—
11 июня 2026 г., 05:44
***
Я хочу, чтобы ты вернулся, Эндрю. Я хочу, чтобы ты вернулся… Я хочу, чтобы ты знал, как я любил тебя. Наши сердца будут биться в один ритм, пальцы сплетутся в один узел, я заключу тебя в свои объятия, я никогда не забуду тебя, я никогда не забуду твой смех, твое милое личико и нежные руки. Я хочу, чтобы ты вернулся, Эндрю. Я хочу, чтобы… ты вернулся… Я хочу, чтобы ты… знал, как я любил тебя… Больше и больше, на моих руках ты, но я знаю, ты исчез вместе с нашими воспоминаниями, но я не дам им исчезнуть и забыться. Я сам хочу забыться в алкоголе. Я выбиваю это из себя, оно становится больше, паразитов становится больше, они в моей плоти. Больше, и больше. Разруби это топором. Сломай их молотком. Спаси меня. Я молчу и я знаю, что лучший способ закончить наши страдания — это чтобы я закончил это сам. Я не противоречил себе, когда говорил, как сильно я любил тебя, сжимая глотку твою в хватке, чем глубже я впиваюсь, тем сильнее я чувствую твое замедленное дыхание. Я хочу быть ближе. Я хочу… вернуть тебя… чтобы ты… знал, что я любил тебя. Тебе тяжело дышать, я отпускаю хватку. Мне не хватает тебя. Я никогда не смогу признать свою вину, ведь ее там и не было, но тихое — прости — вырвется в ту же минуту. Я не знаю, почему я нашел тебя плачущим в том углу, я дал тебе все. Все, что можно. Все, что мог. Почему ты сбежал… Это будет продолжаться, пока я не закончу притворятся, что все в порядке. Ты всегда спрашивал в порядке ли я. Будто хотел услышать обратное. Я понимаю, я заслуживаю смерти и лучше бы меня не существовало, все, что я делаю — бесполезные попытки стать кем-то выше. Мои поэмы, написанные кровью тебе, чернильный запах смешается с моей кровью, на бумаге похоже на грязь. Пожалуйста, услышь меня. Я… хочу, чтобы ты… был рядом… я… любил тебя. Мои руки дрожат, эти коробки бесполезны, если тебя здесь нет. Нужно избавится от тебя самостоятельно, пока ты не избавился от себя сам. Пока ты не избавился от меня. Пока ты не успел уйти до конца, я должен сжечь это, как последний акт завершения наших страданий. И нашей… любви.***
И взяв его в руки, рукоять деревянная, покоцанная и в царапинах прошлого, на мне такие же царапины моих ногтей, спина щиплет тихо, я не чувствую под кофтой. Острие топора, красное, сверкает искрой в темноте, среди света, там где я иду по коридору к тебе. Тяжелые шаги, не тяжелее того, что стало ношей в моих руках. Скрыть чувства, чтобы стены вокруг меня не разрушились, и защитить все, что я однажды создал и то, что ты однажды уничтожил. Когда я доверял тебе, когда ты доверял мне, когда я любил тебя, когда ты… Каждое слово, сказанное мной всегда упоминалось против меня, каждый мой шаг отслеживался, без желания следить за моей безопасностью, но иметь контроль. Я спрашиваю себя в моменты затишья, «может, все не так плохо?», но когда ты возвращаешься с топором… … Нежные бледные руки удерживают рукоять, длинные пальцы сжимают деревянную ее, не отпуская. Во взгляде его искра, а та красная и как кровь, я продолжу повторять, как же я не хочу этого, но смотря вверх на тебя, я не знаю, зачем ты это делаешь со мной. Почему ты делаешь это со мной. Почему я трачу месяца на бытие с тобой. Почему я не могу уйти отсюда. Почему. Почему… почему… разве этого было недостаточно… Но при тебе я не разрыдаюсь. … Веревки крепко сжимают запястья рук Эндрю за спиной, оставляя красные следы при любой попытке двинуться. Перестав извиваться, как уставшая птица в клетке, взгляд опустился в пол, в ожидании палача. Палач, чей плач не будет слышен, что потерял себя внутри себя и тех стен, что построил. Стены рушатся, ты должен сломать стены до того, как они сломаются сами, но только чтобы построить новые — прочнее. И загорится же светлая, блекло белая лампа, да будет сверкать над этим телом, что не имеет души в глазах второго. Его механизм видит первого как предмет, как оружие, как то, что можно использовать в своих целях. И не сыскать тебе прощения, даже при том, что ты не ты, ты создал себя, ты перестроил себя, ты уничтожил себя и сжег, только вот… обжегся. Глубоко. Из тени кромешной выходит Айван, держа в руках топор, пустыми глазами смотря в глаза кодера, чьи руки, как главное оружие, заключены за спиной, словно заложник своих же сопротивлений и злости. Дай волю чувствам, дай волю словам, дай волю травмам, что ты вырезал из себя и уже не помнишь, дай волю всем частям своего гнилого разума и вылей каждую каплю крови на холст безымянного проекта, который ты тоже бросишь уже завтра. Некогда закрытые глаза наконец открылись, подняв взор свой никому не нужный, смотрит в глаза тому, кто и устроил это. Не нужно было отказывать… не нужно было лезть. «Я всегда работал один»… Значит и умрешь ты… один. Вскидывает топор в легких руках, но в сильной хватке. В зрачках пунцовый блеск, пронизывающий душу иглой, уже не касаясь плоти. Взмах, с такой же болью. Треск. Хруст черепа, рот приоткрылся, глаза безжизненно уставились на всегдашнее бледное лицо Айвана, на котором не двинулся ни один нерв. Кровь хлынула после второго удара немного слабее, чем после первого. Отобразилась краской на кофте, оставляя мокрые следы, как плевок на бумаге. Он опустил взгляд на руки, что также держали топор в руках. Мало. Замахнулся, но пальцы дрогнули. Удар. Треск. Череп окончательно сломался, куски костей, словно опавшие стекла, пали на пол. Единственный источник света—белая лампочка—был вполне достаточным для того, чтобы разглядеть поломанный черепной каркас, словно под хирургической лампой, выполняя лоботомию, он замахнулся еще раз. Руки писателя, что отточено держали в ловких пальцах карандаш или чернильную ручку, сейчас поднимали наследие отца, вознося над головой и в третий раз ударяя в, уже хрупкий, череп Эндрю. Липкая кровь смешалась с частями каркаса, распавшегося, как стены вокруг него, что он так пытался выстроить вокруг себя, но не смог. Оболочка вскрылась после очередного удара, когда лезвие топора раздробило последнюю защиту, открывая вид на кусочек еще нетронутого мозга. Трещины расплылись вокруг него, обнажая липкий орган. Очередной, уже четвертый замах отправил удар в церебрум, пробивая почти по середине и разделяя две половинки. Серое вещество быстро плеснуло, нейроны разрушались под орудием, совсем для того не предназначенным. Аксоны, что соединяли части мозга, поспешили разорваться на пятый удар. Липидный орган превратился в мягкую нейронную кашу. Айван выдохнул, смотря на раздробленный мозг в уничтоженной черепной коробке Эндрю. Руки вздрогнули, он отбросил топор в сторону и пал на колени перед, уже без шансов, мертвым возлюбленным. И каждая капля крови, каждый кусок костной части, прежде аккуратные черты лица превратились в то, на что смотреть будет больно. Но не для таких как Айван. … Инстинктивно, больше из желания, холодные пальцы коснулись цитриновой кожи Эндрю, проводя кончиками пальцев и кладя в ладонь его мягкую щеку. Большой пальц провел по засохшим губам и он приблизился, сократив дистанцию между собой и ликом любимого. Медленно коснулся губами его губ. Горькие слезы текли по щекам первого, смешиваясь с кровью второго. Безответный поцелуй продолжался минуту, он остановился, застыл на месте, пробуя на вкус его всего и целого, пока он еще не разрушен его же руками до конца. Айван отстранился и всхлипнул, не сумев даже сам себе объяснить, что с ним происходит. Впился в его шею ногтями, снова вжался в губы, в щеку, в висок… оставил еще поцелуй на раздробленной макушке, чувствуя как липкая смесь из крови и веществ смешивается на его лабиях, слизнул языком, попробовал. И… он был горьким, запах металлическим. Но приятным. Это безумие, это объединение, каждый кусок, отломленный от тебя, отобранный мной. Отдай мне всего себя, позволь мне забрать это — каждый кусок, каждую часть этого механизма, каждую часть, без исключений, в моих руках. Осторожно собирая и разбирая тебя снова, ломая и перестраивая, вырезая и сшивая, удушая и проводя кислород снова, перекрывая и воспроизводя. … Он отпустил его. Положил руки на плечи, не сводя взгляда с лица. Лоб ко лбу, как в то время, когда все было хорошо и не приходилось драться и выживать. Однажды это изменится, но мне придется забрать это быстрее, чем это сделаешь ты. И ты уйдешь, и ты заберешь у меня все, но я отберу это, уничтожу и уничтожу себя, уничтожу их всех, всех вокруг себя, уничтожу каждый кусок, отрежу тебя как узел от своей нити, но ты вернешься и склеишься, и ты вернешься, ты обязательно вернешься, но меня уже не будет. Руки провели вниз, сами собой обняли холодный труп. Айван уткнулся носом в шею Эндрю, снова пытаясь почувствовать его тепло рядом, его душу, его плоть, рядом. Кровь замедлялась и сворачивалась, запах смешивался, непонятный, но родной, в любом случае близкий. Ближе всего. Всего, в этом тупом мире вокруг и около, в дали и в близи. Только это тело, только это сердцебиение, что уже никогда не вернется. Айван прижался к его шее губами, оставляя нежный поцелуй, спускаясь ниже, осторожно, словно касаясь хрустальной куклы. Прижался грудью к его, отстранился от объятий, оставляя еще несколько коротких поцелуев. Замолк, не произнеся ни звука. Молча уткнулся в изгиб его шеи и всхлипнул, сжимаясь внутри, с горечью в горле и колкостью в груди. Пальцы впились в спину, ребра словно хрустнули. Медленно, он отпустил, но снова прижал к себе, не хотя упускать его уже никогда, но не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Отстранился, все же посмотрел на его лик снова, провел рукой по щеке и зарыдал, уже не в силах сдерживать слезы. Обнял снова, пальцы закопаны в волосы, он холодный. И только всхлипы, мольбы и тихие недосказанные слова, заглушенные в объятьях. … Айван открыл глаза и встрепенулся. Оглянулся, осмотрелся вокруг. Пустота. Никого нет и не было. Топор лежал в стороне, край стола около ножки был раздроблен после прошлых ударов. Он провел рукой по своей щеке, убирая слезы. Этого не было. Я хочу, чтобы ты вернулся, Эндрю. Я хочу, чтобы ты вернулся… Я хочу, чтобы ты знал, как я любил тебя.
