязное влечение к мужчине выставлено напоказ, и как сильно он сейчас пытается удержать бразды правления в своих руках. Наое становится невыносимо, смертельно тяжело сдерживать себя, а ведь он действительно хочет полностью контролировать эту ситуацию от и до. — Цукумо, рот закрой и за стенами смотри, а не кастинги тут устраивай! — злобно, срывая голос на хрип, огрызается Наоя, делая три мощнейших, хлёстких толчка подряд, от которых Чосо надрывно, громко стонет в потолок. — Убери от него свои руки, твоя помощь нам сейчас вообще нахуй не нужна! Назад сдай и не отсвечивай! Юки лишь пошло, громко смеётся в ответ на его яростную тираду. Её откровенно забавляет, как легко ей удалось всколыхнуть спокойствие Зенина. Она демонстративно поднимает ладони вверх, медленно убирая пальцы от влажной щеки полукровки, и делает несколько шагов назад, растворяясь в полумраке у периметра. Наоя тяжело, рвано дышит, провожая её взглядом, а затем снова полностью переключается на парня под собой. Градус возбуждения в комнате накаляется до предела, но серые стены барьера всё ещё давят со всех сторон, напоминая, что они всё ещё в ловушке. Чтобы ускорить процесс и выжать из этого ритуала максимальный выброс энергии, Наоя наклоняется к самому лицу полукровки. — Слышишь меня? — хрипит Зенин, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от головы Чосо и ловя его плывущий взгляд. — Включай свою технику, Камо. Разогревайся. Мне нужен твой жар, от которого стены трещали в первый раз. Чосо, чей разум уже наполовину оплавлен чистым удовольствием, послушно и судорожно кивает. Он делает глубокий, свистящий вдох и разгоняет клетки крови внутри. Манипуляция кровью отзывается мгновенно, полукровка сознательно заставляет свои вены пульсировать в безумном, ускоренном темпе. Его сердце делает мощный толчок, разгоняя проклятую энергию по всему организму, и по телу Чосо прокатывается волна нечеловеческого жара. Кожа Камо стремительно темнеет, покрываясь ярким, лихорадочным румянцем, а изнутри начинает исходить тот самый обжигающий жар. Наоя чувствует этот резкий скачок температуры всем своим стволом. Горячие, перегретые мышцы Чосо обхватывают его член с новой силой, заставляя мага едва ли не в голос застонать от этой изнуряющей узкой хватки. Такая, оказывается, полезная техника Чосо действует на него как самый мощный допинг, начисто стирая остатки хладнокровия. Маг резко меняет позицию: он немного подаётся корпусом назад, меняя угол проникновения, и перехватывает бёдра Чосо, фиксируя подушку под его тазом ещё надёжнее. Наоя возобновляет движения, но теперь каждый его выпад становится прицельным. Он входит до основания, глубоко и безжалостно, и на каждом толчке целенаправленно вбивается прямо в чувствительный, набухший бугорок простаты. Этот неистовый внутренний жар в сочетании с идеальной, выверенной стимуляцией изнутри мгновенно доводит Чосо до абсолютного, дикого исступления. Полукровку прошибает мощнейшая электрическая судорога. Его длинные ноги, согнутые в коленях, начинают мелко, непрерывно дрожать, а пальцы рук намертво, до побелевших костяшек впиваются в измятый матрас. Из его приоткрытого, искусанного рта один за другим вырываются громкие, рваные, бесстыдные стоны, которые он больше физически не способен сдерживать. Чосо полностью теряет контроль над собственным телом. Он больше не думает о барьере, о Юки, о своей гордости — всё его существо превращается в одну сплошную, оголённую струю раскалённого экстаза, которая подчиняется исключительно мощным, властным толчкам Наои, методично вколачивающего его в постель. Наоя жадно фиксирует каждый маркер, который так подробно расписал всего пару минут назад. Единственный глаз мага горит торжеством: сонная вена на шее Чосо бешено, исступлённо бьётся прямо под его потяжелевшим взглядом, а раскалённые внутренние мышцы сжимаются до предела, буквально выжимая из Зенина остатки здравого сознания. Камо выгибается на подушках всем телом, его член исходит обильной смазкой, и полукровка надрывно, сквозь зубы хрипит. — Наоя... я всё... сейчас... Но сам Зенин отчётливо понимает, что его собственное тело ещё не подобралось к этой критической черте. Ему нужно ещё немного времени, ещё пара десятков сокрушительных толчков, чтобы их пики совпали идеально, иначе синхронного выброса энергии для разрушения барьера просто не случится. Наоя действует мгновенно и жёстко. На самом пике чужого экстаза он намертво тормозит свои бёдра, резко вдавливаясь до самого основания и прижимаясь всем своим тяжёлым, лоснящимся от пота телом к груди Чосо. Он буквально фиксирует полукровку на матрасе, блокируя любые его попытки сдвинуться или податься навстречу. — Нет! Тормози! — яростно рявкает Зенин прямо в его искусанные губы, и его пальцы до боли впиваются в бёдра Камо. — Не смей кончать без меня, терпи, сука! Чосо впадает в настоящую панику. Находясь в полубессознательном состоянии от разрывающего его оргазма, он физически, на уровне биологии понимает, что остановиться уже невозможно. Наоя требует от него невозможного. И тогда в его перегруженном экстазом мозгу на чистых инстинктах мага вспыхивает гениальное, безумное решение. Манипуляция кровью. Чосо судорожно цепляется за остатки своей проклятой техники. Вместо того чтобы пустить импульс на расслабление, он направляет всю ментальную концентрацию на сосуды собственного ствола. Полукровка искусственно, силой воли заставляет кровь намертво зафиксироваться в кавернозных телах, буквально запечатывая её внутри и перекрывая протоки плотным барьером из собственного запредельного давления. Он делает это послушно, через колоссальное сопротивление, просто чтобы выполнить приказ Наои и не подвести его. Чосо даже близко не подозревает, что эта вынужденная, противоестественная задержка на самом пороге извержения превращает его кровеносную систему в натянутую до звона тетиву. Он сам, не зная того, утраивает напряжение: когда эта плотина неизбежно рухнет, его финальный оргазм будет в сто раз ярче, мощнее и разрушительнее. На порочном лице Зенина проступает дикий, почти благоговейный восторг. — Умница... какая же ты послушная сука, Камо, — хрипло, с явным одобрением выдыхает Наоя. Он подаётся вперёд и коротко, смачно целует Чосо в искусанные, горячие губы, делясь своим рваным дыханием. Чосо, ослеплённый накатившим давлением, на чистых рефлексах слабо тянет дрожащую руку вверх, к лицу шамана. Его пальцы слепо тянутся к плотной повязке, закрывающей повреждённый глаз Наои. Полукровке отчаянно, до боли хочется сорвать эту преграду, коснуться скрытой кожи и увидеть его лицо полностью. Но Зенин, заметив это движение, реагирует мгновенно. С его безупречной ловкостью он резко уводит голову в сторону, легко уворачиваясь от чужих пальцев, и перехватывает запястье Чосо, с силой вжимая его руку обратно в матрас. Он резко выпрямляется и без промедления возобновляет толчки. Впервые в своей эгоистичной, изнеженной жизни Наоя Зенин осознанно работает не на собственное эго, а на чужое удовольствие. Он выжимает из своего натренированного тела абсолютный максимум, двигаясь на пределе физических возможностей. Наоя ювелирно подстраивает углы каждого вхождения, заставляя свой ствол раз за разом сминать многострадальную простату полукровки, а его свободная ладонь спускается к паху Чосо. Шаман крепко обхватывает натянутый, пульсирующий член и начинает агрессивно, быстро ласкать его спереди руками, помогая преодолеть выстроенный техникой барьер. Зенин делает всё, чтобы Чосо было не просто хорошо, а по-настоящему ахуенно. Он буквально вбивает его в экстаз, ломая чужую выдержку. И от самого факта того, как сильно он выкладывается ради этого парня, как плотно и горячо его принимает чужое нутро, Наоя сам стремительно, на всех парах подлетает к заветной черте. Его собственный пах обжигает сокрушительная волна близости, и сдерживаться больше нет никаких сил. Наоя низко склоняется над ухом Чосо, его ломаный хрип срывается на животный рык. — Всё, Камо... Снимай блокировку. Кончай. Под этим яростным, финальным приказом Чосо наконец отпускает ментальные тиски своей техники. Плотина, удерживающая раскалённую кровь и энергию, с грохотом рушится. Камо выгибается на подушке так сильно, что его позвоночник едва не хрустит, и кончает на собственный живот мощными, густыми толчками, испытывая глубинное, граничащее с обмороком истинное блаженство. Оргазм, усиленный противоестественной задержкой, буквально выжигает его изнутри, и перед глазами взрывается чистая белая вспышка, а из горла вырывается долгий, хриплый стон. В ту же секунду Наоя, окончательно потеряв контроль от этой запредельной узкой хватки, делает несколько последних, судорожных выпадов и с животным рыком кончает глубоко внутрь полукровки, изливаясь до капли. Их синхронный, колоссальный выброс проклятой энергии и гормонов бьёт по пространству. Комната вокруг них резко, со страшным скрежетом и грохотом возвращается к своему исходному состоянию. Серая, уродливая корка барьера на стенах лопается, осыпаясь грязной штукатуркой, и иллюзия идеального гостиничного номера растворяется в воздухе. Вокруг снова проступает реальная, осязаемая разруха заброшенного мотеля: обшарпанные стены, выбитые стёкла и густой запах вековой пыли. — Нашла! — резко, хищно вскрикивает Юки с другого конца комнаты. Цукумо мгновенно засекает остаточный след трусливо удирающей твари, чьё сердце барьера только что было разнесено. Змееподобный Гаруда под потолком издаёт яростный клёкот и мёртвой петлёй срывается в тёмный провал развороченного коридора. Вслед за своим шикигами, на ходу концентрируя звёздную ярость, вихрем уносится и сама хозяйка, оставляя за собой шлейф тяжёлой проклятой энергии. В номере повисает оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, рваным дыханием двух парней. Наоя и Чосо лежат в полумраке, абсолютно обессиленные, и отчаянно пытаются восстановить хоть какую-то ясность сознания после пережитого исступления. Голова Чосо бессильно откинута назад, по бледной коже всё ещё бегут мурашки, а мысли путаются в блаженной, вязкой неге. Зенин, всё ещё тяжело дыша, медленно опускается всем телом на полукровку. Он упирается локтями в матрас по обе стороны от его головы, нависая сверху. Наоя плавно наклоняется ниже и нежно, со вкусом, медленно целует Чосо в искусанные губы. Наоя медленно отстраняется, разрывая долгий, тягучий поцелуй. На его лице сейчас читается редкое, почти умиротворённое спокойствие. Он опускает руку и ласково, едва ощутимо проводит тёплой ладонью по вздымающейся груди Чосо, собирая пальцами капли пота, а затем плавно подаётся назад и выходит из него. Полукровка тихо, облегчённо вздыхает от этого движения и, повернув голову на подушке, слабо, но искренне улыбается магу. Внутренний кипяток его техники окончательно улегся, оставляя после себя лишь приятную, разливающуюся по мышцам истому. Из тёмного коридора доносятся уверенные шаги, и в развороченный номер мотеля возвращается Юки. — Всё, мальчики, расслабьтесь. Проклятие официально уничтожено, — торжественно объявляет она. — Гаруда перекусил эту тварь пополам прямо у чёрного хода. Наоя, уже успевший спустить ноги с кровати, недовольно кривится от её громкого голоса. Он поднимается на ноги и, привычно ворча под нос, принимается брезгливо собирать раскиданную по полу одежду всех троих, отряхивая её от налипшей серой штукатурки. Чосо аккуратно, стараясь не делать резких движений, поднимается с постели. Юки, заметив его перемещение, с ходу подлетает к кровати. Без лишних церемоний она звонко, порывисто целует Чосо в обе щеки, сгребая его в короткое объятие. — Ты просто чудо, Чосо! — ярко расписывает Цукумо, лучась искренней благодарностью. — Какой же ты молодец. Если бы не ты, мы бы этот барьер ещё до утра ковыряли. Только благодаря тебе эта уродливая коробка и пала! Наоя, как раз закончивший сортировать вещи, раздражённо оборачивается на этот приступ нежности. — Слышь, Цукумо, — Зенин недовольно вскидывает брови. — А меня ты поблагодарить, случайно, не хочешь? Вообще-то, это я тут из кожи вон лез. Он делает широкий шаг вперёд и с силой впихивает в руки Юки её же джинсы. Но едва ткань касается её ладоней, Наоя внезапно замирает. До его упрямого, но острого ума мгновенно доходит суть происходящего. На лице Цукумо играет слишком уж довольная, понимающая улыбка. Маг застывает, раздражённо выдыхая сквозь зубы, так как осознаёт, что она делает это специально. Весь этот цирк с поцелуями и полным игнорированием его заслуг — лишь очередной тонкий способ его поддеть. — Слушай, а чё тебе вообще так нравится меня бесить, а? — хмуро спрашивает Наоя, упрямо вскидывая подбородок. — Тебе делать больше нечего, кроме как надо мной издеваться? Юки, ни капли не смутившись, легко и звонко смеётся, закидывая джинсы себе на плечо. — Да брось ты, Наоя, — весело отзывается она, подмигивая ему. — Это просто потому, что ты до безумия забавно бесишься. Грех такую реакцию упускать. Они неторопливо одеваются, стряхивая с ткани въевшуюся пыль барьера, и наконец выходят на улицу. После душного, спёртого полумрака мотеля утренний воздух кажется невероятно чистым и прохладным. Снаружи уже совсем светло, раннее утро окрашивает верхушки деревьев и разбитый асфальт в нежные розовато-золотые тона. Пока вся троица размеренно бредёт по дворе в сторону припаркованного транспорта, Наоя и Юки вовсю, без умолку обсуждают пережитый пиздец. Боевое напряжение окончательно спало, уступив место какому-то шальному, развязному азарту. — Нет, ну ты видела эту тварь? — Наоя раздражённо всплёскивает руками, хотя в его голосе сквозит неприкрытое веселье. — Оно же буквально материализовалось только ради того, чтобы подсмотреть, как я отлизываю! Это было проклятие-куколд, сто процентов. Ему просто жизненно необходимо было посидеть в углу и попускать слюни на чужой трах. Юки громко, от души хохочет, закидывая руки за голову и греясь под лучами утреннего солнца. — Да ладно тебе, Зенин, бери выше! — остроумно парирует она, оборачиваясь к нему на ходу. — Это было классическое проклятие-проститутка. Оно же буквально обслужило Чосо по высшему разряду, выдало ему первоклассную иллюзию твоего смазливого лица, а плату взяло натурой, то есть его же проклятой энергией. Скажи спасибо, что оно тебе в конце счёт за услуги не выставило! — Ага, только этот «сервис» чуть не стоил нам жизней, — фыркает Наоя, но на его губах всё равно проступает самодовольная ухмылка. — В следующий раз, Цукумо, если тебе захочется экзотики, ищи проклятия с более традиционными фетишами. Я не нанимался развлекать вуайеристов из мира духов. — Ой, да ладно, признай, что твоё эго сейчас просто по швам трещит от гордости, — подмигивает Юки. — Твоё лицо использовали как эталон идеального любовника! Ты должен гордиться, что даже проклятые духи особого ранга признают твою неотразимость. Чосо шагает чуть позади них, лениво перебирая ногами и засунув руки в карманы свободных штанов. Он внимательно слушает их громкую, летящую над пустой дорогой перепалку, ловит эти колкие, быстрые фразы и внезапно ловит себя на очень чёткой мысли. Внутри себя он с удивлением замечает, что Наоя и Юки вообще-то чертовски похожи характерами. Оба шумные, невыносимо гордые, обожающие доминировать и подкалывать всех вокруг, но при этом обладающие этой бешеной, притягательной харизмой. Из них получился бы пугающе идеальный дуэт, если бы они прекратили пытаться поубивать друг друга словесно. В этот момент Юки резко оборачивается, а Наоя притормаживает шаг, оба одновременно переводя на него взгляд. — Эй, Чосо, — Юки мягко улыбается, окидывая его оценивающим взором. — Ты как там? Мозги на место встали после всех этих... выкрутасов? Как себя чувствуешь? Наоя тоже косится на него своим единственным открытым глаз, и в этом прищуре, несмотря на всю привычную маску безразличия, проскальзывает вполне реальный интерес к его состоянию. Чосо останавливается, поднимает на них свои спокойные карие глаза и слабо, едва заметно улыбается. — Нормально. Всё уже прошло. — Ну и отлично, — Наоя удовлетворённо хмыкает, уже собираясь открыть водительскую дверцу, но вдруг замирает и оборачивается через плечо. Он окидывает Чосо коротким, изучающим взглядом и, качнув головой в сторону транспорта, вполне обычным, почти будничным тоном спрашивает. — Тебя подвезти? Или сам доберёшься? Юки, которая уже уверенно закинула ногу через сиденье своего припаркованного неподалёку спортивного байка, весело фыркает и указывает ладонью на их транспортные средства. — У тебя богатый выбор, Чосо. Налево пойдёшь — ко мне на мотоцикл попадёшь, направо — в этот пафосный четырёхколёсный гроб Зенина. Выбирай, кто сегодня твой личный водитель. Чосо переводит взгляд с хищного силуэта мотоцикла Юки на низкую, комфортную машину Наои. В его уставшем разуме мгновенно проносится вполне логичная, чисто физиологическая мысль. — Я... поеду на машине, — чуть смущённо отзывается он. Ну... потому что перспектива на полной скорости ловить спиной каждую кочку, прижиматься к Цукумо и трястись на жёстком сиденье мотоцикла после всего того, что только что пережили его несчастные бёдра и ноющий сфинктер, казалась сомнительным удовольствием. Ему сейчас нужно было просто сесть на что-то мягкое и не двигаться ближайший час. Юки понимающе и очень легко смеётся, ни капли не обидевшись на такой выбор. — Справедливо, — соглашается она. Женщина с тихим щелчком отстёгивает свой тяжёлый шлем и берёт его в руки. — Как же мне, блять, хочется помыться после этого склепа. Всё тело чешется от этой грёбаной проклятой пыли и штукатурки. Скорее бы добраться до нормального душа. — О да, тут я с тобой полностью согласен, — Наоя кривится, дёргая ручку и наконец распахивая дверцу машины. Он брезгливо осматривает свои манжеты. — У меня ощущение, что эта серая дрянь у меня даже в трусах осела. Залезай давай, Камо, пока я не передумал работать таксистом. Они коротко прощаются с Юки. Цукумо салютует им шлемом, заводит свой байк, и через секунду её силуэт растворяется в утренней дымке, оставляя за собой лишь отдалённый гул мощного мотора. Чосо аккуратно опускается на переднее пассажирское сиденье машины Наои, со вздохом облегчения отмечая, что кресло здесь действительно мягкое и удобное. Зенин обходит капот, садится за руль и, не глядя на полукровку, заводит двигатель. Машина плавно трогается с места, шурша шинами по заросшему асфальту. — В общем... — Наоя прочищает горло, крепче сжимая пальцами кожаный руль, и упрямо смотрит строго на дорогу перед собой. — Тут в городке неподалёку есть нормальный отель. Не этот клоповник, в котором мы торчали. Я там остановился на время миссии. Поедем туда. Помоешься, отдохнёшь. — Как скажешь, — Чосо отстранённо, тихо соглашается, даже не поворачивая головы. Он просто прислоняется виском к прохладному боковому стеклу и прикрывает глаза, мерно покачиваясь в такт движению автомобиля. По мере того как они удаляются от проклятого мотеля, в салоне повисает плотная, густая тишина, и Наое становится по-настоящему, до зуда под кожей, неловко. Его высокомерие и спесь, которые обычно служили ему надёжным щитом от любых эмоций, сейчас кажутся бесполезным хламом. В его голове крутится один и тот же дурацкий вопрос: как после всего этого пиздеца смотреть Чосо в глаза? Ладно первый раз, там всё списали на барьер и случайность. Но сейчас... Наоя ведь буквально выложился ради него на все сто. Зенин судорожно сглатывает, и от мысли, которая внезапно оформляется в его сознании, ему становится почти страшно. Кажется, этот странный, бледный полукровка с ебанутой техникой реально ему нравится сам по себе. Сам Чосо при этом выглядит абсолютно спокойным. Он просто дико вымотан физически. В отличие от Наои, он рос вне рамок традиций, да и общества в целом. Чосо не обременён этими глупыми социальными барьерами и предрассудками, поэтому для него мир устроен гораздо проще и честнее. Наоя, не выдерживая этой давящей тишины, несколько раз дёргает парприз, меняет поток воздуха в кондиционере и наконец делает неуклюжую попытку завести разговор. — Слышь, Камо... Нам, ну... надо обсудить, что делать дальше. Ну, когда вернёмся. Как мы вообще... — он запинается, подбирая слова, и его уши едва заметно розовеют. — Короче, как мы это всё преподнесём остальным. И что между нами теперь. Чосо медленно открывает глаза, поворачивает голову к Наое и окидывает его усталым взглядом. — А что случилось? — спокойно и искренне отзывается полукровка, пожимая плечами. — Ничего такого. Мы просто переспали, чтобы уничтожить барьер. Это было нужно для миссии. Всё в порядке, Наоя. От такой запредельной, обезоруживающей прямоты Наоя буквально осекается на полуслове. Он даже чуть сильнее давит на тормоз, отчего машина слегка клюет носом. Маг растерянно моргает, уставившись на дорогу, а в его голове в этот момент происходит настоящий системный сбой. Он-то уже успел выстроить в мыслях целую драму, приготовился защищать свою гордость или, наоборот, грубо устанавливать границы, а Чосо просто... назвал вещи своими именами, начисто лишив ситуацию любого пафоса. С одной стороны, Наое должно было стать легче, но с другой — внутри почему-то противно и укололо разочарование. Дорога до отеля тянется в странном, оглушительном молчании. Наоя больше не пытается заводить разговоры, угрюмо вцепившись пальцами в руль и всеми силами изображая предельную концентрацию на дорожных знаках, хотя его мысли по-прежнему хаотично крутятся вокруг безмятежного лица полукровки. Чосо же просто дремлет, окончательно убаюканный ровным тихим шуршанием шин по чистому загородному шоссе. Вскоре машина плавно сворачивает с трассы в небольшой, утопающий в утренней зелени городок и паркуется у аккуратного современного здания гостиницы. Они молча поднимаются на нужный этаж, где Зенин открывает дверь своего просторного, светлого номера. Чосо, вежливо оглядевшись по сторонам, уступает Наое право первого душа, так как маг выглядит настолько взвинченным и дёрганым, что ему холодная вода необходима в первую очередь. Наоя скрывается за дверью ванной комнаты и проводит под ледяными струями добрых двадцать минут, отчаянно пытаясь остудить перегретую голову и смыть с кожи въевшийся запах серой штукатурки. Когда он наконец выходит, обернув полотенце вокруг бёдер, то застаёт Чосо покорно сидящим на стуле. Наоя на секунду замирает, а затем, сообразив, что у полукровки банально нет с собой никаких чистых вещей, молча подходит к своему чемодану. Он небрежно достаёт оттуда просторную светлую футболку и шорты, протягивает этот комплект парню и коротко кивает на дверь ванной. Чосо благодарно принимает мягкую ткань, пахнущую хорошим парфюмом шамана, и скрывается за дверью, оставляя Зенина в блаженном одиночестве посреди залитой солнцем комнаты. Наоя устало падает на край широкой кровати, блаженно вытягивая затёкшие ноги, и тянется к тумбочке за своим телефоном. На экране уже висит свежее уведомление от Юки, присланное буквально пару минут назад. Разблокировав мобильный, шаман натыкается на порцию фирменного, неприкрытого стёба от Цукумо: «Зенин, должна признать, твои познания в женской анатомии и то, как шустро ты сориентировался с Чосо, меня знатно впечатлили. Для изнеженного мальчика ты был реально крут в этом склепе, ставлю твёрдую пятёрку за изобретательность ;)». Наоя недовольно фыркает, но в глубине души его эгоистичное нутро уродливо расправляет плечи от этой скупой похвалы мага особого ранга. Он быстро набирает ответ, не отказывая себе в удовольствии пошло огрызнуться: «Цукумо, если тебе так понравилась моя изобретательность, могла бы не уезжать, я бы и тебе показал пару приёмов, от которых твой Гаруда завязался бы узлом. А если серьёзно — этот блядский цирк должен остаться строго между нами тремя. В официальном отчёте для верхушки я напишу, что мы обнаружили аномальный барьер, скоординировали действия и просто уничтожили проклятие особого ранга стандартными методами. Без подробностей. Ок?». Наоя замирает, глядя на мигающий курсор, и с некоторым напряжением ждёт ответа. Цукумо не заставляет себя ждать, и уже через полминуты на экран прилетает лаконичное, издевательское: «Я подумаю, наследник. Зависит от того, насколько хорошим мальчиком ты будешь на следующих совместных миссиях». Наоя зло швыряет телефон обратно на матрас, мысленно проклиная эту невыносимую женщину, которую совершенно невозможно прижать шантажом или авторитетом его великой фамилии. Из-за приоткрытой двери ванной комнаты тем временем доносится мерный, усыпляющий шум падающей воды, и Зенин невольно переводит взгляд туда, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться странное, липкое тепло, которое он так отчаянно пытался закопать глубоко в подсознание во время поездки в машине. Запредельная прямота Чосо, так легко сбросившего со счетов всё их интимное безумие, одновременно и злила его, и манила с утроенной силой, заставляя упрямого мага осознать: он ни за что не оставит этот ритуал в категории «просто переспали ради миссии». Дверь ванной комнаты наконец тихонько скрипит, и Чосо выходит в залитый утренним солнцем номер. Шорты и просторная светлая футболка сидят на его фигуре свободно, делая его образ домашним и каким-то уязвимым. Полукровка выглядит совершенно обессиленным: его плечи опущены, тёмные влажные пряди волос небрежно раскиданы по плечам, а веки откровенно тяжелеют с каждой секундой, что неудивительно, ведь пережитое истощение и мощный гормональный всплеск окончательно добили его выносливость, неумолимо утягивая в глубокий сон. Чосо едва доходит до широкой кровати и, даже не глядя на застывшего у тумбочки шамана, забирается под мягкое белое одеяло. Он устраивается на самом краю, сворачивается калачиком на боку и отворачивается лицом к огромному окну. Наоя молча провожает его взглядом. Видя, как сильно парня клонит в сон, он бесшумно делает несколько шагов по ковру и плотно задёргивает тяжёлые, светонепроницаемые шторы, мгновенно погружая комнату в приятный, усыпляющий мрак. Затем Зенин лениво подбирает с кресла своё чистое бельё и неторопливо натягивает его. Ему абсолютно нахрен не сдалось стесняться собственной наготы перед этим парнем, уж не после того, как всего пару часов назад Чосо под его сокрушительными толчками бесстыдно орал на весь мотель, выгибаясь на подушках и умоляя войти глубже. Наоя подходит к постели с другой стороны и осторожно опускается на матрас. Кровать мягко прогибается под его весом. Шаман замирает на секунду, вглядываясь в неподвижный силуэт, скрытый под одеялом, и негромко, стараясь говорить как можно спокойнее, спрашивает: — Эй, Камо... Ты как? Как себя чувствуешь? Чосо шевелится под одеялом, глубже зарываясь лицом в прохладную подушку. — Нормально... Немного болит всё изнутри. И мышцы тянет после яда. — его голос звучит тихо и сонно. — Но это пройдёт. Всё хорошо, Наоя. Зенин медленно опускается на бок, устраиваясь на свободной половине матраса прямо за его спиной. В этот момент великий и красноречивый наследник клана, который обычно за словом в карман не лезет, внезапно ловит себя на том, что абсолютно не знает, что сказать. Словно все его привычные колкости и пошлые шутки разом испарились, оставив после себя звенящую пустоту. Гордый маг заметно мнётся, его сердце начинает мелко и нервно стучать в грудную клетку, а пальцы слегка подрагивают. Его упрямое эго отчаянно сопротивляется этой внезапной слабости, но непреодолимое, глубинное влечение к парню, лежащему в паре сантиметров от него, оказывается сильнее предрассудков. Преодолевая внутреннюю неловкость, Наоя двигается ближе, сокращая разделяющее их расстояние до минимума. Он осторожно, плавно протягивает руку вперёд и уверенно, но удивительно бережно обнимает Чосо со спины за талию, прижимаясь горячим телом к чужим лопаткам через одеяло. Чосо от этого собственнического жеста не вздрагивает и не пытается отстраниться, он едва заметно расслабляет плечи, позволяя шаману зафиксировать себя в этих объятиях. Наоя утыкается носом в его затылок, вдыхая свежий запах гостиничного шампуня. Зенин придвигается ещё ближе, наклоняет голову и мягко, со всей скопившейся внутри чувственностью касается губами обнажённой, бледной шеи полукровки. Чосо издаёт тихий, едва слышный вздох, глубже погружаясь в дремоту. Наоя медленно ведёт губами ниже, по линии плеча, скрытого мягкой хлопковой футболкой, оставляя едва ощутимый, невесомый поцелуй на ткани. В комнате пахнет утренней прохладой, кондиционером и чистым бельём. Наоя лежит неподвижно, слушая, как постепенно выравнивается и становится глубоким дыхание Чосо. Ему требуется несколько долгих минут, чтобы окончательно собраться с силами и переступить через собственную гордость. Он слегка сжимает пальцы на его талии, притягивая полукровку к себе ещё плотнее, и хрипло, едва слышным, сорванным шёпотом выговаривает в темноту. — Слышь, Камо... А мы... Может, мы как-нибудь... сможем это повторить? Ну, когда вернёмся. Не ради миссии. Просто так. В номере повисает долгая, томительная пауза, от которой у Наои внутри всё буквально сжимается от глупого, мальчишеского страха услышать отказ. Но Чосо, уже окончательно проваливаясь в объятия сна, лишь едва заметно ведёт плечом под его ладонью и так же тихо, сонно, но удивительно мягко бормочет в подушку. — Может быть, Наоя... Всё может быть. Дай поспать. Зенин замирает, а затем на его лице проступает слабая и облегчённая ухмылка. Он утыкается подбородком в чужое плечо, сильнее зарываясь пальцами в складки одеяла на его животе, и закрывает единственный открытый глаз, убаюканный мерным, спокойным сердцебиением Камо.